- -
- 100%
- +
© Ким А., 2023
© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023
* * *
Моему мужу, другу и отцу моих детей – за веру в меня, поддержку и вдохновение
Глава 1
Южная Калифорния.
Лос-Анджелес. Санта-Моника
Все мы зависимы от того, что доставляет нам удовольствие или, наоборот, вызывает чувство опасности.
Когда люди прыгают с парашютом – адреналин зашкаливает и дает такие острые ощущения, что хочется испытывать их снова и снова.
Когда играют в казино – это доводит до экстаза, затуманивает разум, и яркие эмоции заставляют возвращаться за игорный стол любой ценой.
Когда соединяются телами – ощущают эйфорию и чувство полета, а после испытывают постоянную потребность в них.
Стоит один раз попробовать, и уже трудно остановиться.
Но это продолжает быть удовольствием лишь до тех пор, пока не перерастает в аддикцию[1] – болезненную привычку или навязчивую потребность, что разрушает человека как личность. И тогда удовольствие становится якорем, тянущим на дно, толстой цепью, сковывающей руки, и медленной смертью, грызущей изнутри.
В начале августа я прилетел из Майами в Лос-Анджелес, чтобы приступить к работе в небольшом глянцевом журнале, а ведь еще недавно мог только мечтать о перспективной должности в солнечной Калифорнии. Мое желание исполнилось благодаря неожиданной встрече с отцом сокурсника – Биллом Фрэнсисом. Несколько месяцев назад я участвовал в конференции юристов и случайно столкнулся с ним в бизнес-центре. Билл уже много лет занимает пост главного редактора в журнале «Мериал».
Он тогда обрадовался нашей встрече, вспоминал, как сильно я был увлечен журналистикой, а также рассказывал, что давно задумывается о смене помощника, поскольку нынешний подчиненный так и не смог завоевать его доверия. И это неудивительно! Я хорошо знал Билла – по своей природе он был излишне подозрителен и всегда сомневался в людях.
Мы тепло побеседовали, и я уже хотел попрощаться, как вдруг Билл предложил мне стать его помощником. Признаюсь, для меня это оказалось абсолютным сюрпризом. Я всегда хотел работать в журналистике и после окончания университета сотрудничал с местным изданием в Майами, но, устав от нападок матери, которая никогда не одобряла мой выбор профессии, уволился, поступил на юридический и стал работать с отцом в строительной компании. Теперь мне подворачивался случай реализовать свою мечту, и я с радостью принял предложение Билла. Но, вернувшись в Майами, снова начал колебаться и только спустя два месяца, уладив все дела дома, прилетел в Южную Калифорнию.
В шесть вечера самолет приземлился в главном аэропорту Лос-Анджелеса, и я, довольный мягкой посадкой, покинул судно с улыбкой. Мечтая о головокружительной карьере – ну о чем еще мечтать в Лос-Анджелесе? – прошел паспортный контроль, получил багаж и в прекрасном настроении вышел на улицу.
Тогда я не задумывался о том, насколько непредсказуема наша жизнь. Плывешь по спокойной, чистой реке, предрекающей безоблачное будущее, и не подозреваешь, что в любой момент может затянуть в возникшую рядом воронку. Попадешь ли в нее – зависит от везения, а вот выберешься ли – зависит от тебя.
Среди встречающих и провожающих людей я увидел Билла, грузного мужчину в сером деловом костюме и начищенной до блеска обуви. Прислонившись к черному кроссоверу, он невозмутимо смотрел на движущуюся толпу людей и на фоне этого беспокойного движения казался огромной неподвижной статуей. Но как только заметил меня, черты его лица смягчились, и Билл, добродушно улыбаясь, зашагал ко мне навстречу.
– Ни-ик! – услышал я сквозь шум аэропорта и голоса людей. Поднял свободную руку и помахал. Через минуту Билл крепко сжимал меня в своих дружеских объятиях и хлопал по спине. – Ох, затянул! Я начал переживать, уж не передумал ли ты?
– Ну что ты, Билл! Обещал – и вот я в Лос-Анджелесе!
– Пойдем, пойдем! Сьюзен приготовила свою фирменную семгу в сливочном соусе.
Он выпустил меня из объятий, и мы направились к машине. Я помог Биллу загрузить чемодан в багажник автомобиля и устроился на переднем сиденье.
– Ну что, – забираясь в машину, начал Билл и вдруг закашлялся. Еще со времен студенческой дружбы с Джоном я знал, что его отец страдает астмой. Когда приступ прошел, Билл заговорил, все еще тяжело дыша: – Проклятая астма! Скоро осень, вот тебе и обострение всех болезней, – усмехнулся он и завел машину. – Джон тоже заждался тебя. Он в восторге от моей идеи взять тебя в журнал.
Не успел Билл вырулить со стоянки, как мы застряли в небольшой пробке.
– Придется подождать, – смирившись, он откинулся на спинку сиденья. – Сколько лет прошло, как вы окончили университет? Шесть?
– Пять, – ответил я, предаваясь приятным воспоминаниям о студенческой жизни. Мы с Джоном учились в Далласе на факультете журналистики и были лучшими друзьями. Я – из Майами, он – из Лос-Анджелеса. После учебы каждый вернулся домой, но мы поддерживали связь по телефону и в социальных сетях. Однако все реже с каждым годом. Виделись в последний раз два года назад – на встрече сокурсников в Далласе.
– Он так же работает в издательстве? – спросил я, рассматривая посаженные вдоль дороги пальмы, которые напоминали мне гигантские кисти для акварели.
– Да, в отделе маркетинга. Уж лучше там, чем со мной в журнале.
– Он рассказывал, что вы не смогли сработаться.
– А то ты не знаешь Джона! Одни развлечения в голове, да все за папин счет, – раздраженно бросил Билл. Его голос был немного осипшим, видимо, от кашля. – Почти тридцать лет, а серьезности ни в одном глазу: ни семьи, ни карьеры. Знаешь, Ник, смотрю на тебя и понимаю: за пять лет ничего не изменилось. Мой сын как был оболтусом, волочившимся за каждой юбкой и списывавшим все задания у тебя, так им и остался.
– Но… – я немало удивился, – Джон рассказывал, что у него серьезные отношения.
– А-а, слушай его! Давно уже нет этих отношений. Теперь другие, но и в них я не верю: нет никаких чувств, кроме спортивного интереса. Ладно, время покажет, – он махнул рукой. – Ты-то почему не женат?
Я не знал, что ответить Биллу. В прошлом у меня – безответная любовь и сплошные разочарования, о которых не хотелось вспоминать. Неудачная карьера и манипуляции в семье со стороны матери. Я и сам не знал: возможно, просто сбежал от проблем и приехал сюда в надежде на лучшее будущее.
Я продолжал молчать, тем временем дорога освободилась, и мы медленно тронулись.
– Сложный вопрос? – усмехнулся Билл.
– Мне не хватает брутальной внешности и харизмы Джона. Мои веснушки не настолько привлекательны, – шутливо отговорился я.
– Да брось! Разве в мышцах и в харизме счастье. Скольким женщинам Джон жизнь испортил: поиграл и бросил. И в кого он такой уродился? Я в двадцать три года женился на его матери. Сьюзен была и есть моя единственная любовь. Всю жизнь мы посвятили семье и детям. А что у сына в голове? Не понимаю!
Билл снова нажал на педаль, и мы наконец вырвались на свободную дорогу. Автомобиль мчался по широкому шоссе, а вдалеке сине-голубым глазом сверкал безграничный океан. Я приоткрыл окно и высунул руку, пропуская между пальцев ласковый ветер и наслаждаясь его свежим теплым дыханием.
Время от времени я поглядывал на Билла. Он задумчиво молчал. Я прекрасно понимал: как любой родитель, он переживал за сына, но чувство справедливости не давало оправдывать его, поэтому Билл держал боль внутри.
Вскоре мы подъехали к небольшому одноэтажному дому с двускатной крышей из красной черепицы, огороженному узорчатым кованым забором. Билл припарковал машину, а я взял чемодан и огляделся по сторонам.
Вечерело, летняя духота еще не спала, но на улице было необычайно хорошо. Над разноцветным ковром из трав возвышались яркие цветы, которые источали пряный аромат.
– Пойдем быстрее в дом. – Билл со свистом набрал воздух в легкие и громко прокашлялся. – Для меня самое плохое время года, не считая весну.
– Понимаю, дышится трудно, – кивнул я и направился за ним.
– В августе всегда так: самый жаркий месяц в году, а ведь только начало месяца. С октября уже ветра дуют и почти до самого мая.
– Катабатический ветер… Кажется, я слышал о нем.
– Он самый, Санта-Ана, высушивает всю растительность, тоже ничего хорошего. А у вас с погодой как?
– В Майами климат получше, – с улыбкой ответил я, и мы зашли в дом.
Просторный светлый холл был полностью заставлен композициями из цветов, в основном из искусственных, и это понятно, учитывая астму Билла. На меня подобная обстановка произвела двойственное впечатление: с одной стороны, приятно зачаровывала, с другой – навевала мысли о кладбище. Я вспомнил, как прилетал в Лос-Анджелес на каникулы, чтобы погостить у Джона. Его мама занималась флористикой. Я мог часами наблюдать, с какой нежностью Сьюзен создает букеты. Джон посмеивался надо мной и пытался вытянуть на очередную гулянку, считая возню с цветами делом женским. Мне же нравилось не столько наблюдать за техникой работы флориста, сколько находиться в обществе его матери. Добрая, ласковая Сьюзен сильно отличалась от моей мамы – строгой и властной миссис Доусон. Из-за нехватки любви собственной матери я готов был просиживать часы рядом с чужой, лишь бы послушать ее мягкий, успокаивающий голос[2].
– Как видишь, ничего не изменилось, – рассмеялся Билл, заметив, как я, расположившись на диване, с любопытством оглядываюсь по сторонам.
В следующее мгновение в комнате появилась Сьюзен, а за ней влетел и сам Джон: спортивный, обаятельный и, черт возьми, такой же жизнерадостный.
– Ник! – крикнул он и бросился ко мне, перепрыгивая через небольшую тумбу, стоящую у него на пути. – А-а-а, как же я рад!
Я не успел подняться с дивана: Джон навалился на меня с объятиями и начал бить кулаком по плечу так же, как мы любили дурачиться в студенчестве.
– Оставь его, – я услышал знакомый мягкий голос. – Билл, ты только посмотри на них. Все такие же мальчишки!
– А ты подкачался, – не унимался он и ударил меня в твердые мышцы пресса.
– Пусти! Дай поздороваться со Сьюзен.
Я поднялся с дивана и на мгновение застыл. Передо мной стояла мама Джона, но не та молодая цветущая женщина с сияющими глазами и гордой осанкой, а постаревшая, ссутулившаяся и совсем незнакомая мне женщина. Когда-то пылающее здоровым румянцем лицо посерело, похудело и было покрыто мелкими морщинками. Не ожидал увидеть Сьюзен такой: разве можно за пять лет настолько постареть? Я сначала растерялся, а затем приглушил смятение и с дрогнувшей улыбкой обнял ее. Неожиданно она расплакалась, и мое сердце настороженно екнуло: неужели мой приезд настолько сильно взволновал Сьюзен? Вполне возможно, учитывая ее чувствительность и добросердечность, но все равно странно. Моя мама никогда бы не расплакалась по случаю приезда сокурсника. Даже когда я прилетал из Далласа на каникулы домой после долгой разлуки, мама никогда не плакала, да и не радовалась особо.
– Ну что вы! Не плачьте, – отстранившись, я пытливо заглянул в лицо Сьюзен. Хотелось понять, в сентиментальности ли дело.
– Джон, проводи Ника в комнату. Пусть переоденется, и давайте ужинать, – хмуро прервал Билл. – Ник, сегодня переночуй у нас, а завтра я покажу тебе квартиру, которую будет оплачивать журнал, – объяснил он и направился в сторону стеклянных раздвижных дверей.
– Как там Шерли? – спросил я у Сьюзен, прежде чем пойти за Джоном. Я помнил, что она была младше брата, улетела в Лондон после нашего выпускного и встречалась с парнем. – Она вышла замуж?
Сьюзен изменилась в лице и еле слышно ответила:
– Да.
Я не успел ничего добавить, так как она стремительными шагами уже направлялась к раздвижным дверям, за которыми недавно скрылся Билл.
– Ник, ты чего? – в холле снова появился Джон. – Пошли!
– Иду, – растерянно произнес я и, прихватив багаж, поплелся вслед за другом.
– Что с тобой?
Я промолчал. Из холла мы направились в узкий коридор с несколькими деревянными дверями. Джон толкнул одну из них, и мы зашли в комнату с двуспальной кроватью, комодом и зашторенными окнами. Он раздвинул плотные занавески и распахнул окно. В комнате, как и на душе, сразу же стало светлее. Но неприятный осадок от разговора со Сьюзен все еще держался. Я поставил чемодан у окна и сел на краешек кровати.
– Слушай, Джон, – я на мгновение замешкался, – что с твоей мамой?
– Ты о чем?
– Она выглядела подавленной.
– А-а, ты про это, – он озадаченно потер рукой подбородок, старательно отводя от меня взгляд. – Мама за последний год сильно сдала.
– Она больна? Что-то серьезное?
– С ней все в порядке, дело в Шерли. Помнишь, я рассказывал, что она заканчивает учебу в Лондоне и встречается…
– Конечно, помню, – нетерпеливо перебил я.
– Так вот, Шер вышла замуж и год назад забеременела. У нее произошел выкидыш. В результате обследования обнаружились серьезные проблемы со здоровьем, связанные с кровью. Лимфобластная лейкемия.
– Лейкемия? Это излечимо?
– К сожалению, нет. Ей запретили беременеть и назначили поддерживающее лечение. Как только мы узнали о ее болезни, сразу же полетели в Лондон. Связывались с разными – самыми лучшими врачами, но они не дают никаких утешительных прогнозов. Лечение может продлить ей жизнь, но сколько она протянет, неизвестно.
– Ей всего двадцать пять! – потрясенно прошептал я, вспоминая жизнерадостную и счастливую Шерли, какой я помнил ее. – Как же так?
– Да-а, – тяжело выдохнул он. – Потом у Шер началась депрессия. Она закрылась в комнате и велела нам улетать в Лос-Анджелес. Мы пытались успокоить ее, но она только кричала и рыдала. Майкл, ее муж, пообещал сам поговорить с ней. Мы вернулись домой. У отца обострилась астма, начались удушающие ночные приступы, и он вынужден постоянно принимать гормоны. Мама страдает больше всех, ты сам видел, в каком она состоянии. Почти не ест, плохо спит, только об этом и думает. Ее убивает то, что мы ничего не можем сделать.
– Почему вы раньше не знали о заболевании Шерли? Неужели не было никаких симптомов?
– Ник, болезнь протекала в скрытой форме. Мы узнали только из-за беременности. Со слов врачей, именно изменение гормонального фона и послужило толчком. – Джон провел рукой по лицу и, устало выдохнув, облокотился о комод. – С того дня, как Шер узнала о болезни, она изменилась до неузнаваемости: то кричит, что не хочет жить, то рыдает, что не хочет умирать, говорит, что молода и жизнь только началась. Постоянно плачет в трубку, и с ней невозможно спокойно говорить. Необходимо начинать химиотерапию, но Шерли напрочь отказывается. Она превратилась в истеричку и на всех срывается. В июле мама хотела еще раз слетать к ней, но я ее отговорил. Приезд мамы только усугубит положение: Шерли лучше не станет, а мама совсем изведется.
Джон замолчал, но через минуту продолжил:
– Я не знал, что делать, позвонил мужу Шерли. Майкл был сильно встревожен, сообщил, что уже не справляется с ее истериками и вынужден показать Шер психотерапевту. Две недели назад я еще раз позвонил Майклу. Он сообщил, что она начала принимать транквилизаторы и почти весь день спит. Я предложил привезти ее к нам, в родные края, так родителям будет спокойнее, и Майкл обещал поговорить с ней.
– Мне очень жаль, что с Шерли так… – я тихо сглотнул горечь, но поднявшаяся волна негодования так и хотела вытолкнуть ее обратно. – Черт, даже не знаю, что еще сказать.
– Я тоже переживаю, но что я могу? – Джон опустил голову и замолчал.
Я задумался о том, как порой несправедлива жизнь: представил Шерли, измученную, обреченную и ожидающую своего конца в холодных стенах чужой для нее Англии. Мне стало не по себе, и я почувствовал, как неприятная холодная дрожь поползла по телу.
– Шер обожает серфинг. Она с шестнадцати лет покоряла волны, но потом улетела в дождливый Лондон, – Джон грустно улыбнулся. – Ей нужно вернуться в Лос-Анджелес. Океан не спасет, но… хотя бы последние дни жизни будут счастливыми, понимаешь?
– Это замечательная мысль!
– По крайне мере, это единственное, что я могу сделать для нее. Возможно, к концу месяца мы уговорим ее приехать, когда солнце не будет таким опасным. С заболеванием Шерли оно ей ни к чему. – Джон стоял у стены, переминаясь с ноги на ногу. Он явно хотел сменить тему разговора. – Кстати, я тоже люблю посерфить, а у тебя как с этим?
– Пробовал, но без фанатизма, – коротко ответил я.
– Отец говорил, ты работал в Майами в местном журнале.
– Да, но… – я запнулся. – Последний год работал в строительной компании с отцом и поступил на юридический.
– Юридический? Ну ты даешь! Твое призвание – журналистика, ты ведь всегда этого хотел.
– Хотел, поэтому я здесь.
– Как это тебя занесло на юрфак? Добровольно бы не поступил, – не унимался он.
– Из-за матери. Ты же знаешь, ей никогда не нравилась журналистика. Своими упреками вынудила меня уйти из журнала и поступить на юридический. Я был полным дураком, что повелся на ее уловки. Ну ничего, зато благодаря юридической конференции я оказался в Лос-Анджелесе и встретил Билла. В жизни не бывает случайностей!
– Хм, я так ни разу и не видел твою маму. Только слышал о властной Роуз Доусон. Помню, на вручении дипломов присутствовали все родители, кроме твоих. Это было жестоко по отношению к тебе.
– У меня слишком принципиальная мать. Она так и не смогла смириться с тем, что я улетел в Даллас.
– Да, я помню, что брат тебя финансово поддерживал, а мать ни копейки не давала. Слушай, Ник, тогда ты был расстроен, и я не стал расспрашивать, но… почему хотя бы отец не прилетел на вручение?
– Ты не знаешь маму, – криво улыбнулся я, – кто не соглашается с миссис Доусон, тот становится ее врагом. У них и так нелегкие отношения, если бы отец прилетел ко мне на вручение, ему бы это вышло боком.
– Ничего себе! – присвистнул Джон. – Он же глава семьи, а ничего ей сказать не может?
– У нас глава семьи – мама. Ты не представляешь, как я рад, что вырвался из ее цепких рук.
– Так и подмывает сказать «лап», – добавил он, хохотнув. – Что на личном?
– Пока ничего интересного.
– Ты ничуть не изменился, все такой же скромный. – Джон ударил меня по плечу и неожиданно заявил: – А я решил жениться. Ник, ты бы видел, какая она красотка! Я добивался ее дольше всех. Брак спасет положение в доме: появятся внуки, и мама отвлечется.
– Жениться? – опешил я, удивленный тем, как быстро переменилось настроение Джона.
– Ага, не похоже на меня?
– Вынужденный брак? – я сдвинул брови и посмотрел прямо ему в глаза. – Ты решил таким образом смягчить обстановку в доме?
– Ник! – раздраженно бросил он и отошел к окну. – Ненавижу, когда впиваешься в меня своими огромными голубыми глазами. Кажется, они знают ответ лучше меня.
Я усмехнулся, поднялся с кровати и подошел к другу:
– Не кипятись! Сам подумай: подобное горе не исправить скоропостижной женитьбой.
– Не стоило тебе говорить.
Джон продолжал неподвижно стоять, игнорируя мой пристальный взгляд. Ему он не нравился еще со студенческих времен. Я же продолжал напирать:
– Поздно, уже рассказал. Ты хоть любишь ее?
– Меня безумно тянет к ней. – Джон не выдержал и все-таки обернулся. – Она не такая, как все. Просто башку сносит!
Тут я вспомнил слова Билла, что нет там никакой любви, а лишь спортивный интерес. И снова спросил, усевшись на кровать и скрестив руки на груди:
– А когда первая страсть утихнет и башку уже не будет сносить, что тогда?
– Посмотрим, ты же знаешь, для мужчины это не проблема, и всегда можно найти, с кем снова зажечь страсть. – На загорелом лице друга проскользнула знакомая мне улыбка – уверенного похотливого бабника.
– Да, – вздохнул я, – и ты тоже нисколько не изменился.
– Брось, Ник! Ну нельзя же быть таким занудой. Тебе уже тридцатник. Скоро поздно будет зажигать с девочками. Захочешь, а не сможешь, – развеселился Джон, но, заметив, что я никак не реагирую, добавил: – Ладно, шучу. Мы сейчас в самом разгаре, а? – Я продолжал молчать. – Ник, тебе в священники надо было идти, а не в журналисты. Один твой взгляд чего стоит. Всю жизнь меня преследует, будто орет в рупор: опомнись, Джон! Так нельзя! – Он расхохотался. Я не выдержал и тоже засмеялся.
– Придумаешь тоже. Не перегибай.
– Ты всегда был слишком серьезным. Студенческие годы – веселиться нужно, а ты за книжками сидел. Мы подружек меняли, а ты тогда по одной сох, как же ее звали…
– Хватит, – холодно оборвал я. – Не будем вспоминать, тем более ее уже нет, – слова давались мне с большим трудом.
– Что ты имеешь в виду? – насторожился он.
Я продолжал молчать. Возникла неловкая пауза. Веселое настроение Джона вмиг улетучилось, и он, сообразив, что я не намерен продолжать разговор, направился к двери:
– Что-то мы разболтались. Родители уже заждались. Переодевайся и выходи.
Джон закрыл дверь, а я с тяжелым сердцем откинулся на подушку. Мучительное, ноющее чувство из глубины подсознания все еще беспокоило меня, а жуткая история преследовала тенью.
На протяжении многих лет у меня была лишь одна любовь, навязчивая, сильная, которая не давала мне ни радости, ни счастья, а доставляла лишь боль, но из ее плена я никак не мог выбраться. Моя избранница была старше на несколько лет. От ее томного взгляда и мелодичного голоса с хрипотцой меня бросало в жар …[3]
Чтобы освободиться от непрошеных воспоминаний, я принял душ, переоделся и уже через двадцать минут присоединился к Фрэнсисам в светлой кухне. Мне показалось, что и здесь ничего не изменилось: с правой стороны стоял кухонный гарнитур цвета слоновой кости, а в центре – круглый стол из дерева. За накрытым столом сидели Джон с отцом, Сьюзен не было.
– Ник, идем же, – поторопил Билл, лихо размахивая вилкой. – Мы не дождались и приступили к семге. Тает во рту!
Я поспешил к столу, отодвинул стул и сел рядом с Джоном, где стояли мои приборы и тарелка с едой.
– Бери салат с рукколой, – Билл придвинул зелень.
– Что пить будешь? – спросил Джон и потянулся к бутылкам в маленьком баре неподалеку от нас.
– Я не пью. Забыл?
– Похоже, забыл, насколько же ты непереносимый зануда, – фыркнул Джон и поставил бутылку на место, – одному не хочется.
– Ха-а, а мне всегда нравилась ваша дружба и удивляло, как вы друг друга терпите, – рассмеялся Билл и снова закашлялся. Его лицо вмиг покраснело и стало цвета самой семги.
– Пап, тебе нужна строгая диета.
– К черту! В жизни и так мало хорошего, еще и поесть нормально не дают. Видимо, Сьюзен добавила слишком много специй.
– Твой суп стоит на газовой плите, ты же сам взял рыбу, а теперь задыхаешься, – недовольно пробурчал Джон.
– Не жизнь, а дерьмо. – Билл сделал несколько глотков холодного чая, бросил салфетку на стол и, все еще покашливая, встал. – Приму лекарства и лягу пораньше, – заявил он и вышел за дверь.
Я посмотрел вслед Биллу и положил в рот кусочек семги: рыба оказалась божественной и таяла во рту. Сливочный соус с сыром, заправленный специями, придавал ей пикантный вкус.
– М-м-м, – промычал я, – неудивительно, что Билл послал диету к черту и наелся семги, правда, теперь мучается.
– Не обращай внимания, – заговорил Джон, – папа сильно переживает за Шерли и за маму.
– Из-за меня Сьюзен не вышла к ужину?
– Ты здесь ни при чем. Мама постоянно в подавленном настроении. Просто твой приезд напомнил ей о тех счастливых годах, когда Шер была дома и мы считали ее здоровой.
– Я так и подумал, – кивнул я и вернул вилку на стол, – после ужина отвези меня на квартиру. Билл говорил, что жилье уже подготовлено.
– Ты что! Не вздумай.
– Я не хочу оставаться на ночь. Завтра воскресенье, и я как раз успею освоиться в квартире, разложу вещи, ведь в понедельник – первый рабочий день.
– Хорошо, – тихо ответил Джон и положил в тарелку немного рукколы с овощами. – Теперь понимаешь, какая тяжелая атмосфера в доме? Ты на ночь не хочешь остаться, а я здесь живу. – Он раздраженно кинул вилку на стол. – Меня еще упрекают, что я развлекаюсь, а что делать? Заживо похоронить себя, как мама? Или задыхаться, как отец?
Я слушал друга и понимал: из-за Шерли жизнь в доме сильно изменилась. Не было уже той теплой, уютной атмосферы, как раньше, стало настолько мрачно, что и воздух казался тяжелым. Это давило на Джона. Молодой и энергичный, он не мог смириться с тем, что дом погрузился в страдания, а вокруг теперь мелькали лишь тени тех радостных и беззаботных людей, которых он знал когда-то.