Присутствие

Хотя, стоило бы посерьёзнее относиться к таким замечаниям, учитывая то, что я тут всё ещё относительно недавно работаю, а в жизнь города совсем не посвящён.

– И снова здравствуй. – В каком-то из ушей послышался голос. Очень здорово и удобно, что он оказался рядом так удачно и вовремя. Конечно, всё это удачно для меня, сам он вряд ли будет так легко расположен к подробным рассказам.

– Теперь и ты на официально-деловом?

– Что? О чём ты?

– Так важно поприветствовал. Виделись, между прочим.

– Мог бы подыграть мне, что мы такие взрослые и прям "ебашим тяжёлые смены, чтобы прокормить семью" как в мемах. – А ведь он правда был прав. Все шутки стали реальностью. Не зря говорят, что юмор помогает справляться со стрессом. Наверняка именно поэтому заводской труд и стал объектом для шуток, чтобы работяги не чувствовали себя такими одинокими, ведь этот собирательный образ общего горя очень помогает причислить себя к таким же уставшим людям. Стоп, или эти шутки создало наше, молодое поколение, чтобы высмеивать физический труд и не идти на такую измотку? Наверное, да, разве что ровесники не учли полную оправданность в деньгах.

– Да, мне тоже нравится.

– Вот и славно, разве что сейчас я об этом так смело не скажу.

– …

– Ладно, я пришёл сказать, как заебался.

Он сделал демонстративный удар лбом о стол, за которым я сидел в подсобке, и свесил руки к полу. Играть мёртвого у него получалось неплохо и даже хорошо. Жаль только, что такая игра не спасла бы его от замечаний по поводу безделия, даже если бы он сыграл со смертью по-настоящему.

– Недолго ты держался.

– Целых несколько секунд! Ты преуменьшаешь мою стрессоустойчивость.

– Ну и уходи, разговаривай со своими отражениями в лезвиях или с рыбами, раз тебе со мной не интересно.

– У тебя не получается незаметно меня прогнать.– Да, а раз не получается, пожалуйста, не уходи.

– Вот так бы и сразу.

– Вот и поговорили.Настало затишье. Обычно в такие моменты люди не думают о чём-то конкретном. Чаще всего это просто перебирание воспоминаний, связанных с человеком рядом. Крутится много мыслей о том, как продолжить разговор, среди которых так трудно поймать хотя бы одну, которая бы не застала врасплох в первую очередь того, кто её озвучил. Но я точно знал, что хочу спросить и даже знал, как к этому подвести:

– Всё время так устаёшь на нарезках?

– Ещё спрашиваешь! Да я каждый раз так расстраиваюсь, что руку уже на автомате отдёргиваю, когда туша кончается! Так хочется рукой дальше поехать, прямо от плеча до пятки – он приложил правую ладонь к левому плечу и одним взмахом показал, как по нему должна проехать пила вдоль тела к правой пятке.

– А пила знает о твоём желании? У вас это взаимно?

– Не знаю, но с каждым днём я убеждаюсь, что она против не будет.

– Как ты и говорил, это всё равно одна из самых простых обязанностей среди доступных?

– Как я говорил, легко быть простым уборщиком, который только ждёт, когда его позовут к себе толпиться вместе. Но если говорить о полной ставке, то да.

– Ты случайно не забыл о дядьках в костюмах? Им нужно обходить рабочие отделы, кричать, сидеть на стуле и подписывать бумажки.

– Точно, а ещё играть в три в ряд. С этим я бы точно не справился.Ещё одна черта друга, которая даёт силы не только ему самому, но и мне. Какое удивительное явление – сарказм. Почему завуалированное обесценивание чужого труда заставляет чувствовать себя лучше и живее? Наверное, это как подмечание несправедливости, которую на самом деле невозможно рассмотреть при взгляде только с нашей стороны. Кто знает, может, правда все эти вышестоящие заботятся о нашем состоянии и хотят улучшить условия труда, стремятся к комфортной обстановке и справедливой оценке работников? Да не, звучит как бред. Лучше буду и дальше дуться на руководителей, что они виноваты во всех моих проблемах. Ладно, не во всех, но ведь многие делают так же, примерно все люди не могут ошибаться.

– А ты бы справился с бюрократической вознёй

Илья посмотрел на меня так, будто мы не говорили ни о каких документах последние пять секунд. Для него стало шоком подмечание слона в комнате?

– Ты сейчас к чему об этом? Это у тебя такой комплимент, что я бы хорошо смотрелся на том кресле?

Он указал пальцем в дверной проём кабинета Алексея Георгиевича, прямо на кожаный стул с квадратными выступами от прибитого синтипона. Хотя от этого стула была видна только стальная ножка и верхняя часть спины, а палец Ильи старательного игнорировал стол на своём пути, я всё равно понял, куда он тыкал.

– Чего ты так напрягся? Я же не говорю тебе пойти и покрутиться на нём или задрать ноги на стол. Я даже не имею в виду конкретно здесь быть бухгалтером или кто там в листах роется.

Хотя здесь я соврал: я хотел спросить именно про это место и про его устройство, а не о личном отношении Ильи к таким должностям, даже несмотря на то, что я старательно делал вид заинтересованности именно последним образом.

– Я правильно понимаю, что ты хочешь узнать подробности о том предостережении, которое я тебе давал во время поездки сюда? – его голос стал несколько тише, а речь чеканной. Ещё немного и можно было бы его обвинить в заикании, но Илья говорил очень уверенно, несмотря на то, что сомневался, что он правильно меня понял. Я почувствовал его отчаяние, когда брови начали медленно ползти вверх, а глаза искать потерявшуюся точку фокуса в виде моего лица. В конце концов меня начинало томить его увиливание.

– Будь бобр, пожалуйста – да, шутка очень неуместна, но я всё же хотел создать иллюзию относительной безопасности, чтобы его слова не были такими тяжёлыми, что сразу бы вываливались ему на ноги и отбивали бы пальцы. После небольшой паузы он осмелел:

– Это тайна, ты ведь понимаешь?

– Ты сейчас ничего не сказал. Это очевидно.

– Не злись, просто хотел убедиться, что ты не любопытный ребёнок, который после слова "секрет" назло пойдёт всем его рассказывать.

– И всё же?

– Все стараются это игнорировать. Делают вид, что не замечают, как все отсюда уходят. – Он снова посмотрел по сторонам, будто уже на этом моменте его могли бы избить до смерти, если бы такую угрозу ему действительно предъявляли. Я хотел верить, что я сам это выдумал.

– Мы намеренно их забываем, как и они нас.

– Можешь говорить конкретнее?

– Понимаю, извини. Я общался раньше с одним парнем отсюда. Мы не были прям близкими друзьями, но надёжными коллегами илм товарищами точно: он старался помогать мне так же, как я тебе, мы гуляли по несколько раз в неделю, выручали друг друга с выгораниями и всё прочее. Но самое главное, он рассказывал мне об истории этого места.

Казалось, что до этого момента мы вели лёгкую болтовню и делились впечатлениями за день, хотя наш разговор вот уже как несколько фраз очень напряжён. Сейчас же меня снова остепенило на ощутимый порядок. "Место". По-другому и не назовёшь этот завод, как слово "нечто".

– Эти документы – это не просто отчёт о финансах или ведение учёта поставок рыбы, это целая система денежных махинаций, которые глубоко уходят в то ли отмыв денег, то ли в какой-то откуп от сотрудников. Как плата за молчание о том, что тут происходит.

Мне показалось, что помещение начало сереть, а стены стали вырисовывать бегающие по ним искры, которые были похожи на тараканов. Такого ощущения очень легко добиться, когда во время ясного зимнего дня начнёшь смотреть на голубое небо – сразу оно заливается каким-то синими мошками. Мне стало не по себе, что я увидел это не на небе, а когда смотрел прямо. Будто сейчас я смотрю вверх, где рассказ Ильи не имеет смысл , а если опущу голову вниз, то мой взгляд устремится вперёд, где я узнаю что-то куда более страшное.

– Андрей говорил, что сам поддерживал контакт с некоторыми из людей, которых тоже вызвали в кабинет, где попросили отнести бумаги и конверт, скорее всего с деньгами, в какой-то денежный центр. Эти люди не возвращались на работу, они переставали общаться со всеми, кто тут находился, даже с самыми близкими: никакой весточки.

– Так это происходило задолго до моего приёма на работу?

– Я боюсь представить насколько, если Андрей говорил, что это было задолго ещё до устройства его друга.

Я боялся, что сам нарушу молчание. Меня распирало любопытство, но сейчас эстафета была совсем не за мной, и мы оба это понимали. Поэтому приятель и захотел продолжить рассказ, но не смог из-за проходящего мимо работника. Я подумал, что он даже придумал, какую шутку скажет в первую очередь, как только дойдёт до нас: так уверенно он шагал. Какого было его разочарование и неловкий ступор, когда он догадался по нашим молчаливым взглядам, что мы обсуждаем что-то серьёзное. Приятно знать, что некоторые люди так быстро схватывают налету обстановку. Особенно приятно, что они не стремятся на неё никак влиять.

– Я правильно понимаю, что и он перестал с тобой общаться?

– От тебя ничего не ускользает. Кроме того, он сильно горел желанием провести некое расследование. Я точно могу понять его любопытство, но никак не легкомысленность. От всего этого так и веет чем-то гнетущим.

– Понимаю. Это особенно неприятно осознавать, когда всё вокруг так обыденно и привычно, в это не то что не верится само по себе, а даже и не хочется. Я будто хочу каждый день искать подтверждения тому, что накручиваю себя.

– Я тебя не смогу успокоить да и не буду. Да, Андрей тоже перестал выходить на связь через неделю после ухода. Что интересно, он обещал со мной точно чем-либо поделиться, как только дойдёт до какой-либо правды или интересных деталей. Я даже не могу сказать, какие значимые решения он предпринимал для разгадки.

– А есть какие-то минимальные?

– Да, он рассказывал, что ходил домой к какому-то старику, который тоже здесь работал и ушёл. Его история была похожа на всех людей, за исключением лишь того, что он не стал никуда отсюда уезжать. Это логично предположить, ведь к 70-ти годам уже не хочется менять никакую обстановку, а тратить деньги на то, чтобы уехать в место без друзей он вряд ли захотел бы.

Чем больше Илья рассказывал о попытках Андрея, тем больше мне хотелось самому их повторить. Я почувствовал, как это место начало давить меня и будто повесило на плечи предупреждающий груз, который должен был утихомирить моё неспокойство. Вот только такое монотонное угнетение лишь разжигало энтузиазм. Мой друг не просто заставлял и меня переживать, но и сам облегчал свою ношу. Теперь я представляю каково это: в таком неведении оставаться одному без единого шёпота, который бы заявил о себе то ли с намерением усмирить, то ли напугать. Так чувствовал себя и Андрей.

Тревога. Я не знаю, что он чувствовал в моменты такого одинокого осознавания, но мне было крайне тревожно. Мне почудилось, что диафрагма под моими лёгкими прошла сквозь них и превратилась в своеобразную вьюшку, а воздух, который я вдыхал, стал ужасно терпким и густым, как дым. Наверное, поэтому я и почувствовал сопротивление на своём вдохе, которое должно было меня ограничить от дыхания либо для того, чтобы я задохнулся прямо здесь, либо чтобы не разорвал себе лёгкие от истеричного их колыхания во время моего приступа тревоги.

Сдавленность продлилась только один вдох, и мозгу всё ещё хватало кислорода, чтобы мочь что-то думать.

– Так и что этот дядька? Разве он мог так просто рассказать о причинах ухода тому, кто там работает? Особенно это не вяжется с тем, что остальные не были исключениями в разговорчивости.

– Верно подметил. Но здесь нет никакого противоречия. Ты бы поверил, что втираться в доверие очень легко, когда подыгрываешь людям в том, что им нравится?

– Кажется, я догадываюсь.

– Любое поддакивание в интересах или зависимостях собеседника вызовет его расположение. Угадай конкретный способ. Алкоголь.

Это слово он сказал очень ехидно. Стало ясно, что она расчитывал на то, что мы скажем это одновременно. Но в итоге он просто смешно показался и начал неловко приговаривать, мол: "Да, всё так и есть, делов-то" или что-то вроде. Ситуацию надо было срочно спасать. Поэтому, чтобы его добить я щёлкнул пальцами правой руки и быстро сложил из них пистолет, направив на него. Его реакция была бесценна, как ему обидно. Я хороший друг.

– Ты мог сделать вид, что не заметил. Опять мне всё самому делать.

– Ты только что спилил сук, на котором сидел: ты обратил на это внимание первее.

– Будто ты не стал меня подъёбывать распальцовками!

– Ладно, признаю. Но я же по-доброму.

Моя улыбка хоть и была надменной, она всё ещё была искренней и доброй. Мне кажется, что внезапная серьёзность или искренность во время любой обстановки сильно её смягчает. Я не хотел его обижать. Хочу, чтобы он это понял именно с помощью моей мимики.

– Ди. На. Ху.

– Хорошие слоги.

Мы ещё на несколько минут заговорились о чём-то более житном, чем ранее. Оно и было понятно: под конец дня уж совсем не хотелось напрягаться. Чем ближе завершение работы, тем меньше на ней стараются, ведь так? Вот мы и старались своими разговорами убедить друг друга в том, что наши артикуляции тоже своего рода деятельность, и мы совсем не бездельничаем. Думаю, у нас получалось. Такую работу я мог продолжать долго, но Илья нас остановил:

– Ладно, я вернусь на своё место. Давай как-нибудь позже договорим. Сам понимаешь, обстановка не располагает, да и все эти проходящие мимо очень тщетно стараются сделать вид, что им не интересно, о чём мы говорим. Сплетни никто не отменял.

– Пожалуй, да. Так проще.

Он приподнялся и чуть споткнулся на левую ногу, почти демонстративно сваливаясь на покинутый им табурет. Я повернул свою голову в ту сторону, куда смотрела его – ничего сногсшибательного я не увидел. Вторая его попытка была удачной: он заковылял помогать в уборке, я тоже пошёл, спустя пару минут сидения на месте. А ведь так приятно помечтать, что если уходить откуда-то последним да ещё и с задумчивым лицом, то всё обязательно обязательно закончится раньше твоего явления. Вот и я надеялся, что как только посмотрю на часы через эти 2 минуты, на них уже будет 19:00. И всё равно пошёл заканчивать смену.Близилась суббота. Я не придавал этому значения и это меня удивляло. Иной раз кажется, что все эти недельные разделения дней чистая условность. Все дни сливаются в один, когда проводишь их в таком вынужденном однообразии, как труд. Каков был бы мир без этих семи делений? Наверное, не было бы большого числа прохожих по выходным, которые вечно спешат то в кафе, то в кино, то к кому-либо в гости. А понедельник перестал бы всех заставлять толпиться в общественном транспорте и собирать пробки на дорогах. В конце концов не было бы такого незначительного порядка в и без того хаотичном мире, где маленькая недосказанность или додумка одного из людей приводит к прерванной серии всех переговоров о встрече. И тогда снова всё откладывается на неделю вперёд.

Но пока всех всё устраивает, иначе бы перед выходными не было бы такой ленивой суеты: все прибирались перед своим уходом, затирая лужи подошвой сапог, выжимали тканевые перчатки и бросали их в чан со стиральным порошком. Все инструменты складывали на свои места и в ящики. Я подумал, что для меня все эти предметы были сравнимы с парящими вещами, как в домах с призраками. Наверное, мне не стоит забывать, что инструменты переносят люди, а не они сами витают в воздухе. Я ведь нормально воспринимаю все предметы, которые ношу сам.

Все убрались, все молодцы.

***

Дома ничего не поменялось. Не знаю, на какое изменение я должен был понадеяться, но меня всегда радовало прежнее положение комнат, которые я оставил в одиночестве друг с другом. Разве что не нравится обнаруживать в холодильнике прежнюю еду по возвращению. В детстве она всегда появлялась сама по себе.За ужином состоялась переписка с другом, телефон лежал на самом видном месте любой кухне: на столе, но ответил я поздно. Я кружился у плиты, ставя на огонь чайник и ковш, чтобы разогреть суп. Но не спешил что-либо искать в телефоне, я прижимался к батарее, чтобы не заледенеть от холодного воздуха, который я впускал через окно над ней. Гулкий сквозняк звонко стучал дверью в мою комнату, словно обижаясь на то, что ему не получается меня застудить. А я всё так же размеренно перебирал холодные участки кожи рук по горячему металлу. Меня можно было сравнить с куском мяса, который крутили на вертеле для равномерной прожарки, разве что я ещё был жив. Эта игра холода и тепла удивительным образом успокаивала и давала понять, что если я чувствую одновременно два противоположных ощущения, то я всё ещё здесь, я существую. Не знаю, почему мне становилось лучше от этой мысли, если моментами я очень люблю помечтать о том, чтобы ничего не было. Например, чувство голода или слуха.

Сначала я услышал стук крышки и ковш, а потом и голод, который появился только в момент того как я вспомнил, что все люди, вроде, едят. Аппетит приходит ни во время еды, ни просто так. Он приходит когда надо, ни больше ни меньше. А мне надо было списаться с Ильёй, если бы не разогретый суп, я бы так и заснул на той батарее.Наконец к 20:20 я взял телефон, Илья писал:

– И снова здравствуй, соберёмся завтра в том же парке? На сегодня вряд ли уже останутся силы у нас обоих для долгой переписки, да и к тому же формат совсем не располагает к обсуждению таких вещей.

Я был приятно удивлён, что мои несуществуюшие просьбы исполнились. Я не думал о том, что мы на сегодня закончили разговор, но как только он это обозначил, я почувствовал, что оно действительно того стоит. Как он так легко меня привёл к такой усталости? Ладно, важно то, что в его словах была правда.

– Привет, да. Всё те же 13:00 часов у дорожного знака. Спокойной ночи.Мне стало неловко, когда заметил время своего ответа в 20:26 на его сообщения в 19:34. А затем ещё больше, как только он ответил мне почти сразу после отправки моих слов.

– Отлично, спокойной ночи.

Ночь правда была спокойная. Ведь именно такой мне её пожелали.