Интимная Япония

Немного занимательной мифологии

В представлении древних японцев точно так же, как и в первобытных верованиях многих древних обществ, природа была отражением человеческого мира и жизненного цикла. Телесная и сексуальная культура японцев тоже оставалась тесно связанной с природой и всегда отождествлялась с самыми разными ее явлениями.

На первый план в древних обществах всегда выходило плодородие во всех его смыслах: щедрость земли, сильные всходы, богатый урожай, а также способность женщины к зачатию и рождению здорового потомства. От гармоничного баланса природных сил зависел урожай, а значит, и жизнеспособность общины. Сегодня архаичные верования и ритуальные практики вызывают у нас улыбку или недоумение, но во времена, когда научные открытия и познания в анатомии и физиологии еще не дошли до Японских островов, народ из страха перед стихиями и неподвластной человеку природой воспринимал ее силы как жизнетворные и карающие. Устройство природы и ее могущество не поддавались пониманию и рациональному объяснению, а потому она обожествлялась, наделялась теми же способностями и функциями, что и тело женщины. Сексуальные действия отдельного человека и целой общины на земле в посевную пору носили сакральный смысл. Землю необходимо было оживить, пробудить после долгого сна, наполнить ее сексуальной энергией, поэтому половые акты и массовые оргии на полях во время посевной были делом самым обычным – и крайне важным для богатого урожая.

Понятия стыда не существовало ни в Древней Японии, ни в остальном мире до прихода религий, осуждающих наготу, оргии и свободу в выражении своей сексуальности. Выживание людей напрямую зависело от урожая, поэтому природе следовало показать наглядно то, что ей необходимо совершить: принять в свое лоно семена, взрастить и наполнить всходы и плоды силой. Так человеческая плодовитость напрямую связывалась с плодородием земли.

Крестьяне на рисовом поле

Утагава Куниёси, 1842 г. The Minneapolis Institute of Art

Не только у японцев, но и у всего человечества в древности земля стойко ассоциировалась с женщиной-матерью, ведь она давала всходы после обильных дождей и плодоносила, подобно женщине. Соответственно, небеса, дождь, гром и молния были символами мужского начала, а земля, почва, рисовые всходы – женского. Японцы верили, что хороший урожай риса – этой наиболее важной для Азии злаковой культуры, считающейся священной в синтоизме, – прямой результат «любви» мужчины-молнии и женщины-риса.

В слове «инадзума» (稲妻 – «молния»), которое записывается при помощи двух иероглифов: 稲 – «рис» – и 妻 – «жена», иероглиф 妻 – «цума» – означал не просто «жену», а «партнера, помощника, супруга» вообще, вне зависимости от пола[1]. По представлениям древних японцев, рисовые ростки в почве, в которую ударила или которую озарила своим ярким светом молния, всходят быстрее, а зерна наливаются настолько полно, что дают обильный урожай[2]. В японской поэзии слово «инадзума» стало метафорой плодородия, супружеской любви. Но у него есть и другое значение, которое исходит из сельскохозяйственных наблюдений древних японцев: осень, осенний период созревания рисовых колосьев.

Есть еще одно любопытное слово, подтверждающее это верование: слово «инацуруби» – 稲交, которое дословно переводится как «соитие с рисом», на языке древних японцев также означало молнию – возможно, как процесс взаимодействия с рисовыми всходами (от глагола «цурубу / цуруму» в значении «соитие мужчины и женщины»)[3].

В разных легендах и мифах потаенных уголков Древней Японии встречаются сюжеты о необычайном зачатии или о не совсем стандартных половых партнерах. Это истории о том, как женщина подставляет свое обнаженное лоно ветру для зачатия желанного дитя, и о том, как стрела красного цвета, выпущенная божеством земли Оомононуси (Великий бог – хозяин вещей / духов), попадает в лоно вожделенной девы, что напрямую указывает на важность фаллического культа. Некоторые сюжеты, например об огромном змее, который овладевает девушкой и зачастую убивает ее, встречаются и в более поздних сборниках коротких назидательных рассказов. Ну а об Острове Женщин легенды ходили еще долгое время, поэтому поговорим о нем подробнее.

Любовь крестьян. Фрагмент шестой картины из серии «Великолепный и утонченный Манаэмон»

Судзуки Харунобу, XVIII в. Самурай, надевший маску, под видом божества Инари совокупляется с юной девицей на рисовом поле прямо на глазах у ее удивленных родителей. The Minneapolis Institute of Art

Истории о некой населенной только женщинами стране на отдаленном острове в Южном море, судя по всему, с глубокой древности будоражили воображение мужчин. Похожие представления существовали не только в Японии, но и в Индонезии, а также у айнов, гиляков, индейцев Северной Америки. Особенно популярной и живучей оказалась легенда, согласно которой этим вожделенным Островом Женщин был остров Хатидзё, расположенный к югу от Токийского залива. А на острове Аогасима в том же Южном море существовала идентичная страна мужчин. Раз в году, когда дул южный ветер, мужчины отправлялись на Остров Женщин для заключения временных брачных союзов. Стоит сказать, что женщины с нетерпением ждали этого дня и встречали мужчин песней:

Согласно легенде, женщины выставляли пару своих сандалий прямо на берегу, и мужчина, который надел их, отправлялся в опочивальню их хозяйки. Результатом любви, естественно, становился ребенок, но девочке женщины радовались, а мальчика считали созданием бесполезным и спешили его женить. Девочка наследовала все имущество, в чем проглядываются зачатки матриархата и законов наследования в эпоху Хэйан, которой мы коснемся в дальнейшем.

Неизвестно, есть ли доля истины в этой легенде, но отец Мендоса в своей «Истории Великой Китайской империи», вышедшей в Риме в 1585 году, также рассказывает об острове женщин-амазонок. Они прекрасно стреляли из лука, ради чего жертвовали правой грудью, чтобы она не мешала. Ежегодно в определенный день к острову подплывал корабль с мужчинами, которых женщины встречали приветливо. Мужчина обувался в ту или иную пару сандалий, а их хозяйка уводила моряка к себе. По прошествии времени моряки возвращались на корабль и отплывали, оставив своим «женам» адреса и фамилии. Эти сведения нужны были в случае рождения мальчика – дитя ненужного пола отсылали к отцу, в то время как девочки оставались на острове.

Отец Мендоса в конце своего сочинения чистосердечно добавляет, что не уверен в этих слухах: «Хотя я даю слово священника, что слышал эти рассказы от людей, которые за последние два года побывали на этих островах и видели там этих женщин, мне трудно в это поверить. Поскольку в письмах святых отцов, живущих в Японии, об этом нигде не сообщается, мне это кажется еще более сомнительным. Поэтому каждый сам волен воспринимать это как истину или как вымысел»[4].

Айнский и окинавский фольклор, по всей видимости, из-за географической близости к народам Сибири и Тайваня содержит мифы о зубастой вагине. Хоть подобный мотив и не встречается в мифологии Древней Японии, он есть практически у всех народов мира и обозначен историками-фольклористами как vagina dentata (лат. «зубастая вагина»). В айнской легенде упоминается демон, который возжелал девушку, но всякий раз получал отказ. Обозлившись, он проник в ее лоно, поселился там и мстил всем ее мужчинам – откусывал им половой орган. Бедная девушка в отчаянии обратилась к кузнецу, который выковал для нее железный пенис. При его помощи она выломала зубы демона и изгнала его из своего тела. Другая айнская легенда также упоминает Остров Женщин, имеющих зубы в вагине, которые настолько изголодались по мужской ласке, что готовы были драться за стариков, приплывших к их острову на лодке. Один старик остался в живых – вставил в лоно женщине саблю, переломав там все зубы. В еще одной айнской легенде охотники на тюленей также попали к необычным женщинам, но двое погибли, а третий догадался засунуть в лоно женщины точильный брусок. Зубы были сломаны, а женщина искренне обрадовалась избавлению от своего «недостатка»[5]. Мотив опасной женщины с зубами внутри, которыми она кастрирует своих любовников, широко представлен в Индии, у американских индейцев и народов Тихоокеанского региона. В одном случае это была уловка женщин, подвязывавших высушенную щучью голову для защиты от непрошеных любовников, но во всех остальных этот мотив демонстрировал довольно искреннюю веру в то, что у некоторых (не у всех!) женщин в вагине есть два-три острых зуба, которые могут искалечить мужчину.

Представления о vagina dentata тесно связаны с прямым соотнесением анатомического строения вагины со ртом, ротовой полостью. Судя по всему, зубам там достались то же место и та же функция. Часто вместо зубов в мифологии может возникнуть голова змеи или щуки, а причиной кровожадности женщин может стать необходимость кормить детей – из убитых «женихов» мать готовит еду. Наибольшее развитие мотив зубастой вагины получил в индуизме, перейдя и в буддийские наставления для монашества «Виная-питака»[6], в которых Будда говорил, что лучше погружать пенис в пасть ядовитой змеи, древесную щель и огонь, чем в женщину[7]. Можно предположить, что такими мифами старшие и более мудрые члены общины могли сдерживать порывы страсти у юношей, предупреждая их об опасности в чужих краях.

Наиболее живучим сексуальным мотивом в японской мифологии можно считать связь змея-любовника с девушкой[8]. Безусловно, этот мотив можно увидеть и в мифотворчестве других народов, но в легендах Древней Японии образ змея был настолько распространен, что плавно перешел и в сборники коротких буддийских рассказов жанра сэцува. Змей, как и дракон, в Китае, Корее, Японии и странах Юго-Восточной Азии, которые перенимали китайскую культуру и знания, считается божеством, но он может быть как положительным, так и отрицательным персонажем. Он обитает и на небе, и в воде. Образ Небесного змея связан с громом, дождем, он податель дождя в засуху, отчего его образ и стал положительным. Змей, обитающий в реках, озерах и прочих водоемах, хоть и был персонажем хтоническим, близким к земным существам, но воспринимался как божество местности. Особенно большой пласт преданий относится к священной в синтоизме горе Мива. В этих преданиях божество-змей имело привычку совокупляться с девушками ближайших селений или – этот сюжет встречается наиболее часто – посещало одну понравившуюся ему девушку. Змей перевоплощался в человека – прекрасного ликом молодого мужчину – и по древней японской традиции навещал свою избранницу по ночам. Девушке любопытно было узнать истинный облик ночного посетителя, ведь она не могла разглядеть его в темноте. Воткнутая в лоб спящего юноши игла с длинной ниткой приводила героиню к логову змея, где тот находился при смерти, так как игла оказалась вонзенной в его тело.

В фольклорной традиции эта же история имела и другой вариант, с более счастливым концом: змей изображен не любовником девушки-вышивальщицы, а героем ее снов. Из-за постоянной дремоты работа замедляется, и по совету матери, когда девушке в очередной раз снится юноша, она во сне втыкает в него иглу. После пробуждения оказывается, что наяву игла с длинной нитью была воткнута в тело змея, которого мать с дочерью обнаружили возле старого дуба. С тех пор змей обещал являться лишь в человеческом облике и даже сделал своей избраннице предложение руки и сердца[9].

Однако в ранних буддийских рассказах сэцува, где довольно силен фольклорный элемент, можно встретить истории, в которых змей овладевает бедной девушкой, приводя ее к неизбежной смерти.

Как огромный змей обесчестил девушку и как она спаслась с помощью снадобий[11]

В деревне Умакаи, что в уезде Сарара провинции Кавати, жила богатая семья. В семье росла дочь. Во времена правления государя Охохи, летом 3-го года эры Тэмпё-ходзи[12], в 4-й луне 6-го года Свиньи, девушка забралась на шелковицу, чтобы нарвать листьев. В это время огромный змей обвился вокруг [ствола] и взобрался на дерево. Прохожий заметил это и сказал девушке. Она испугалась и упала с дерева. Змей бросился ей вслед и обесчестил ее. Девушка лежала без сознания. Родители увидели ее, позвали лекаря и уложили девушку вместе со змеем на постель в саду. [Лекарь] сжег три снопа проса (три снопа высотой по три сяку[13]). Бросив [золу] в кипяток, он получил три то[14] смеси и, когда вода выкипела до двух то, добавил в нее десять горстей измельченной щетины кабана. Подвесив [девушку] за голову и ноги, он стал вливать смесь во влагалище. Когда он влил один то смеси, показался змей. Его убили и выбросили. Змеиные яйца были твердыми и белыми, как лягушачьи. Щетина кабана налипла на них. Яиц вышло пять сё[15]. Когда же влили два то смеси, вышли все змеиные яйца. Находившаяся без сознания девушка пробудилась и заговорила. На расспросы родителей она отвечала: «Я была как во сне, а теперь пробудилась и стала как прежде». Таково действие снадобья, но применять его надо с осторожностью.

Прошло три года. [Другой] змей снова обесчестил девушку, и она умерла.

Когда человек умирает и расстается с горячо любимыми мужем или женой, родителями или детьми, он говорит: «Я умираю, но в следующем рождении обязательно встречу вас». Его душа следует карме и перерождается в змее, лошади, корове, собаке или птице. Из-за дурных дел в прошлом совокупляются со змеем, перерождаются оборотнем и зверем…

Женщина расчесывает волосы на берегу

Утагава Кунисада, 1830-е гг. The Cleveland Museum of Art

В некоторых древних легендах и в буддийских рассказах жанра сэцува также можно встретить мотив непорочности девушки и непорочного зачатия. Хотя, судя по нераспространенности этого мотива в последующих веках, можно предположить, что эта идея не была близка японцам, а могла использоваться лишь в тех случаях, когда необходимо было подчеркнуть чистоту и святость девушки, как, например, в истории «Слово о девочке, родившейся из мясного шарика, которая творила добро и наставляла людей» из сборника коротких буддийских рассказов VIII века «Нихон рёики».

В рассказе речь идет о чудесном рождении у некой женщины мясного шарика в форме яйца, из которого через семь дней появилась девочка. Однако по прошествии некоторого времени тело ее стало деформироваться: голова срослась с плечами, подбородок исчез, а рост остановился примерно на 90 см. Телесные недостатки с лихвой компенсировались достоинствами: ее нрав, кротость, ум и религиозность поражали. К семи годам она знала все основные сутры и приняла решение стать монахиней. Важным дополнением к истории о необычайном ребенке служит одно анатомическое уточнение: «Телом [монахиня] отличалась от других: у нее не было влагалища, и она не спала с мужчинами, у нее было лишь отверстие для испражнений»[16].

В данном случае необычное появление на свет само по себе символизирует отход от привычной нормы, и дальнейшее развитие девочки в сочетании с исключительными личными качествами также указывает на ее особенность, отличие от всех остальных. Ко всем телесным недостаткам (с точки зрения остальных людей, но не с позиции буддизма) рассказчик добавил и отсутствие у девочки влагалища, даже не намекая, а ясно указывая, что она рождена телесно чистой, святой.

Непорочное зачатие упоминается в том же сборнике «Нихон рёики» в рассказе «Слово о женщине, родившей камни и почитавшей их за богов»[17]. В одной деревне жила девушка лет двадцати (возраст уже не юный по меркам общества, в котором девушки начинали взрослую жизнь лет с тринадцати-четырнадцати). Она была не замужем и не имела сексуального опыта с мужчинами, что само по себе удивительно для Древней Японии. Но вот она забеременела без участия мужчины и в положенный срок родила два камня, которые с каждым днем становились все больше и больше. От духа, вселившегося в прорицательницу, окружающие узнали, что эти камни – дети великого синтоистского божества Инаба. Все же в синтоизме почитается телесная и сакральная чистота, и даже божество выбирает мать своих детей из числа девственниц, подобных прихрамовым жрицам мико[18].

В японской фольклорной традиции легенды о матери, которая непорочно зачала дитя, с древности встречаются в ареале островов Кюсю, куда они могли прийти с юга. Мать, обычно и сама божественного происхождения, могла зачать от солнечного света, а также подставляя лоно южному ветру. Очевидно одно: непорочное зачатие и рождение необыкновенного ребенка находятся в самой тесной связи с божественным, сакральным миром[19]. Невинная дева может дать жизнь великому человеку, способному стать правителем, могучим воином, мудрецом. Этот мотив получил еще большее распространение в историографической литературе Древнего Китая и государств Корейского полуострова. В буддийских текстах также стали описывать необычные способы рождения и детей, появившихся из камней, яиц, мясных шариков, и не только (фантазии древних не было предела, когда речь шла о рождении великого буддийского подвижника).

Когда богам не чуждо ничто человеческое

Зачем нам нужен древний свод мифов «Кодзики», когда мы говорим о культуре секса древних японцев? Давайте разбираться. «Записи о деяниях древности» – крупнейший и один из древнейших памятников древнеяпонской литературы, основная священная книга синтоистского троекнижия, так называемая «Библия» японцев. В состав троекнижия помимо «Кодзики» входили и более поздний, исправленный и дополненный, текст «Нихонги» («Анналы Японии») и сгоревший во время пожара в 645 году «Кудзики» («Записи о минувших делах»).

«Кодзики» – это и свод мифов и легенд, и собрание древних песен, и историческая хроника. В первом свитке «Кодзики» и «Нихонги» описано сотворение Японских островов богами в облике людей. Успех этого дела зависел от удачного соития божественных супругов Идзанами (она) и Идзанаги (он). Но было ли первое соитие удачным?

…В то время, когда земля еще не вышла из младенчества и, подобно всплывающему маслу, медузой носилась [по морским волнам]…

Тут все небесные боги своим повелением двум богам Идзанаги-но микото и Идзанами-но микото: «Закончите дело с этой носящейся [по морским волнам] землей и превратите ее в твердь», – молвив, драгоценное копье им пожаловав, так поручили. Потому оба бога, ступив на Небесный Плавучий мост, то драгоценное копье погрузили и, вращая его, «хлюп-хлюп», месили [морскую] воду, и, когда вытащили [его], вода, капавшая с кончика копья, сгустившись, стала островом. Это Оногородзима – Сам Собой Сгустившийся остров.