Рассказы о жизни домовой ведьмы Хионии Мэклай

Глава: Колледж, письма и Маркус

После школы магии Хиония поступила в колледж, где наконец-то могла заниматься тем, к чему лежала душа, — углублённо изучать искусство зелий и бытовую магию. Здесь её дар домашней ведьмы раскрывался по-новому: не как что-то скромное и «негромкое», а как сложная, тонкая наука. Она училась видеть в каждой травинке её историю, в каждом порошке — потенциал, в каждой капле настоя — баланс, который легко нарушить одним неверным движением.

Учёба давалась тяжело, но теперь это была приятная тяжесть — та, что приходит, когда делаешь своё. В колледже Хиония впервые почувствовала, что она не «та, которая старается не отставать», а та, у кого есть свой особенный взгляд. Преподаватели отмечали её интуицию: она редко ошибалась в пропорциях, будто чувствовала, как ингредиенты хотят соединиться. А ещё у неё была редкая способность: она могла по запаху настоя почти безошибочно сказать, на каком этапе он сбился, и тут же предложить, как это исправить.

Именно в колледже она нашла тех самых друзей, с которыми потом поддерживала связь долгие годы. Была Лисса — острая на язык, но бесконечно преданная, она вечно таскала с собой стопку книг по алхимии и спорила с преподавателями так, будто от этого зависела судьба мира. Был Тео, тихий парень с вечно испачканными чернилами пальцами, который знал наизусть все старинные рецепты и мог часами рассказывать про историю трав. И была Мира — нет, не тётя, а однокурсница с таким же именем, весёлая, шумная, всегда готовая подставить плечо, если очередной настой взрывался прямо над котлом. Они стали её опорой: вместе зубрили, вместе варили, вместе прятались от строгого мастера зелий, когда что-то шло не так. И даже спустя годы, когда жизнь развела их по разным городам и разным дорогам, они всё равно находили время писать друг другу, делиться новостями, а иногда и просто присылать друг другу сухие веточки или крошечные скляночки с чем-то «на удачу».

Пока Хиония училась, она успела познакомиться и с парнем, с которым поначалу всё казалось многообещающим. Его звали Эдан, он был из семьи магов-алхимиков, умел красиво говорить и знал, как подать себя. Но очень быстро стало ясно, что ему нужна не Хиония, а её образ: тихая, старательная, «правильная» девушка, которая будет красиво стоять рядом и не спорить. А Хиония спорить умела, и молчать, когда было не по душе, — нет. Их отношения рассыпались тихо, без громких сцен, скорее от усталости друг от друга, чем от какой-то большой драмы. И Хиония вздохнула с облегчением: ей хотелось, чтобы рядом был кто-то, кто видит её настоящую, а не картинку.

А потом в её жизни появились письма. Всё началось с объявления в газете для магов: «Ищу собеседника для переписки. Интересы: история, редкие травы, старые легенды. Без спешки, без ожиданий». Хиония долго смотрела на эти строчки, будто они были заклинанием, которое нужно правильно прочитать. Потом взяла перо, бумагу, капнула на край листа каплю лавандового масла — так ей казалось, что письмо будет «пахнуть» ею, — и написала первое письмо.

Они переписывались долго. Сначала осторожно, по чуть-чуть: он рассказывал про лекции на факультете Истрии, про пыльные архивы, про то, как однажды нашёл в старой книге пометку на полях, сделанную чьей-то дрожащей рукой. Хиония отвечала про свои котлы, про травы, про то, как сложно бывает удержать баланс в зелье, когда кажется, что все ингредиенты против тебя. Постепенно письма становились длиннее, откровеннее. Он делился тем, что не рассказывал никому: как ему бывает тяжело от того, что он не владеет магией так, как другие, как иногда чувствует себя чужим среди магов, хотя и живёт в этом мире. А она рассказывала про бабушку, про тётю Миру, про то, как ей важно, чтобы магия была не про силу, а про заботу.

И в какой-то момент они поняли, что уже не могут обходиться без этих писем. И решили, что пора увидеться вживую.

Им назначили встречу в маленьком кафе на окраине города, где пахло корицей и старым деревом. Хиония пришла первой, села у окна, теребила край шарфа и всё время поглядывала на дверь. Когда вошёл Маркус, она сразу его узнала — не по описанию, а по тому, как он двигался: уверенно, но будто немного настороженно, как человек, который привык быть начеку. Он был красным тёмным эльфом с розовыми крыльями — не огромными, а аккуратными, полупрозрачными, которые он слегка прижимал к спине, будто старался не мешать ими окружающим. В нём чувствовалась сила, но не та, что бросается в глаза, а внутренняя, собранная.

Он улыбнулся, когда увидел её, и эта улыбка сразу сняла напряжение. Они говорили долго: про письма, про учёбу, про мелочи, которые другим казались незначительными, а для них были самыми важными. Оказалось, что Маркус старше Хионии на три года, учится в Институте на факультете Истрии и магией в привычном смысле не владеет. Но у него был свой дар — некромантический. Он умел призывать мёртвые души и отдавать им чёткие команды. Это не было мрачным театром теней и не имело ничего общего с пугающими ритуалами: для Маркуса это был строгий, почти научный процесс, требующий железной концентрации и точного слова. Он не стремился повелевать прошлым — он просил у него помощи, и делал это с уважением, понимая, что каждая вызванная душа — это не инструмент, а свидетель, которому нужно дать ясную задачу и вовремя отпустить.

Их отношения с самого начала были неровными. То они спорили до хрипоты — он считал, что история важнее практики, она доказывала, что без практики история остаётся просто словами. То вдруг находили какой-то общий ритм и могли говорить часами, не замечая, как летит время. То ссорились из-за мелочей, а потом он присылал ей маленький букетик сухих трав с запиской: «Прости. Ты была права». Или она варила ему особое зелье от усталости и оставляла у дверей его общежития, зная, что он вернётся поздно и будет нуждаться в тепле.

Однажды Хиония увидела, как Маркус использует свой дар: в старом архиве, когда нужно было срочно найти одну строчку в полуистлевшем документе, он призвал тень архивариуса, который когда-то хранил эти бумаги. Тень появилась тихо, без вспышек и грохота, ответила на вопрос ровным голосом, а потом растворилась, будто её и не было. Хиония тогда не вздрогнула и не отшатнулась — она просто посмотрела на Маркуса и сказала: «Теперь я понимаю, почему ты так любишь историю. Ты умеешь её слышать». Он улыбнулся и ответил: «А ты умеешь её согревать. Это не хуже».

Это была любовь, которая то вспыхивала, то затихала, но никогда не исчезала совсем. В ней было много шероховатостей, много несогласий, но и много настоящего: умение слышать друг друга даже тогда, когда они говорили на разных языках. И именно эта неровность, эта искренность и делала их связь такой крепкой — такой, что, несмотря на все ссоры и споры, они продолжали идти вперёд, иногда рядом, иногда чуть поодаль, но всегда в одном направлении.

Глава: Фронт, возвращение и перелом

Время шло, и их отношения продолжали жить своей неровной жизнью — то вспыхивая теплом, то остывая в молчании. Они ссорились из‑за пустяков: из‑за того, что Маркус слишком много времени проводил в архивах, а Хиония злилась, что он «живёт в прошлом»; из‑за того, что Хиония вечно опаздывала, потому что не могла уйти, пока не доведёт зелье до нужной прозрачности, а Маркус считал, что «точность — это уважение к человеку». Но потом они мирились: шли в маленькое кафе у старого моста, где подавали горячий шоколад с корицей, или в театр, где на сцене разыгрывали истории про героев, которым всё удавалось слишком легко, и они тихо смеялись над этим.

Для Хионии эти походы были не просто развлечениями. В театре она училась видеть, как люди прячут настоящие чувства за красивыми словами, и это помогало ей лучше понимать собственные эмоции. А в кафе, когда Маркус наконец откладывал свои конспекты и смотрел на неё по‑настоящему, без спешки, она чувствовала, что её видят. И этого хватало, чтобы снова поверить: несмотря на все углы и шероховатости, между ними есть что‑то настоящее.

Тем временем приближался её выпуск. В колледже она уже не была той робкой девочкой, которая боялась, что её дар сочтут слишком «бытовым». Теперь она знала цену своей магии: её зелья спасали от бессонницы, снимали усталость, возвращали силы тем, кто их почти потерял. На выпускном экзамене она приготовила сложный настой для восстановления энергии — не громкий, не сверкающий, но такой, что мастер, попробовав каплю, кивнул и тихо сказал: «Вот это и есть настоящая сила — та, что не кричит, а держит».

А потом пришла повестка. Маркуса призвали на фронт.

Это был тяжёлый удар. Мир будто стал тише и холоднее, а воздух — гуще, будто каждое слово теперь приходилось проталкивать сквозь невидимую преграду. Хиония не плакала при нём — она знала, что Маркусу важно уходить, зная, что дома всё в порядке. Но когда он ушёл, слёзы пришли сами, тихие и упрямые, и она прятала их, уткнувшись в старый плед, который когда‑то связала бабушка.

Он писал письма — короткие, сдержанные, но в каждом было что‑то, что согревало: описание рассвета над окопами, запах сырой земли и далёкого дыма, случайную шутку про то, как один солдат пытался сварить кофе на походном огне и чуть не устроил пожар. Хиония отвечала ему длинными письмами, полными бытовых мелочей: про то, как взорвался очередной котёл, про Лиссу, которая опять спорила с преподавателем, про запах трав, который теперь казался ей особенно родным, потому что напоминал о доме. Она вкладывала в письма сухие лепестки лаванды — чтобы он мог вдохнуть и на секунду представить, что рядом есть тепло.

Несколько раз она ездила к нему. Это были короткие, вымученные встречи на линии фронта, в прифронтовых городках, где всё было серым, будто свет выцвел. Они сидели на скамейке у полуразрушенного дома, держались за руки так крепко, будто боялись, что если отпустят, то мир их разъединит. Говорили о пустяках: о том, как пахнет дождь, о том, что в детстве Маркус боялся темноты, а теперь темнота стала его привычным спутником. И в эти моменты тишина между ними была не пустой, а наполненной.

Позже Маркус рассказывал ей: «Некоторые ребята прямо завидовали. Говорили: не ко всем приезжают. Не все помнят, что ты живой, а не просто номер в донесении». Хиония слушала и не знала, плакать ей или гордиться. Она просто кивала и шептала: «Я буду приезжать. Сколько смогу».

Когда Маркус вернулся, город будто вздохнул. Он пришёл домой уставшим, похудевшим, с тенью чего‑то тяжёлого в глазах, но всё ещё узнаваемым — тем самым Маркусом, который мог спорить до хрипоты, а потом принести букетик сухих трав с запиской: «Прости. Ты была права».

Сначала всё казалось, что теперь‑то всё наладится. Они снова ходили по кафе, снова сидели в театре, но теперь в этих прогулках было что‑то неловкое, будто они примеряли старую одежду, которая стала мала. Их ссоры стали чаще и злее, а примирения — короче. За три месяца их отношения будто стёрлись до тонкой, почти невидимой нити, которая вот‑вот должна была порваться.

Хиония чувствовала это особенно остро. Её дар, её сила домашней ведьмы, которая всегда была связана с заботой и вниманием к деталям, теперь буквально кричала о переменах в её теле. Она замечала странные вещи: травы, которые раньше пахли просто травами, теперь отдавали чем‑то новым, незнакомым; зелья, которые она готовила, вели себя иначе — будто в них появлялся какой‑то дополнительный слой силы. Она списывала это на усталость, на стресс, на то, что мир после фронта стал другим. Но сила не умолкала.

В какой‑то момент она поняла, что больше не может делать вид, что всё в порядке. Они с Маркусом встретились в их любимом кафе, но вместо привычного тепла между ними висела неловкость, тяжёлая и колючая. Хиония смотрела на чашку перед собой и понимала, что должна сказать то, что давно назревало.

— Маркус, — тихо начала она, — я думаю, нам стоит разойтись. У нас не получается. Мы оба стараемся, но… это не работает.

Маркус замер, будто слова ударили его физически. Он смотрел на неё долго, будто пытался найти в её лице что‑то, что опровергнет сказанное. Потом кивнул, медленно, как человек, который принимает неизбежное.

— Ты права, — сказал он наконец. — Мы пытаемся идти в одном направлении, но шагаем вразнобой.

Они разошлись тихо, без криков и обвинений, но от этой тишины было больнее, чем от любой ссоры.

А через несколько дней Хиония узнала правду. Сила больше не намекала — она заявила об этом прямо. Тётя Мира, которая давно замечала перемены в племяннице, мягко спросила:

— Хио, ты в порядке? Ты какая‑то… другая.

Хиония хотела отмахнуться, сказать, что просто устала, но слова застряли в горле. Вместо этого она вдруг заплакала — тихо, без всхлипов, просто слёзы покатились сами. Тётя обняла её, прижала к себе, и в этом объятии было столько тепла, что Хиония наконец смогла выдохнуть правду:

— Я беременна.

Мира замерла на мгновение, а потом улыбнулась — так, будто услышала не новость, а обещание чего‑то хорошего.

— Ну что ж, — сказала она спокойно, будто это было самое естественное в мире. — Значит, будем делать. Вместе. Ты не одна.

Хиония кивнула, всё ещё не до конца веря в происходящее.

Она должна была рассказать Маркусу. Это было неизбежно. Они встретились снова — на этот раз не в кафе, а на набережной, где ветер гулял между домами и гнал по воде мелкую рябь. Хиония стояла, кутаясь в шарф, и собирала слова, которые никак не хотели складываться в ровные предложения.

— Маркус, — начала она, и голос её дрогнул. — Я… я беременна.

На мгновение мир будто остановился. Маркус смотрел на неё, и в его глазах сменялись эмоции: шок, растерянность, а потом — что‑то тёплое, глубокое, похожее на радость, которую он ещё не решался назвать.

— Правда? — спросил он тихо, будто боялся спугнуть эту новость.

— Правда, — ответила Хиония, и впервые за долгое время почувствовала, что говорит не одну правду, а сразу две: и о ребёнке, и о том, что, несмотря на всё, между ними осталось что‑то важное.

Маркус шагнул к ней и обнял — крепко, но осторожно, будто она была чем‑то хрупким и бесконечно ценным.

— Прости, что у нас не получилось, — прошептал он. — Но это… это ведь тоже часть нас. И я хочу быть здесь. Если ты позволишь.

Хиония прижалась к нему, чувствуя, как ветер треплет волосы, а мир снова становится чуть светлее.

— Позволю, — сказала она. — Но мы начнём заново. Не как раньше. А по‑другому.

Глава: Снег на свадьбе

К тому времени Хиония уже была знакома с родителями Маркуса — и знакомство это вышло таким ярким, что Маркус до сих пор припоминал его с хитрой улыбкой. Это случилось почти в самом начале их отношений, на пятом месяце, а Маркус, будто не замечая её волнения, просто взял и привёл её к семье.

— Мам, пап, это Хиония, — сказал он буднично, словно представлял им не будущую жену, а просто подругу, забежавшую на чашку чая.

А Хиония в тот момент будто потеряла голос. Она стояла, сжимала в пальцах край шарфа, пыталась улыбнуться, но улыбка выходила кривой, и вообще казалось, что все слова разом выветрились из головы. Она только и смогла выдавить: «Здравствуйте…» — и тут же покраснела так, что, наверное, даже кончики ушей стали пунцовыми.

Мама Маркуса, вовсе не строгая, а на удивление молодая и живая женщина, вдруг рассмеялась — не насмешливо, а по-доброму, искренне. На ней был тёплый вязаный жилет поверх простой рубашки, а в волосах, тёмных с лёгкой проседью, запуталась крошечная игрушка — что-то вроде тряпичного дракончика. Позже Хиония узнала, что это подарок младшего сына: он сделал его на уроке рукоделия и теперь требовал, чтобы мама носила «для защиты».

— Ну, раз здороваешься, значит, не призрак, — сказала она и потянулась за чайником. — Садись. Сейчас мы тебя чаем отогреем, а то ты дрожишь, будто на улице метель, а не середина лета.

Оказалось, что мама Маркуса родила третьего сына совсем недавно — мальчику к тому моменту едва исполнилось два года, и он то и дело врывался в комнату, хватал мамину руку и тянул к очередной «важной» находке: то к камешку, то к сломанной веточке, которую он гордо называл «мечом». Рядом носились старшие братья — один вечно что-то конструировал из кубиков, второй пытался всем раздавать приказы, будто он тут главный.

А папа Маркуса — молчаливый, крепкий, с тёмными крыльями, которые он держал сложенными за спиной, — встал из-за стола, подошёл к Хионии, внимательно посмотрел на неё своими тёмными глазами, а потом вдруг обнял. Крепко, но без напора — так, как обнимают тех, кто сейчас дрожит не от холода, а от волнения, и кому нужно просто почувствовать, что мир не рушится.

— Всё хорошо, — тихо сказал он, едва слышно, будто не для всех, а только для неё. — Ты теперь с нами.

Хиония на секунду прижалась к его плечу, вдохнула запах дерева и дыма — казалось, от него всегда пахло мастерской, где он что-то чинил, строгал, собирал, — и вдруг почувствовала, как напряжение уходит, будто кто-то осторожно разжал пальцы, сжимавшие её изнутри.

Потом он ненадолго отошёл — к младшему сыну, который вдруг расплакался, потому что его «меч» укатился под шкаф. Папа присел на корточки, спокойно, без суеты, достал веточку, отряхнул и протянул мальчику. Тот тут же перестал плакать, важно кивнул и побежал дальше, размахивая своим сокровищем. А папа ещё секунду постоял, проследив за ним взглядом, и вернулся к столу — такой же спокойный, будто ничего особенного и не произошло. Но Хиония поняла: для него это и было особенным. Для него это и была забота.

В доме царил весёлый хаос, и именно в нём она неожиданно почувствовала себя спокойнее: здесь не ждали безупречности, здесь хватало места и для неловкости, и для тишины, и для смеха.

И когда Маркуса призвали на фронт, к нему поехала вся семья: мама, папа и трое братьев, от мала до велика. Хиония ехала вместе с ними. Это было странное путешествие — в поезде, который грохотал по стёртым рельсам на восток, в вагоне, где пахло углём и чужой тревогой. Мама Маркуса всю дорогу тихо что-то шила, папа сидел неподвижно, поглядывая в окно, а младшие братья то и дело начинали возиться, и их мама осаживала коротким: «Тише, не сейчас».

Они сняли маленький домик на окраине прифронтового городка, где все жили впритык, но никто не жаловался. Мама варила суп из того, что удавалось достать, папа чинил всё, что ломалось, мальчишки носились по двору, а Хиония и мама Маркуса по вечерам сидели у окна, глядя на тусклый свет фонаря и разговаривая обо всём на свете, лишь бы не молчать.

Встречи с Маркусом были короткими, вырванными у войны, и каждая из них стоила той долгой дороги. Они сидели на скамейке у полуразрушенного дома, держались за руки так крепко, будто боялись, что если отпустят, то мир их разъединит. А вокруг — вся его семья, которая приехала за ним.

Позже Маркус рассказывал ей: «Некоторые ребята прямо завидовали. Не то что девушке — тому, что у тебя за спиной стоит вся семья. Не ко всем приезжали. Не все помнят, что ты живой, а не просто номер в донесении».

Так что к моменту свадьбы Хиония знала родителей Маркуса не по рассказам, а по совместным бессонным ночам, по запаху травяного чая, по молчаливым кивкам его отца и по тому, как его мама умела одним спокойным словом снять любую тревогу.

Пять месяцев пролетели стремительно. И вот наступил день свадьбы — 14 ноября, начало зимы. В городе пошёл первый снег: крупные, неторопливые хлопья кружились в воздухе, оседали на крышах, на плечах прохожих, на ветках голых деревьев. Казалось, город сам решил украсить этот день.

Хиония стояла перед зеркалом в маленькой комнатке над трактиром, где готовились к церемонии, и чувствовала, что радость в ней смешивается с неловкостью. Платье сидело хорошо, подчёркивая её изменившуюся фигуру, но не стесняя, и тётя Мира сама подобрала к нему шаль с тонкой вязкой — ту самую, которую когда-то начала вязать бабушка. Хиония провела пальцами по узору, будто пытаясь почувствовать сквозь него тепло тех рук, что когда-то держали спицы.

Но лицо… Лицо её подводило. Кожа покрылась мелкими высыпаниями, и хотя мастерица, помогавшая с образом, старательно замазала их, Хиония всё равно видела каждый прыщик, каждую неровность. Ей казалось, что все гости будут смотреть только на это, что её «неидеальность» затмит и платье, и снег, и сам праздник.

— Ты прекрасна, — тихо сказала тётя Мира, подходя сзади и кладя руки ей на плечи. — Ты сегодня не просто красивая. Ты настоящая. А это куда важнее.

Хиония попыталась улыбнуться, и улыбка получилась не слишком уверенной, но искренней.

Церемония прошла просто, без лишней пышности, но с теплом. Родители Маркуса стояли рядом: мама — с влажными глазами и гордой улыбкой, папа — неподвижный, как скала. И когда Хиония сказала «да», он едва заметно кивнул, а потом, не говоря ни слова, подошёл и снова её обнял — так же крепко и спокойно, как в тот самый первый день. И в этом объятии было всё: и принятие, и защита, и молчаливое обещание: «Ты теперь наша».

После церемонии они гуляли по городу и по парку. Снег всё шёл, и парк будто замер в этой белой тишине. Хиония и Маркус шли рядом, держась за руки, и даже её неловкость постепенно растворялась в этом спокойном дне.

Потом они поехали в дорогой трактир, где уже ждали гости — около сотни человек: друзья Хионии из колледжа, однокурсники Маркуса, его преподаватели, родственники, знакомые, люди, которые были рядом в тяжёлые времена. Столы ломились от угощений, в воздухе витал запах пряностей и горячего хлеба, а в зале было шумно, весело и по-домашнему уютно. Младшие братья Маркуса носились между столами, пока папа не усадил их одним строгим взглядом, а мама Маркуса только улыбалась и качала головой.

Когда первый подъём эмоций немного стих, в углу зала зазвучала музыка. Её отец, немного смущённый, но решительный, сел за имитацию клавишных — незатейливый инструмент, который он сам когда-то собрал из старых деталей, но который умел выдавать удивительно тёплый, живой звук. Он сыграл несколько пробных нот, будто проверяя, не забыла ли комната, как слушать музыку, а потом начал мелодию — простую, но такую, что сразу становилось ясно: она написана не для того, чтобы удивлять, а для того, чтобы согревать.

Под эту музыку Хиония и Маркус вышли в центр зала и начали свой первый танец как супруги. Они не были лучшими танцорами, и порой сбивались с ритма, но им и не нужно было быть безупречными. Им нужно было просто быть рядом, чувствовать, как их шаги совпадают, пусть и не всегда, и как смех проскальзывает между фразами мелодии. Маркус чуть наклонялся к Хионии и шептал что-то, от чего она смеялась и тут же пыталась сделать серьёзное лицо, но оно тут же снова расплывалось в улыбке.

А потом, в какой-то момент, когда мелодия стала чуть медленнее и будто глубже, Хионии вдруг захотелось снять вуаль. Не потому, что она мешала, а потому, что в ней было что-то от прощания с прошлым, и ей захотелось не прятать это прощание, а сделать его общим. Она аккуратно сняла вуаль, подошла к группе незамужних девушек — к Лиссе, Мире и другим подругам, чьи глаза светились от счастья за неё, — и протянула им вуаль, а потом взяла за руки и повела в круг.

Это вышло не как заранее отрепетированный ритуал, а как порыв, который тут же подхватили все вокруг. Девушки закружились в лёгком, весёлом танце, передавая вуаль друг другу, словно символ: «Я была такой, теперь ты будь счастлива, а я пойду дальше». Для Хионии это был не отказ от девичьей жизни, а способ поделиться её теплом с теми, кто ещё стоял на пороге.

Лисса, поймав вуаль, приложила её к сердцу и крикнула сквозь смех:

— Обещаю, я буду такой же счастливой, как ты! Ну, или хотя бы буду пытаться!

Все рассмеялись, и в этом смехе было столько света, что даже самые тёмные углы зала будто стали ярче.

Тосты звучали один за другим, кто-то рассказывал истории, кто-то смеялся, кто-то украдкой вытирал слёзы. Мама Маркуса подошла к Хионии, обняла её и тихо сказала:

— Теперь ты часть нашей семьи. И я рада, что мой сын нашёл кого-то, кто не боится быть настоящей. Особенно когда кажется, что всё идёт не так. У меня после третьего сына кожа вообще отказывалась слушаться, так что я тебя очень хорошо понимаю.

Хиония вдруг рассмеялась, и этот смех стёр последние остатки неловкости.

Вечером, когда гости начали расходиться, молодые поднялись в свой номер. За окном всё ещё падал снег, укрывая город белой пеленой, а внутри было тепло и тихо. Хиония подошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу и наконец-то выдохнула.

— Знаешь, — тихо сказала она, оборачиваясь к Маркусу, — сегодня я сначала думала, что всё не так. Что я не такая, какой должна быть в этот день. А потом поняла… этот день и не должен быть идеальным. Он должен быть нашим.

Маркус подошёл, обнял её, прижал к себе, и она почувствовала, как уходит последняя тревога.

— Он и есть наш, — прошептал он. — И я люблю его за это. За снег, за смех, за то, что ты рядом. Даже когда тебе кажется, что что-то не так. Особенно тогда.