Присутствие

Мы шагали по парку и совсем не обращали внимания на матерящихся на площадке детей, которые столпились кучкой у качель. Мелюзга играла в телефоны посреди горок, турников и лестниц, так же усиленно их игнорируя, как мы их. Было необычно видеть, что на месте, где принято беситься и смеяться, они играли в телефоны. С таким же успехом можно было и оставаться дома, чтобы не пачкать руки, не студить бесшапочные головы и вообще не выхолить на свет. Их спокойное сидение на площадке было сравнимо с пластиковой розой, которую поставили в вазу с водой. Просто зачем и почему?

- В конце концов старик подтвердил, что деньги не деваются в пустое место: их жертвуют на благотворительность.

- Неужели из этого и стали додумывать преступные схемы?! - Перебил я его, - Будто людям стало завидно, что этот доход, который мог быть равномерно распределён, уходит не к ним.

- Ты прав, но всё бы ничего, если бы не увольнения сотрудников после.

- Ой, точно, - я сам удивился тому, как неуклюже ляпнул претензию.

- Так вот, всем людям правда выдавали деньги, которые они должны были лично внести в офисе банка. Из всего этого остаётся лишь неясным то, почему Алексей Владимирович не делает это лично. Что ещё интереснее, после выполнения такого "долга" им выдавали другую сумму в виде платы за молчание о таком недосекрете. После выдачи увольняли, провожая пачками купюр в новую жизнь. Или в старую: кто куда уехал.

Мысли о возвращении в прежний дом пугали больше всего. Такая досада, что слово, предполагающее родное место в которое так или иначе хочется попасть обратно, напоминает лишь об искренней неприязни и добродетельной злобе. "Дом", не хочется допускать даже того, что ты выбрался оттуда, лишь бы не было ещё одной возможности вспомнить о том, что такие места вообще существуют. Меня накатывало головокружение. Стало страшно за тех людей, которые не просто попали в ад, а провалились в него обратно.

И я признаю, что моё мнение очень даже ограничено. Но ведь так можно сказать о всяком, у кого недостаточно опыта в чём-либо или он однообразен. Я к тому, что надеюсь, для тех людей переезд домой хоть и был вынужденной мерой, но по крайней мере не такой трагичной, как для меня.

- И что же, дед тоже после похода ушёл?

- Кажется, всё было так. Но Андрей говорил, что, по его мнению многое было не договорено. Мужик странно заминался, пытаясь оправдать поведение Владимировича. То ли он пытался вспомнить слова, то ли смущался того, что сам говорит. Оно и было понятно: в качестве аргумента он сказал, что количество пожертвований, а также суммы взносы ограничены. Мол, начальник так часто жертвовал деньги да ещё и в таком количестве, что он в последнее время просто не мог их отправить. Веришь?

- Если представить огромную сноску, что это анекдот, я задумаюсь.

- Вот именно, это просто бред. Какая выгода от того, что принимающие деньги намеренно сокращают возможности их оборота? Единственный способ это оправдать - устали работать с отчётами по переводам. Но ведь и это притянуто за уши.

Огибая плитку, уложенную в треугольный узор, мы стремительно обходили лужи и заледневшие их протоки на дороге. Мы сами и не замечали, как от нервного разговора бесполезно ускорили шаг, уже убегая от вымышленных преследователей. Но это и не плохая идея: чем меньший фрагмент разговора слышат прохожие, тем нам спокойнее.

Воробей рылся в куче снега, так нагло подбрасывая его в воздух спиной и крыльями. Он был подозрительно похож на закаляющегося спортсмена, который так же самодовольно смотрит в глаза всем проходящим, будто хвастается своей безбашенностью. Он быстро раскинул крылья и взлетел, когда раздался резкий звук скрипа спортивной качели неподалёку от площадки - какой-то ребёнок захотел покататься на тренажёре для ходьбы.

- Это всё, что Андрей узнал?

- Ты тоже почувствовал недосказанность? Поэтому он и не успокоился, а решил и дальше самостоятельно всё выяснить. Но тут говорить больше не о чем. Ты уже слышал, что в один день его вызвали самого, а через неделю после ухода и он перестал поддерживать связь.

Недосказанность. Я ведь тоже ей способствовал. Казалось, что на самом деле не было никакой надобности в пересказе недавней находки трупа, но разве не было бы страшнее обо всём этом переживать в одиночку? Когда страшно вдвоём, уже не так и страшно. Я больше руководствовался виной, которая умудрилась так разрастись к этому моменту, что уже весь мой рассказ звучал не как повествование, а какая-то недоисповедь.

Мне стало становиться теплее. Прошло немного времени, прежде чем я понял, что мы перестали идти вперёд, а значит и ветер больше не обдувал лицá, так нещадно унося тёплый воздух у кожи подальше.

- Ещё раз, на какой улице это было? - Илья точно был уверен в том, зачем он спрашивает, но не в том, как он на это решился.

- На Гражданской, перекрёсток на Вольную улицу, если завернуть налево.

- Ты можешь меня туда сводить? - его голос звучал сипло, а рот застыл полуоткрытым на слоге "ить". Было похоже, будто Илья сам себя случайно ударил в грудь кулаком со всей силы и выбил последние слова, на которые у него оставались силы. Он выглядел так, будто что-то понял, но надеялся, что ошибался.

- Д-да, конечно. Но нам некуда спешить: там уже ничего не осталось, кроме запаха хлорки, которая, вероятно, уже выветрилась.

- Знаю, - глаза резко перестали плыть, он достал руки из кармана и стал отряхивать карманную грязь о штаны и куртку. Его руки были красными от холода. Настолько яркими, что будто любое их потирание о любую поверхность могло бы разорвать кожу и закрасить алым снег у ботинок. Мне не хотелось, чтобы скудная уличная палитра из тонов, белого, серого и чёрного позаимствовала бы природный краситель из крови друга. - Не стоит торопиться. Извини. Просто слишком ты всё детально описал - интерес возник не малый. Ты поэтому и пришёл вчера подавленный? Твои оправдания были всего лишь отмахиванием от разговора?

- Получается, да. Ты сам только представь, ты бы стал посреди ночи на следующий рабочий день вызывать полицию для разборок? Для начала нужно было как минимум убедиться в том, что там правда был труп, чего я не сделал.

- Так страшно от того, что столько ужаса творится сплошь и рядом, а никто этого не видит. Боюсь представить, сколько ещё хуйни можно найти посреди закоулок или даже обычных парков, окраин улиц, которые днём пустуют.

- Иной раз не хочется думать о выходе в свет, который своей яркостью заливает всю "наружу", пока настоящие будни состоят не только из дневной рутины.

- Э-э-э, что? А, понял, - быстро поправился он. - Пойдём греться.

***

Кофейня рядом с парком не была пуста. Не то, чтобы на это можно было рассчитывать в субботу, но всё равно желание никого не видеть не исчезало. Хотя, может показаться странным такое намерение стабильно избегать всех, кого видишь. Такое поведение только больше могло вызвать подозрение со стороны, которое бы начало превращаться в направленное внимание и навязчивое преследование со всеми вытекающими последствиями.

На самом деле я просто волновался, поэтому и начинал обронительно для себя ни на кого не смотреть. Единственные вытекающие последствия, которые могут возникнуть, это опрокинутая чашка кофе на штаны, если бы я нервно вздрогнул от моего окликания.

К моему счастью все радовались самим себе, пока грелись в кофейне, оставив куртки ненужными висеть на стульях. У кого-то они были достаточно длинными, чтобы помочь уборщикам помыть пол, у кого-то на превратилась в мягкую подкладку на стул, которая каждый раз виризжала, когда её носитель пытался усесть поудобнее. Сидящие в зале люди бодрились не столько от кофе и его аромата, сколько от собственной жизнерадостности и смеха. Две девушки сидели в противоположном конце зала. Одна из них показывала другой что-то в своём телефоне, пока другая то хихикала, то листала экран влево от себя. Мы случайно встретились взглядами, как бывает в заведениях, и сразу отвернулись, будто смотрим совсем в разные стороны. Я не знал, в какую сторону мне смотреть теперь, чтобы это было не наигранно - Илья меня спас, когда вернулся с выпечкой.

- Почему я так заволновался. - начал было он.

- Наверное потому, что мы с тобой говорим о вероятном убийстве? - сказал я на опережение.

Мы говорили вполголоса, заняв самый дальний угол кафе от заказной стойки и соседних посетителей. Поэтому и были такими смелыми. Наверное, мы становились ещё смелее от того, что говорили об этом в таком людном месте. Я не чувствовал себя тем, кому "нечего терять", но скромным тоже себя не ощущал.

- В том числе. - Он обернулся на витрину с дессертами. Я подумал, что ему было очень трудно сделать выбор между пирожными и он очень жалеет. - Я ведь переехал сюда значительно раньше тебя. Со всеми знакомился, собирал сплетни, узнавал местную обстановку дел, думаю, понимаешь. Конечно, многие вещи звучат как настоящие бредни, если упоминать случаи об отравлении одной пенсионерки другой или про то, что газовики специально делают трубные пробоины в частных зданиях, чтобы потом вести ремонт по дополнительной плате за внезапность.

Я старался не прерывать его рассказ. Лишь иногда мы встречались взглядами. Периодически я кивал и глазел по сторонам, чтобы так же предсказуемо вернуть внимание к его рукам, которые время от времени складывались на столе в одни жесты, а потом дробили площадь стола на несколько участков.

- Так вот. Один из слухов говорил о том, что чёрный рынок как-то связан с одним, а возможно и с несколькими детскими приютами. - На этих словах сердце сжалось. Я непроизвольно сделал более громкий вдох, чем обычно. Глаза стали быстро метаться по людям в помещении, чтобы убедиться, что никто не замечает моего напряжения. Детям всегда тяжело приходится жить в таких условиях, когда вся жизнь напоминает несправедливое выживание. Такие места были созданы для того, чтобы дети не оставались окончательно несчастными и потерянными, но в итоге именно в этих местах они и становятся озлобленными и зашуганными.

Воображать влияние криминала на детей становится ещё страшнее, когда оба явления не дают покоя своим существованием. Но Илья спешил меня успокоить, что было заметно по его скорому замечанию после слов.

- Но не торопись так волноваться. Как минимум потому, что это слухи. Мы ведь оба понимаем, что это, возможно, очередные громкие слова?

- А нам надо спокойно обсуждать, почему невинные дети становятся уголовниками с малолетства?

- Давай ты успокоишься, и я продолжу. Я посмотрел на свою чашку, отражение в которой тоже решило на меня посмотреть. Добиться спокойствия бывает очень трудно порой. Не знаю, почему я не пользуюсь такими базовыми методами, как замедление дыхания или счёт чисел до определённой величины, пересмотр вещей в комнате. Кажется потому, что я не так часто волнуюсь. Наверное, это хороший знак.

И всё же успокоиться было надо. Не всегда помогает самостоятельное утешение. Оно работает, когда волнение касается именно тебя, когда переживаешь за своё состояние, а с внешними чувствами проще справиться с такими же внешними источниками утешения. Поэтому я и смог так быстро успокоиться, когда встретился с глазами своей кофейной копии. Я и она знали, что мы смотрим друг на друга, чтобы успокоиться, и эта мысль много раз мной повторялась, пока мне не стало лучше.

- И всё же, тебе не досадно, что такое может происходить совсем рядом? Что вообще может?

- Конечно, это ужасно. Я уже много раз над этим задумывался, поэтому особо и не треплюсь. Хотя, при моих следующих словах, пожалуй, стоило бы снова: ведь я считаю, что эти слухи оправданы.

- То есть всё-таки дети становятся преступниками?

- Не спеши с выводами. Если на них и оказывают какое-то влияние, то максимально безобидное. Помнишь о переводах на благотворительность?

Он выжидающе перевёл право говорить ко мне. Одна лампа на потолке, которая была близко влеплена к панорамной стене, иногда делала свой свет то тусклым, то обычной яркости. Её противостояние с уличным светом всегда было циклично: днём не было ни шанса пересветить солнечные лучи, тогда как вечеру не оставалось ни одного источника освещения, кроме как от этих ламп. Это было похоже на обиженность, из-за которой стекло с металлическими спиральками меняло свою яркость, чтобы сложить из неё азбуку морзе. Конечно, я не мог её расшифровать, но я не сомневался, что днём эта лампа злобно материлась, безостановочно оскорбляя ультрафиолетовые волны.

- Я понимаю, что ты всё ещё о детях, но неужели ты говоришь о конкретных?

- Да, так и есть. Видишь ли, местный приют как раз один из тех, в которые поступали переводы. Вернее, в отличие от.

- В плане? Не понимаю.

- Среди всех фондов, которые получали деньги, было много самых разных организаций. Были те, что помогают больным детям, те, что помогают сиротам, инвалидам. Но среди всех них было одно предприятие, куда переводы делались чаще всего: фонд "Забота есть".

- Ты клонишь к уводу средств?

- Может быть, - он не торопился, такой вариант не рассматривался подробно из-за продолжения - Но интереснее то, что среди всех предприятий были именно фонды, а наш приют единственный в своём роде, который тоже получил поддержку. Конечно, такая выборочная помощь выглядит несколько подозрительной, хотя и наша предъява не очень состоятельна.

- В таком случае наш приют больше нельзя рассматривать как что-то отдалённое и невиновное.

- Вот и я так думаю. - Он потянулся за своим чаем, доставая из него ложку, которую не стал стряхивать, а сразу положил на блюдце. Ему было больше нечего ни сказать, ни добавить, ни вообще подумать, разве что - Тот парень за стойкой, - Илья не указывал на него никаким образом, как минимум этого не требовалось потому, что пространство персонала было довольно открытым со сторон, которые не были заставлены витринами со сладостями, а то, что мы обсуждали, сковывало нас в движении своей серьёзностью - Он как раз из того приюта.

- Ты хочешь его расспросить?

- Ни в коем случае: это слишком неловко да ещё и рискованно, если окажется правдой.

- К чему тогда этот факт? - Назрел логичный вопрос.

- А ты хотел делать вид, что не замечаешь, как я нервничаю, и не знать причину? - Не менее удачный ответ.

Дневная суета обходила нас стороной. Мы никуда не спешили, никто нас не торопил, а сидевшие в зале люди уже стали как родными: так долго они тут находились. Будто уже срослись с интерьером этого заведения и стали привычной его частью, но на то суета не касалась именно нас, что всё же люди рано или поздно сменяли друг друга, уступая место следующим клиентам слишком скоро, чтобы вставать прямо сейчас.

Мы сидели ещё какое-то время в раздумьях, что бы обсудить далее. Хотя, скорее перебирали, какие ещё детали мы не успели по всему этому поводу осветить. Переживания исчерпали сами себя, что-то конкретное со всеми этим делать не хочется, что уже говорить о нужде подобного волнения, если мы оба здесь лишь временно. Да, сами по себе факты пугающие, но на этом всё. Потому я и не смог придумать ничего уточняющего:

- Честно, я не заметил твоей нервозности.

- Хорошо держусь, получается?

- Получается так. - Подыграть было куда легче, чем вдумываться в поведение соседа, которое должно быть подозрительным с момента захода в кафе. Наверное, мы уже оба не особо стремились друг друга грузить лишним напряжением.

***

Долго мы не продержались: сразу после еды мы пошли на Гражданскую улицу. Небо не было тёмным. Не совсем понимаю, специально ли мы так поспешили, чтобы не застать мрачную обстановку и без того тошной улицы, или нетерпение Ильи пытается спасти нас от нагнетающего захода солнца.

По пути возникало чувство "знакомости" от объектов, которые встречаются только рядом друг с другом: забегаловка, знак и забор. Такие вещи сразу бросаются в глаза именно в таком фиксированном составе. Это похоже на последовательность кода, когда какое-либо чувство человека формируется из вещей, которые его окружают. Не нужно составлять длинную цепочку из сигналов или предметов. Для ассоциации достаточно всего одного фиксатора, а когда она составлена из совокупности, её переносимая информация значительно усложняется. Поэтому знакомость эта была хоть и родной, но отнюдь не успокаивающей.

Шаги стали немного чётче, когда мы подошли к мусорным бакам, вплотную приставленным к тонкому забору из дешёвой металической пластины. Но лишь чуть-чуть, я с запозданием понял, что звук отражался как раз от этого замкнутого кармана из пластины.

- Примерно здесь. - Я указал пальцем на место, в котором, как мне казалось, лежал в прошлый раз труп. - А вот и следы неопознанных обстоятельств - продолжал я, обводя пальцем затемневший от влаги кусок асфальта. Было трудно определить происхождение этого следа: не то сюда стекла какая-то жижа из мусорного пакета, не то пытались влепить мясной фарш прямо в бетон, который могли перепутать с наждачкой, ведь мелкие камни тоже шершавая поверхность.

- Да, всё-таки мокрое место осталось, вопреки угрозам.

- Очень смешно. Как собираешься осматривать?

Не ответив, Илья присел над пятном и стал внимательно его разглядывать, хотя этого не требовалось, ведь даже с высоты птичьего полёта тут не было никаких интересных деталей, что уже говорить о высоте человеческой головы. След выглядел просто как тёмный участок бетона, ни больше, ни меньше. Разве что на его месте была и какая-то матовость, похожая на косметическую пудру. Либо кто-то пытался сделать асфальту макияж, либо бездомные нуждались в косметике не меньше модниц.

- Собираешься обнюхать? - не выдержал я.

- Мне достаточно. Хлорка полностью не выветрилась.

Холодок, бежавший по улице, резко перебежал на мою спину. Возникло желание оглянуться по сторонам, но стало очевидно, что такая осторожность уже не спасёт: мы находились на открытом пространстве прямо посреди мусорок. Эффект маскировки должен поддерживаться постоянно, а не вот так сразу возникать при желании провалиться под землю.

- Погоди, ещё держится?!

Я сел рядом с другом, борясь с тем, чтобы не свалить его в сторону. Мне очень не терпелось самому убедиться. Я резко склонил голову, будто запах вот-вот улетучится и я ничего не замечу. Но нет. Больничный запах слишком специфичен, чтобы его не почувствоать и уж тем более не узнать.

- Ты ведь сам не уверен в том, действительно ли здесь кто-то валялся, так?

- Не хочу ни в чём убеждаться. Шли бы мы отсюда, пока не поздно...

- Не торопись, у тебя прямо дела дома остались, - блестнул он сарказмом. Даже хотел схватить за рукав куртки, но не увидел никаких признаков побега, а потому воздержался.

- Я тебе всё показал по твоей просьбе, нам больше незачем тут задерживаться.

Мне показалось, что Илья отрезвел, когда он встал и начал было уходить от мусорок. Но он резко завернул направо - за пластины, показался слева и снова проделал круг. Попутно он рыскал глазами по земле, стараясь найти ещё чего. Наверное, потерял кошелёк за один обход и стал его искать. Много времени не прошло, прежде чем он подозвал меня к себе посмотреть на красоту узора.

- Иван-чай, смотри! - он явно стал бодрее. Что странно, ведь он пил чай, а не кофе. Но так как далеко он не уходил, это единственная версия, которую я мог обдумать по пути к нему. Больше мне вообще не пришлось думать - Илья указывал на всё тот же след, но он почему-то теперь был и на дороге к Вольной улице.

- Господи, я не хочу ничего додумывать, - моё отчаяние трудно было не заметить. Мало того, что фантазия уже начала рисовать образ перетаскивания трупа по земле, так ещё и кент подливал масла в огонь своим энтузиазмом:

- Ты ещё скажи, что пакет с мусором просто несли с перерывами: такой уж он тяжёлый оказался.

- Вполне нормальное объяснение, - согласился я. - Дело раскрыто, мусор за один раз не смог дойти до баков.

- Мне просто интересно, - Илья уже никак меня не воспринимал. Он пробежал с края дороги обратно к мусоркам и проговорил. - Что если провести прямую от этих двух пятен.

С этими словами он сделал первое пятно своей стартовой точкой и начал идти вперёд. После двух шагов он оторвал голову от старого пятна к земле перед собой и направился к новонайденному. Дойдя до него, он не останавливался и пересёк край дороги, продолжая шагать уже по траве.

Градус угла между этой прямой и перекрёстком хоть и был, но он совсем не был паралеллен к дороге на Вольную улицу: намного больше прямая вела к обратному пути Гражданской, откуда мы только что вышли. Илья удалялся всё дальше, но теперь смотрел в землю ещё внимательнее, стараясь найти ещё один след среди снега и зияющей сквозь него травы.

- Люха, далеко будешь топать? - мне явно не нравилась эта затея. Мой тон и не должен быть дружелюбным, когда я пытаюсь предостеречь кого-то излишне любопытного от таких вещей. Он резко остановился и медленно развернулся ко мне. Сперва он в отрицании замахал руками, показав мне крест очень энергичной жестикуляцией, затем снял перчатку и на дактильной азбуке процедил:

- У-м-о-л-я-ю-н-е-к-р-и-ч-и. Всё больше я начинал именно злиться - почему нельзя было попросить сидеть молча заранее, а не на моменте, когда это может для тебя плохо сыграть? Но в это же время стало и боязно. Илья бы наверняка меня об этом бы и попросил, если бы была нужда, однако такая запоздалая просьба, да ещё и в виде такой мольбы быстро поменяло моё мнение на её счёт. В голове сразу всплыли местные новости с одним постом из социальных сетей об опасной стае бездомных псин, что бродят именно в тихих местах города: в окраинах и подворотнях дворов. Красочные описания рваных ран в тру-крайм шоу и жалобы на собак сами собой навевали опасения даже от животного ниже ведра. Каково было его видеть, если на нём и поводка не было. Ни одна успокаивающая мелодия не заставит человека вести себя тише, чем голодный гимн дворняг.

Как жаль, что это всё - самое безобидное, что могло бы с нами случиться. Я уже был готов убегать от собак, но никак не быть похищенным, избитым или привлечённым к уголовке.

Я лишь смиренно сунул руки в карманы и припустил голову, чтобы издалека не было заметно, что я смотрю всё-таки вперёд, а не себе под ноги. Илья быстро считал мою солидарность и обратно повернулся к своему пути. Он замешкался и не решался продолжить свою дорогу несколько заметных мгновений. Сперва два, потом три, на четвёртом было уже не понятно: боится он или тупит. Вернув взгляд ко мне, мои руки сами помахали нетерпеливое:

- Н-у?

У него наконец получилось решиться на самое разумное действие - вернуться ко мне. Илья начал разворачивать свой корпус в мою сторону, попутно оглядываясь башкой то назад, то снова на меня, что походило на вращение подзорной трубы в подводных лодках. Как бы то ни было, буксовать среди наземных водорослей у него не получалось, ведь чем ближе он приближался к дороге, тем быстрее его несло собственное течение.

- Что это было? - я явно спрашивал без поддержки или переживаний.

- Никакой эмпатии, - он обидно проскулил.

- Врагам - да.

- Чего? - Недоумённо уставился друг. Если бы не его возникший вопрос, я бы даже и не подумал, что фразу можно было перевернуть так, что именно его я своим врагом и выставил.

- Строчка из песни, вырвалось, - я мысленно развёл руками. Илья продолжал на меня смотреть так, будто я завязал ресницы бантиком, а не представил движение своих рук.

- Пропеть надо было, а не умничать.

- Да, ты прав. И всё же, наверное стоило рассказать, куда бредёшь.

- Я как раз собирался.

- Выглядело как тот самый мем: вижу цель, не вижу препятствий. Ты так эпично шёл напролом, что не заметил, что никаких преград у тебя и нет. - Меня сильнее заботила эта придирка, чем скорое объяснение его шествия.

- Думаешь, я шагал, чтобы выглядеть круто?

- Очень похоже.

- Мне хотелось найти такие же следы по пути к той заброшке.

Палец ткнул в ветхую двухэтажку с выбитыми окнами - профессиональный жест любого ребёнка. Среди её серых кипрпичей красные были уложены в надпись и дату: "Счастье начинается с детства! 1967г." Сам текст был записан сверху между двумя этажами, а подход к заброшке был загорожен высоким металлическим забором со стороны домов, который резко переходил в наваленные друг на друга бетонные блоки со стальными дугами для их подцепки. Это сооружение прятало за собой задний двор некогда работавшего здания. Внешний вид такого ограждения ничего кроме опасений не внушал, но именно такой мандраж и подстрекал к незаконному осмотру территории. Благо идея не ходить туда пришла к нам обоим.

- А валявшиеся гвозди тебя не интересуют? - Я замахнул большой палец себе за спину, направляя его в противоположную от заброшки сторону, к одному из деревьев. Илья посмотрел на меня очень непонимающе. Мне даже показалось, что я промахнулся указанием и теперь выгляжу как неудавшийся герой кино.

- Сейчас схожу.