Не твоя роль

Глава 5

Первая неделя в Мапхо была похожа на затяжной, упоительный медовый месяц с самой собой. Я обустраивала свою новую студию, самозабвенно расставляя тяжелые тома словарей по белоснежным полкам и до мурашек наслаждаясь тем, как щедрое утреннее сеульское солнце заливает светлый паркетный пол. Господин Пак, верный своей манере ковать железо пока горячо, сразу же завалил меня работой, и я с головой ушла в перевод первого романа, теряя счет часам.

В самый первый вечер, едва подписав документы с риелтором и заперев за ней дверь, я осталась один на один с пустой квартирой. Из мебели здесь были только огромный мягкий диван да кровать в спальне, оставшиеся от «предыдущего экспата». После моего сообщения Эрику с адресом и коротким списком того, что нужно прямо сейчас, чтобы просто дожить до утра, уже через сорок минут на пороге вырос курьер с колоссальными пакетами. Там была готовая горячая еда, упаковки чистой воды, средства для гигиены, стирки, капсулы для кофемашины — всё, что я люблю, вплоть до правильного экстра-черного кофе. Помню, я тогда цинично подумала, что иметь богатого и влиятельного знакомого в Сеуле — это чертовски удобная опция.

В ту самую первую ночь на новом месте мне совершенно не спалось. Сказался сумасшедший джетлаг и перевозбуждение от переезда. Часа в три ночи, устав ворочаться на чужих простынях, я взяла ноутбук, устроилась на диване в гостиной и с головой ушла в онлайн-шопинг. От бессонницы я азартно составляла огромный список мебели и интерьерных безделушек, лихорадочно переключаясь между сайтами Ikea и Zara Home. Мне нужно было всё: от рабочего стола и ламп до ароматических свечей. Ближе к пяти утра я скинула этот необъятный список Эрику в чат с шутливой припиской: «Мой райдер для завоевания Сеула» — и наконец заснула.

Его помощник и правда оказался быстр, точен и бесшумен, как молния. Когда я открыла глаза в районе десяти утра, весь мой ночной список со стопроцентным попаданием уже был выкуплен и доставлен к моим дверям. Настоящий логистический фокус.

Поэтому вечер и ночь второго дня превратились в мой личный мебельный квест. Я собирала минималистичный рабочий стол из Икеи, крутя шестигранным ключом шурупы и мелкими глотками попивая обжигающе холодное пиво из жестяной банки, купленной в круглосуточном магазинчике на углу. Вокруг высились картонные коробки, пахло новой мебелью, свечами с ароматом ванили из Zara Home и чистой, никем не замутненной свободой. Когда глубокой ночью с мебелью было покончено, я, умирая от приятной физической усталости, просто завалилась на тот самый диван «европейца». Я смотрела на Ханган через стекло и чувствовала себя абсолютно счастливой.

Но Сеул постепенно пробирался мне под кожу своими деталями...

В этой новой жизни у меня появились свои маленькие, интимные ритуалы. Каждое утро я спускалась на узкие улочки Мапхо и шла в местный «Старбакс». Это было глупо — лететь через океан, чтобы пить сетевой кофе, но там, среди знакомого зеленого логотипа и стандартного запаха обжаренных зерен, я чувствовала себя как дома. Это был мой крошечный островок привычного Нью-Йорка посреди бурлящей азиатской столицы.

А по вечерам я подолгу пропадала в круглосуточных магазинчиках сети CU. Это стало моим личным аттракционом. Я могла по тридцать минут стоять между узких, забитых до потолка стеллажей, завороженно рассматривая яркие, диковинные упаковки товаров, которые так разительно отличались от всего американского. Я изучала этикетки, проверяла свои знания языка на практике, но каждый раз замирала перед полкой с легендарным банановым молоком в пузатых пластиковых баночках. Все в Корее были от него без ума. Но я... я так и не решалась его купить. Для меня это молоко было своеобразным символом окончательной ассимиляции, чертой, за которой корейская поп-культура поглотит меня с потрохами. И я упрямо оставляла его на полке, сохраняя свою дистанцию. Свою независимость.

В вечер пятницы я решила устроить себе настоящий праздничный ужин в честь окончания первой рабочей недели. Заказала через приложение доставку знаменитой острой курочки в панировке, открыла бутылку холодного пива и включила огромный плазменный телевизор «для фона» — исключительно для того, чтобы ухо быстрее привыкало к живой, беглой корейской речи телеведущих.

Я как раз вонзила деревянные палочки в сочный, пахнущий имбирем и перцем кусок мяса, когда привычный, монотонный тон новостного диктора на экране резко сменился на более торжественный и пафосный.

— «Сегодня в Сеуле официально завершился ежегодный международный экономический форум, — вещала безупречно причесанная женщина-диктор с идеальной, застывшей улыбкой. — Особое внимание прессы и инвесторов привлекло финальное выступление исполнительного директора "Мун Групп". Господин Мун Ён Кван сделал сенсационное заявление о масштабном расширении инвестиций холдинга в медиа-сектор и цифровые технологии...»

Я замерла с открытым ртом, так и не донеся палочку до губ. Пиво в моем стеклянном бокале от неожиданности пошло мелкой, испуганной рябью.

На экране, в окружении десятков фотовспышек и суровых мужчин в охране, появился он.

Это был Эрик. Но в то же время — совершенно, абсолютно другой, незнакомый мне человек. На нем был строжайший темно-синий костюм, сшитый на заказ на Сэвил-Роу так идеально, что ткань казалась его второй кожей. Белоснежная рубашка была застегнута на все пуговицы, а жесткие манжеты с дорогими запонками плотно обхватывали запястья, не оставляя ни малейшего шанса увидеть хотя бы миллиметр его татуированной, чернильной кожи. В расслабленном Нью-Йорке его голос всегда был хриплым, ленивым и уютным. Здесь, за трибуной форума, его безупречный корейский выверенный слог резал воздух, как хирургический скальпель. Он смотрел прямо в объектив камеры так, словно видел всю эту пятидесятимиллионную страну насквозь и совершенно не был впечатлен увиденным. В его осанке, во взгляде полуприкрытых глаз читалась такая вековая, абсолютная порода чеболей, от которой мороз шел по коже.

— Мун Ён Кван... — тихо, одними губами прошептала я в пустой комнате, чувствуя, как внутри всё стремительно каменеет и покрывается льдом.

В памяти хаотичной вспышкой пронеслись все наши нью-йоркские разговоры на полу, его показная «честность», его небрежные кивки на вопросы о работе. Теперь вся эта его загадочность выглядела как мастерски, гениально выстроенная ложь путем простого умолчания. Он ведь действительно никогда не врал мне в лицо. Он просто не считал нужным упоминать, что он — один из самых влиятельных, неприлично богатых людей в этой стране. Человек из клана, который фактически владеет половиной Сеула. В Америке меня это не интересовало. Я играла в современную свободную женщину. А сейчас?

На экране телевизора Мун Ён Кван коротко, сухо и едва заметно наклонил голову, прощаясь с публикой. В этом скупом жесте было столько высокомерия, снисходительности и скрытой, сокрушительной мощи, что мне физически стало трудно дышать в моей светлой студии.

И именно в этот самый драматичный момент, когда диктор на экране плавно перешел к прогнозу погоды на выходные, в мертвой тишине моей квартиры раздался резкий, оглушительный и настойчивый звонок электронного дверного замка.

Я вздрогнула так сильно, что деревянные палочки с глухим стуком вывалились из моих пальцев прямо на стол. Сердце испуганной птицей забилось где-то в самом горле. У меня возникло жуткое, почти мистическое ощущение, что он всё это время стоял там, за дверью на темной площадке, и по секундомеру ждал, пока я досмотрю этот чертов сюжет и окончательно прозрею.

На неслушающихся ногах я подошла к панели интерактивного домофона и нажала кнопку замка. Тяжелая дверь с мягким цифровым писком открылась.

Он вошел. Мгновенно, с первого же шага заполнив собой всё пространство моей маленькой прихожей, безжалостно вытесняя домашний запах острой курочки и пива своим невероятно дорогим, сложным парфюмом, запахом кожаного салона и чистым, концентрированным ароматом абсолютной власти. На нем был всё тот же костюм с телевизионного экрана, только верхняя пуговица рубашки теперь была небрежно расстегнута, а пиджак перекинут через руку.

— Вижу, ты уже официально познакомилась с исполнительным директором Мун Ён Кваном, — произнес он на своем безупречном английском, едва заметно кивнув головой в сторону работающего за моей спиной телевизора. — Надеюсь, он произвел на тебя должное впечатление. Он чертовски старался быть сегодня убедительным для прессы.

— Мог бы и раньше сказать... — я обессиленно прислонилась спиной к прохладной стене, скрестив руки на груди и пытаясь вернуть контроль над собственным дыханием.

Эрик подошел ближе. Настолько вплотную, что я почувствовал исходящее от него физическое тепло, Он медленно протянул свою большую ладонь и с каким-то пугающим, не терпящим возражений собственничеством заправил выбившуюся прядь моих светлых волос мне за ухо. Его пальцы обожгли мою кожу.

А затем он, как ни в чем не бывало, уверенно направился вглубь моей гостиной к барной стойке. Конечно же, виски он сюда тоже купил через своего всемогущего помощника. Тот же самый сорт, бутылку которого я так хорошо знала по Нью-Йорку.

— Я же никогда тебе не врал, Нина. А ты сама никогда не спрашивала о моей фамилии, — он плавно повернулся ко мне, поднимая тяжелый хрустальный стакан и негромко позвякивая крупными кубиками льда. — А здесь... здесь мы просто продолжаем нашу игру. Но с некоторыми новыми деталями и, возможно, нашими общими правилами. Тот же сорт, — он кивнул на янтарную жидкость. — Я подумал, что этот вкус будет напоминать тебе о доме, пока ты привыкаешь к Сеулу.

Он призрачно, едва заметно улыбнулся своей опасной улыбкой.

— Как тебе вид из окна? Наслаждаешься? — он неторопливо подошел к панорамному стеклу, глядя на мириады неоновых огней района Мапхо, которые красивыми цветными змейками отражались в темной, маслянистой воде Хангана.

Я смотрела на его широкую, властную спину, обтянутую дорогой тканью рубашки, и чувствовала, как внутри меня в дикий, взрывоопасный коктейль смешиваются яростное раздражение от его манипуляций и странное, почти запретное, гибельное восхищение его масштабом. Весь этот антураж — эта квартира с нужным видом, этот виски в баре, его идеальное, срежиссированное появление прямо под финал новостей — всё это было слишком вовремя. Слишком просчитано. Слишком идеально для случайности. Слишком киношно, чтобы раскручивать.

— Вид потрясающий, Эрик. Или мне теперь стоит официально называть тебя «директор Мун» и кланяться на сорок пять градусов при встрече? — я уверенно подошла к столу и демонстративно взяла свой бокал с дешевым местным пивом, мысленно противопоставляя его демократичную простоту его неприлично дорогому виски. — Ты ведь прекрасно понимаешь, что вся эта медийная история в корне меняет правила игры? В Нью-Йорке ты был просто чертовски сексуальным парнем с крутыми татуировками и странным, свободным графиком. Здесь ты — человек, чей случайный чих на пресс-конференции способен обрушить или поднять котировки акций на азиатской бирже.

Эрик медленно обернулся. В глубоком полумраке комнаты его породистое лицо казалось высеченным из цельного куска темного камня, но в глазах плясали те самые знакомые, горячие и хищные искры того Эрика, которого я так хорошо выучила в постели на Манхэттене.

— Для тебя лично ничего не изменилось, Нина, — он сделал короткий глоток, и лед в его стакане сухо, требовательно звякнул. — Наши правила остались прежними: мы никогда не врем друг другу. И я не врал тебе. Я просто всегда оставлял свою скучную работу за порогом твоей спальни.

Я промолчала, почувствовав, как аргументы тают. Он был чертовски прав. Я ведь сама больше всего на свете ценила нашу нью-йоркскую «пустоту» от социальных ролей, обязательств и статусов.

— Я прилетела сюда исключительно по работе, — твердо, чеканя каждое слово, произнесла я, глядя ему прямо в глаза. — У меня официальный контракт с «Пак Медиа», у меня свои карьерные цели и своя жизнь. Твой высокий статус чеболя — это исключительно твоя проблема. Только не жди, пожалуйста, что я буду заискивающе кланяться тебе в пояс, если мы случайно столкнемся в лифте главного офиса «Мун Групп».

Эрик тихо, хрипло рассмеялся — искренне, по-настоящему, той самой плотской улыбкой, от которой у меня по телу пробежала привычная волна жара.

— Поверь мне, Нина, меньше всего на свете в этой жизни я хочу видеть тебя кланяющейся передо мной в офисе.

Он плавно отложил стакан на подоконник, сделал два стремительных шага вперед, полностью сокращая дистанцию между нами, и в воздухе мгновенно воцарилось то самое невыносимое, густое осязаемое напряжение, которое у нас всегда, без исключений, заканчивалось одинаково. Он жестко перехватил мой бокал с пивом, ставя его на стол, и притянул меня к себе за талию. Сегодня я пыталась держать оборону, пыталась доказать свою независимость перед этим новоявленным медиа-магнатом, но мое тело предательски сдалось первому же прикосновению его горячих рук.

Он подхватил меня под бедра, заставляя обвить его торс ногами, и понес в спальню. Туда, где стояла та самая огромная, королевская кровать, которую удачно оставил мне в подарок «предыдущий жилец-европеец». Эрик опустил меня на прохладные простыни, и его пальцы принялись яростно, с хриплым дыханием срывать с меня одежду. Наш секс в эту ночь в Сеуле был еще более голодным и собственническим, чем в Нью-Йорке. Он брал меня так, словно окончательно утверждал свои права на этой земле. Он вжимал меня в матрас этой кровати, которую сам же для меня купил и доставил в эту квартиру, закручивая интригу нашего романа в тугой, неразрывный узел. И на вершине этого безумного удовольствия в моей голове не осталось ни одной мысли. Только чистый, звенящий триумф его тела над моим.

Он ушел под утро, когда небо над Ханганом только начинало окрашиваться в нежно-розовые весенние тона. Оставив после себя привычный запах сандала на подушке и легкую, приятную истому во всем теле.

Но чего директор Мун Ён Кван, не знал, так это того, что я приехала в Корею не только ради престижного контракта с Паком и не ради нашей обжигающей страсти.

У каждого из нас в этой игре были свои слепые зоны. И моя личная потайная комната была гораздо глубже, древнее и интимнее, чем он мог себе представить.

Едва за Эриком закрылась тяжелая входная дверь, как я, неудосужившись даже одеться, решительно открыла свой ноутбук. Мои пальцы слегка подрагивали, но вовсе не от воспоминаний о прошедшей ночи, а от подступающего, священного трепета.

Все эти долгие годы, пока я училась в университете и строила карьеру в Нью-Йорке, я непрерывно поддерживала связь с моим первым учителем — мистером Кимом. После окончания его контракта в Штатах он вернулся назад в Корею, но наша переписка не прерывалась ни на месяц. Я писала ему обо всех своих лингвистических успехах, о трудностях в Колумбийском, о каждой новой переведенной мной книге. Он всегда отвечал мне — мудро, сдержанно, с той благородной восточной дистанцией, которая подобает истинному наставнику, бережно и нежно подпитывая мою многолетнюю любовь к корейской культуре.

Раньше, когда я прилетала в Сеул в короткие, суматошные командировки по работе, учитель Ким каждый раз деликатно, но твердо ускользал от личной встречи. «Срочная рабочая поездка», «неотложные дела университета в Кёнджу», «занят на государственных экзаменах». Я принимала эти отказы как должное — он был моим идеалом, человеком высокой науки и долга.

Но на этот раз, едва устроившись в Мапхо, я написала ему личное, полное надежды письмо: «Учитель Ким, я наконец-то здесь, в Сеуле, на целых полгода. Моя работа идет в гору, но кажется, только сейчас, оказавшись на этой земле, я начинаю по-настоящему понимать, о чем были те ваши далекие уроки про "скрытую душу языка". Я бы очень, очень хотела наконец увидеть вас лично».

И ответ от него пришел неожиданно быстро, ломая всю его прежнюю многолетнюю сдержанность.

«Пусан ждет тебя, Нина. Приезжай в эту субботу. Я лично встречу тебя на центральном вокзале. Нам действительно есть о чем поговорить».

Мое сердце в груди пропустило мощный, оглушительный удар. Я, разумеется, ни единым словом не обмолвилась Эрику о своих истинных, глубоких чувствах к мистеру Киму. Для всемогущего директора Муна этот человек был не более чем «старым добрым школьным учителем из Нью-Джерси» — безобидным, блеклым провинциалом, который когда-то привил девочке-подростку интерес к восточным иероглифам. Эрик в своем высокомерии чеболя даже не догадывался, что вся моя маниакальная «любовь к корейскому языку» и этот приезд в Сеул были лишь красивой, сублимированной формой моей многолетней, глубокой одержимости человеком, который когда-то первым открыл для меня двери в настоящий, живой мир.

В субботу ранним утром я собрала маленькую дорожную сумку, и отправилась на центральный вокзал Сеула, чтобы сесть на скоростной поезд KTX, летящий навстречу Пусану и моей главной, скрытой от всех тайне.

Карусель завертелась. И Эрик Мун больше не был единственным режиссером этой драмы.

Глава 6

Три часа в скоростном поезде KTX до Пусана пролетели как в тумане. За окном проносился май — корейская весна на исходе своего срока стремительно и душно катилась навстречу лету. Города и провинции утопали в густой, сочной зелени. Я смотрела на этот буйный, цветущий пейзаж, а в моей голове крутился бесконечный, заезженный слайд-шоу из воспоминаний.

Я размышляла о цифрах. Тогда, в пригороде Нью-Джерси, его двадцать семь лет казались мне недосягаемой вершиной, другой, абсолютно изолированной планетой. Но сейчас, в этом цветущем, плавящемся от майского тепла Пусане, мне двадцать пять. Ему тридцать семь. Мы оба взрослые, состоявшиеся люди. И эта пресловутая разница в возрасте, которая раньше казалась пропастью, наконец-то стерлась, превратившись в ничто.

Всю дорогу во мне говорила моя внутренняя пятнадцатилетняя девочка. Та самая, воспитанная на классических корейских дорамах. Я ловила себя на совершенно глупых, сладких фантазиях: представляла, как схожу с поезда, наши взгляды мгновенно пересекаются в толпе, мир вокруг замедляется, фокус размывает лица случайных прохожих, майский ветер красиво развевает полы моего легкого тренча, и начинает звучать та самая пронзительная, инструментальная музыка. Он сделает шаг навстречу, посмотрит на меня как на женщину, которую он ждал все эти годы, и тихо скажет: «Нина, как же долго я тебя ждал». Я везла эту хрупкую розовую иллюзию через весь океан, баюкая её в груди как самое дорогое сокровище.

Но реальность оказалась гораздо прозаичнее. И оттого — больнее.

Вокзал Пусана жил своей суетливой, шумной, истекающей полуденным майским зноем и глубоко безразличной к моим драмам жизнью. Я вышла на перрон, дыша тяжелым, прогретым воздухом, и сердце забилось в том же рваном, удушающем ритме, что и десять лет назад в школьном коридоре перед его кабинетом.

Я увидела его почти сразу. Мистер Ким был всё такой же. Поразительно красивый, сдержанный, в легком светлом пиджаке, с той самой аурой спокойной, гипнотической силы, которая когда-то покорила не только наши глупые девичьи сердца, но и умы. В пятнадцать лет я была им одержима, и эта одержимость стала моим лучшим топливом: я ломала язык о сложные фонемы, заучивала сотни иероглифов до темноты в глазах — и всё ради того, чтобы он просто выделил меня среди остальных своим коротким, спокойным: «Хорошая работа, Нина».

Правда, когда наши взгляды встретились, мир вокруг не замер. Проводники продолжали кричать, пассажиры, отдуваясь от майской жары, толкались чемоданами, а из динамиков разносился механический голос. Никакой музыки. Никакого слоу-мо. Учитель Ким просто тепло, по-доброму улыбнулся мне и сделал шаг навстречу.

— Нина, здравствуй. Я так рад тебя видеть, — произнес он.

Даже голос остался прежним. Бархатный, глубокий, с тем самым мягким корейским акцентом, который я когда-то полюбила больше своего родного английского. Весь мой нью-йоркский профессионализм, моя напускная уверенность «лучшего переводчика издательства» осыпались сухой шелухой. Я снова почувствовала себя той маленькой девочкой.

— Здравствуйте, учитель Ким, — выдохнула я, пытаясь справиться с волнением.

— Ну, что ты такая официальная? Мы же не в классе, — он мягко улыбнулся, забирая из моих рук дорожную сумку. — Ты в Пусане впервые. Нам нужно наверстать столько упущенного времени, и я просто обязан показать тебе море.

И мы поехали на Хэундэ. Набережная Пусана оглушила меня своим масштабом и слепящим майским солнцем: бескрайнее, лазурно-синее море, крики чаек, бьющиеся о бетонные волнорезы тяжелые волны и пронзительный, соленый ветер из пролива, который мгновенно растрепал мои волосы. Город дышал портовой романтикой и первым, еще не липким курортным теплом, совершенно не похожим на речную прохладу Сеула. Пляж уже заполнили первые редкие туристы, солнце вовсю прогревало песок.

Мы неторопливо гуляли вдоль пляжа. Мистер Ким рассказывал о Пусане так же увлеченно, красиво и поэтично, как когда-то на уроках рассказывал об истории династии Чосон. Он зашел в крошечную прибрежную лавку и купил мне стакан холодного кофе со льдом — майское солнце припекало уже ощутимо. Я брала этот запотевший пластиковый стаканчик из его рук, и на мгновение мне показалось, что всё вернулось. Его жесты, его интонации, его взгляд...