Три дома напротив соседних два

Война, длившаяся много веков, была закончена ко второй половине XIX века. Географам-фактовикам удалось шаг за шагом отвоевать весь мир у географов-выдумщиков. Земной шар был открыт почти без остатка.

Географы-выдумщики вели свою родословную от Геродота, описавшего в своих путевых очерках никогда не стареющих гиперборейцев и невров, которые умели превращаться в волков; от Ктесия, подробно изобразившего диковинно-неприличное телосложение индийских пигмеев, и от китайских логографов – авторов многотомных описаний флоры и фауны никогда не существовавших островов. Древнекитайские очеркисты так внушительно врали, что император Вуди[5] даже снаряжал специальные экспедиции на эти острова.

Власть географов-выдумщиков держалась до тех пор, пока на картах были белые пятна неведомых земель, островки географического невежества. Белые пятна быстро таяли одно за другим, и к середине XIX века на глобусах осталось из них только два – полюсы.

Мир был разгадан, открыт, но не до конца. На Тихом океане еще оставалась страна, которая никого не подпускала к своим берегам, а неосторожные корабли пугала выстрелами из бомбометов допотопной системы на соломенных станках. Дело в том, что в начале XVII столетия правительство этой страны издало манифест: навсегда, навеки страна объявляла себя отделившейся от остального мира и закрывала свои двери. Крохотная щель была оставлена только для китайских и голландских купцов, которые, просовывая стеклянные изделия, парчу и штуцеры через нагасакскую бухту, передавали контрабандой сплетни о белом свете. По некоторым данным, в порядке сугубого исключения в 1709 году в столицу страны – город Эдо – был допущен английский капитан, некий Гулливер, ехавший транзитом из Лаггнегга. Но этот факт, сообщенный одним ирландским попом, требует научной проверки.

Все попытки завязать сношения с Японией кончались неудачей. Она упорствовала в своем грандиозном бойкоте. В мемуарах сьогунского премьер-министра конца XVIII века Мацудаира[6] сообщается, что считались предосудительными даже разговоры о чужих кораблях, проходящих в открытом море.

Неоправдавшиеся прогнозы

В августе 1853 года в порт Нагасаки вошли четыре русских судна во главе с фрегатом, на котором развевался адмиральский вымпел. Адмирал имел в своем распоряжении кроме шестидесятифунтовых бомбардировочных орудий и музыкального ящика, дедушки нашего патефона, комплект убедительных аргументов – уговорить чудаков вернуться на земную планету.

Однако дипломатическая звезда адмирала быстро потускнела над нагасакским рейдом. Местный губернатор и его чиновники кланялись, улыбались, угощали русских вареными пронсами, ланью и како-фигами, терпеливо слушали музыкальный ящик, сосали наливку, но когда речь заходила о деле, честно изображали из себя тугоухих или слабоумных. Не подействовал даже один из козырных ходов адмирала – показ тревоги на батарейной палубе с пальбой из пистонов: японцы ограничились тем, что изобразили испуг, а один из чиновников, особенно вежливый, упал в обморок.

Музыкально-шумовая дипломатическая конференция продолжалась с антрактами до января 1854 года. В конце концов адмирал плюнул, выругался по-морскому и приказал поднять якоря.

«Паллада» и ее подчиненные ушли из Нагасаки, а секретарю адмирала пришлось вместо составления досье об успешных переговорах заняться переписыванием первых глав дневника «Русские в Японии».

Сьогунские чиновники не смогли перешагнуть через свой страх перед западными варварами, в особенности перед русскими.

Во время нагасакской стоянки адмиральский секретарь писал в своем дневнике:

«Уж этот мне крайний Восток; пока, кроме крайней скуки, толку нет!»

«Мой дневник похож на журнал заключенного, не правда ли? Что делать! Здесь почти тюрьма и есть, хотя природа прекрасна, человек смышлен, ловок, силен, но пока еще не умеет жить нормально и разумно».

Пейзаж, который впоследствии заставит Лафкадио Хэрна[7] принять японское подданство, а посла Клоделя пойти на ряд дипломатических уступок[8], показался петербургскому скептику неправдоподобным, разрисованной декорацией, «непохожей на действительность».

Больше всего огорчили сердце секретаря сами японцы, которых он видел на палубе фрегата и на берегу гавани.

Старики-чиновники никакой симпатии, никакого сожаления не внушали. Опереточные бюрократы в штофных юбках, с безобразными косичками на макушке, были безнадежны. Но молодые переводчики – ондертолки-юноши[9], с дикой завистью смотревшие на книжные полки в кают-компании и на пушки, украшавшие палубу фрегата, вызвали снисходительное сочувствие писателя.

«Нарабийоси 2-й[10] (искаженное – Нарабаяси. – Р. К.) со вздохом сознался, что всё виденное у нас приводит его в восторг, что он хотел бы быть европейцем, русским».

«Кто победит: Нарабийоси 2-й с его тягой в мир или нагасакский губернатор в вердепомовых наплечниках?»

Гончаров грустно покачал головой и, вызвав в памяти тоскливые глаза молодого переводчика, написал в дневнике:

«Бедный, доживешь ли ты, когда твои соотечественники, волей или неволей, пустят других к себе или повезут своих в другие места?»

Гончаров не верил в счастье Нарабаяси и его сверстников. Прощаясь с японскими берегами, он был уверен в том, что сьогун еще долго будет держать страну взаперти, а Нарабаяси так и умрет в должности портового толмача.

Трудно строить верные прогнозы с борта фрегата. Корабли – плохие вышки для политико-экономических наблюдений. Две-три прогулки по торговым кварталам главных городов и одна экскурсия в деревню излечили бы писателя от пессимистической риторики.

В Эдо благородные самураи с наступлением темноты, обвязав лицо полотенцем, тащили в ломбарды фамильные мечи и доспехи, а их сюзерены – даймьо – выпускали бумажные деньги, обеспечивая чем попало, даже зонтиками из промасленной бумаги. Погонщики волов на Токайдо-приморской дороге устраивали забастовки по всем правилам, а в Нагато сыновья разорившихся крестьян уже собирались поступать в так называемый Отряд удивительных воинов[11] – боевую дружину мелких самураев и городского плебса.

Пантомимы в театре кабуки вызывали бо́льший трепет, нежели уличные шествия сьогуна со своей свитой.

Мифическая революция

Через десять с лишним лет после отплытия Гончарова самурайские юноши, однолетки Нарабаяси 2-го, захватили дворец сьогуна в Эдо и аннулировали декрет о бойкоте. Эта акция группы самурайских прапорщиков из юго-западных провинций была торжественно названа «обновлением правления» эры Мэйдзи[12].

Если у вас есть учебник истории Японии, изданный с санкции японского министерства народного просвещения, ни в коем случае не кладите его на полку, где у вас книги по истории. Кладите его на полку художественной литературы и непременно рядом с «Калевалой», «Песнями западных славян» Меримэ, фальшивками Чаттертона, Библией и Гомером. По части достоверности и аутентичности официальная история Японии не будет отличаться от своих соседей по полке.

Японские гимназисты проходят основательно курсы химии, физики, биологии и математики. Они обязаны еще усвоить несколько тысяч иероглифов. Чтобы смягчить эту непомерную мозговую нагрузку, им преподается отечественная история по учебникам, в которых деловито сообщается, что предки ныне царствующей династии свалились с неба, что первые императоры царствовали по сто лет и т. д. Японское министерство просвещения не разграничило до сих пор мифологию от истории, потому что мифотворчество продолжается. Мифы продолжают фабриковаться на кафедрах истории.

Одним из мифов, созданных во второй половине XIX века, является история мэйдзийского переворота 1868 года. Профессора императорских университетов, в том числе и «легальные марксисты»[13] из либеральных приват-доцентов, доказывают, что этот переворот обновил страну с ног до головы, ликвидировав феодализм без остатка, что он был «буржуазной революцией». Жертвой мифа пало немало авторитетнейших европейско-американских японоведов. На деле же никакого уничтожения феодализма, никакой буржуазной революции в 1868 году не произошло. Переворот заключался в том, что на деньги осакских и кьотоских ростовщиков был проведен капитальный ремонт феодализма, который начал было расползаться от развития товарно-денежных отношений, от крестьянских восстаний и от дыма рыскавших у берегов иностранных эскадр.

В рядах феодальной бюрократии происходит перетасовка. Сьогуна увольняют в отставку с сохранением мундира и с пенсией. Власть переходит в руки группы предприимчивых молодых самураев, не умевших говорить на столичном наречии[14]. Перестроив свои ряды, феодальная бюрократия берет шефство над торгово-ростовщическими домами, завязывает родство с купеческой верхушкой, разрешает ей начать скупку земель, создает самурайско-купеческую акционерную компанию под названием «японский капитализм» с номинальным директором – императором и правлением, состоящим из представителей феодальной бюрократии с решающим голосом и представителей купечества с совещательным.

Всё свелось к обновлению фасада токугавского феодализма и к решительному открытию страны для западной культуры (в возможность чего не верил Гончаров и что было действительно актом революционного стиля), чтобы как можно скорее подпереть деревянную архитектуру феодализма фабричными трубами, банковскими сейфами, мортирами и броненосцами. Новая власть начинает бешено наверстывать почти трехвековой гандикап.

Через год после появления первых глав «Обрыва» была установлена телеграфная линия Петербург – Нагасаки. Еще через год – декрет о запрещении носить косички на голове. Через три года сквозь рисовые поля Токьо – Иокогама заковылял бестеркейтоновский паровоз и был издан указ о введении фраков в парадный обиход вместо штофных юбок и халатов с гербами[15]. Еще через год, в 1873 году, правительство разрешает японцам родниться с европейцами, т. е. мешать кровь потомков богов с кровью правнуков орангутангов.

Первое десятилетие было истрачено на усвоение внешнего реквизита западной цивилизации: телеграф, газ, локомотивы, спички, прически на пробор, галоши, бормашины, станки для печатания ассигнаций, крупповские гаубицы…

Литературные компрадоры

В смысл переворота были посвящены только сами участники, казначеи-хозяева ростовщических фирм Осака и Кьото.

Масса же низовых самураев, мелких купцов и мелких землевладельцев, усердно читавшая первое время широковещательные манифесты правительства о радикальном обновлении Японии и о начале новой эпохи, быстро вступает в фазу разочарования.

Это же разочарование по поводу результатов мифической революции охватило появившиеся вскоре первые кадры европеизированной интеллигенции. Эти кадры вышли из рядов деклассированного низового самурайства и мелкой буржуазии городов и деревень. Прочитав в оригинале европейские книги о том, как на Западе делались революции в пользу третьего сословия, пионеры японской интеллигенции начали фрондировать под знаменем либерал-оппозиции. Учреждается весьма солидный литературный агитпроп, в первую очередь для активного использования западных классиков, в первую голову – Сервантеса, Шиллера, Шекспира, Дюма и Пушкина. Лидеры либерал-оппозиции – публицисты – берут на себя роль литературных компрадоров.

Утро японского либерализма было очень веселым и многообещающим.

В ресторанах, на витринах которых было написано «Дзиютэй» – ресторан «Свобода», подавали пирожное, называвшееся «Дзию-бандзай» («Да здравствует Свобода»); в парикмахерских, украшенных вывеской «Дзиюкэн» (домик Свободы), употребляли после бритья полотенца дзию-тэ-нугуи (полотенце Свободы). В одной новелле из «Дон Кихота», по воле переводчика, появились Мадзини и Гарибальди[16], «Юлий Цезарь» Шекспира вышел под названием «Последний меч удара Свободы»[17], «Вильгельм Телль» Шиллера был переименован в «Стрелу Свободы»[18], а «Иосиф Бальзамо» Дюма был выпущен в качестве беллетризованного учебника-справочника по созданию тайных политических организаций и по технике конспирации[19].

Чтобы возбудить героико-романтические эмоции у своих полит. единомышленников, компрадоры решили принять услуги русских классиков. «Капитанская дочка» выпускается под заглавием «Сердце цветка и думы бабочки: удивительные вести из России», Гринёв был переименован в мистера Смита, а Маша – в Мэри[20]. «Война и мир» получает более поэтическое название: «Плач цветов и скорбящие ивы. Последний прах кровавых битв в Северной Европе» и более портативный вид – переводчик пояснил в предисловии: «Ввиду того, что оригинал местами очень длинен и растянут, я там, где это было нужно, сокращал»[21].

Либерал-оппозиционеры не ограничились переводами, – они занялись самостоятельным творчеством. Публицист Суэхиро в предисловии к своему роману «Слива в снегу»[22] говорит: «Многие обстоятельства нашего времени взволновали меня, и я решил в форме любовного повествования описать существующее политическое положение». Будущий несменный парламентарий и министр, Одзаки Юкио[23], выступил с литературной декларацией: «Превратить себя в беллетриста, раскрывать свое сердце и душу в цветах, в воде, луне и таким образом заставить свой голос с легкостью дойти до ушей всех – такова сейчас обязанность наших политических деятелей»[24].

Творения этих компрадоров и публицистов-беллетристов кажутся теперь писаниями не совсем нормальных людей, ибо они перемешивали дословный перевод с английского с патетическими рифмованными пассажами в духе китайской и японской классической поэтики. Получалось варево более причудливое, чем новелла о бригаде ударников-комсомольцев в колхозе, написанная вперемежку в стиле «Телемахиды» Тредиаковского и передовиц «Соц. земледелия».

Роль компрадоров западной литературы эти первые пропагандисты японского либерализма сыграли прекрасно. Они подняли семафоры для новой, европеизованной японской литературы.

Подданные Дэкансьо

На следующий год после смены правительства в Эдо, переименованном в Токьо, была открыта Высшая школа. В длинном оштукатуренном доме полуевропейского стиля с черепичной крышей стали спешно выращивать специалистов по всем отраслям, европейцев «made in Japan» – эстафетные группы японского капитализма для погони за Европой.

Великовозрастные сынки захудалых деклассированных самураев и наследники мелких купцов и помещиков в засаленных халатах и рваных юбках по утрам слушали заморских лекторов, а по вечерам, ошалелой гурьбой шляясь по переулкам квартала Хонго – токийской Козихи[25], пугали окрестных жителей только что вызубренными спряжениями немецких глаголов и заумью из «Nursery Rhymes». Вскоре рождается бессмертная студенческая песня, японский гаудеамус с воинственным припевом:

Песня означала:

Таинственное дэкансьо, которое старушки принимали за имя западного божества, являлось просто сокращенным обозначением европейской премудрости: ДЭ-карт, КАН-т, ШО-пенгауэр[26].