Журнал «Рассказы». Шепот в ночи

Сергей Пономарев

Мастер без Маргариты

Дедушке Сереже

Даня ненавидел дарить подарки двум типам людей: тем, у которых все есть, и тем, кому ничего не надо.

Отец Дани относился к первым – чем удивить человека, которому подарили на вторую свадьбу загородный дом, ружье девятнадцатого века и две одинаковые коллекционные автобиографии Форда? Но тут хотя бы проще – он умилялся любому ручному труду. Даня написал ему прелестную картину на шестидесятилетие, так отец ее в головном офисе своем над переговорным столом повесил.

Вот со вторым типом было сложнее. Даниному деду ничего не надо было. Роскошь он отвергал, в искусстве не разбирался, безделушки высмеивал. Даня на прошлый новый год написал портрет деда. Он лишь скривился неприязненно и убрал в шкаф. С тех пор портрета Даня не видел. Наверное, выкинул. Или бездомным отдал. С него станется. Дед на старости лет проникся «гуманистическим видением», как он сам его называл. Бомжам хлеб таскал, покупал им всякое полезное и даже домой на отдых зазывал холодными ночами.

Даня решил, что лучшего подарка, чем книга, он все равно не придумает.

Стоял в книжном. Пахло страницами и попкорном. Книжный расположили по соседству с кинотеатром в ближайшем торговом центре.

– Вам помочь? – Милая продавщица с родинкой на щеке улыбнулась Дане.

– Деду подарок смотрю, – признался Даня.

– На день рождения?

– На Девятое мая.

– Интересно.

Продавщица была ровесницей Дани. Может, чуть помладше. Лет двадцать восемь – тридцать. От симпатии и смущения он затараторил:

– Да вот же. – Он зачем-то спрятал руки в карманы брюк. – Отродясь ведь дни рождения не отмечал. Прогонял меня даже, мол, чего приперся, дай старому человеку отдохнуть… Позвал меня, говорит, жду тебя, будем День Победы отмечать. Я думал, он пьяный, так он меня чуть не послал за такое, вот как. Представьте, на день рождения в марте не позвал, а на Девятое мая – решился. Главное, непонятно зачем. Вот разобраться бы еще.

Девушку с родинкой на щеке, если верить бейджику, звали Машей. Она внимательно слушала и кивала. Как психолог на приеме. Потом уточнила:

– Дедушка – ветеран?

– Он тридцать восьмого года. В лагере был малым совсем.

– А что любит-то он? Вы военное хотели? Или как?

Даня задумался. Кажется, единственной книгой, которую прочитал дед, была «Мастер и Маргарита». Он постоянно цитатами оттуда сыпал и смеялся, поминая плащи с кровавыми подбоями.

– «Мастер и Маргарита». Есть какое-то хорошее?

Тут уже заворковала Маша. Потащила его к стеллажу с подарочными изданиями, приговаривая:

– Очень даже есть. Ох, как это вы хорошо попали. Если честно, это моя любимая тоже. Хотя я всякое люблю. И вроде бы моветон – все любят, даже совсем мало читающие. Но вот так навсегда со мной она. Как только впервые в школе задали, так сразу и влюбилась. Теперь раз в год – стабильно. Ну, перечитываю.

Они остановились у стеллажа, запертого на ключ.

– Дорогая только. – Она опустила глаза. – Тут с иллюстрациями, комментариями. Семь тысяч почти.

– Ого, – наигранно удивился Даня.

– Да. – Она вздохнула. – Сейчас сами знаете, как с книгами. Можем еще на складе посмотреть…

– Нет-нет. – Даня улыбнулся. – Ради деда ничего не жалко. Заворачивайте.

Маша подняла на Даню взгляд. Полный уважения и восхищения. Видимо, сама о таком издании мечтала. Недаром любимая.

– Вы очень хороший внук. – Она достала ключ и начала открывать стеллаж с подарочными изданиями.

Даня решил, что непременно зайдет сюда еще раз. Может, парочку. Сколько понадобится. Особенно его умилило то, как бережно, одними пальцами, Маша держала книгу, неся ее к кассе.

Жаль, что дед в таком восторге не будет.

Его удивить невозможно.

Лев Егорович шел от магазина к дому. Пакет был полон продуктов и слишком тяжел для него, восьмидесятитрехлетнего старика. Виду он не подавал. Не терпел жалости к себе, ни в каких проявлениях.

Майское утро было прекрасно. Свет солнца казался необычайно нежным после суровой, затянувшейся зимы. Длинные тени смягчили острые углы. Из кафе на углу тянуло свежей выпечкой и кофе. Звенел над детской площадкой смех.

Около подъезда Лев Егорович остановился, чтобы отдохнуть. Он жил в хрущевке на четвертом этаже. Самая сложная часть пути была впереди. Он поставил пакет на скамейку. Присел и положил руку на грудь, как будто мог этим движением угомонить биение сердца.

Из подъезда выскользнул Колька – соседский внук. Пацаненок с крысиным хулиганистым лицом, с быстрой жестикуляцией и в черной кепке.

– Помочь, Левгорыч? – спросил Колька, удерживая железную дверь открытой и окидывая старика взглядом.

Лев Егорович был невероятно высок – чуть больше двух метров. Еще и вширь выдался. Его в армии «айсбергом» называли. Лев Егорович любил вспоминать те дни. Тогда и солнце светило ярче, и цвета были другие, чистые, да и жизнь, вся жизнь была впереди.

Лев Егорович отдышался и ответил на предложение Кольки громко и отчетливо:

– Пшел прочь! Я тебе что, немощь какая? Кыш!

Колька знал Льва Егоровича не первый день, поэтому совсем не обиделся. Наоборот, продолжил.

– Да какая немощь, Левгорыч? Че вы начинаете? Я ж быстро – раз-раз, да и погоню.

– Намекаешь, что я старый?

– А вы че, молодой, Левгорыч?

– Да я тебя соплей перешибу, шкет!

– Да ладно вам, Левгорыч, че вы. Вы меня уж который год перешибаете. Никаких ж соплей на то не хватит. Я вообще мигом метнусь. Пакет поставлю у вашенской двери – и делов-то!

– Ну, я долго поднимать мешок этот буду, тут твоя правда, – кивнул Лев Егорович. – Ты быстрее управишься, даром что сопляк.

Колька уже не слушал. Забрал пакет и кинулся в подъезд.

Лев Егорович закрыл глаза и слушал, как бьется сердце, как хохочет ребятня, как гудят за домом машины.

– Хороший малый, – прошептал он так, чтобы не услышали пробегающие мимо дети, и поднялся со скамейки.

Подъездная дверь снова распахнулась. Выбежал Колька:

– Поставил у двери.

– Мог бы и занести, – сказал Лев Егорович вместо спасибо. – Там открыто.

– Оставляете хату пустой? Не дело. Обнесут же.

– А с чего ты взял, что я там один?

Колька расхохотался:

– Подружку завели?

– Ах ты!

Лев Егорович замахнулся широкой ладонью, метя по шее пацана. Колька ловко проскользнул под рукой и выбежал на дорогу. В свете яркого поднимающегося солнца казалось, что он окружен белым, как от нимба, светом.

– Удачи, Левгорыч!

Лев Егорович кивнул и стал подниматься по лестнице, приговаривая:

– Поднимая до неба пыль, ала ворвалась в переулок, и мимо Пилата последним проскакал солдат с пылающей на солнце трубою за спиной.

Даня давно заметил, что все люди переходят дороги по-разному. Особенно в тот момент, когда зеленый догорает и всем понятно, что вот-вот вспыхнет красный. Тут люди характер и показывают. Он выделял несколько типов.

Первые останавливаются и никуда не спешат. Такой, например, была бабушка Ева. Она ждала спокойно, словно прибрала за пазуху саму вечность.

Вторые стремглав бросались через дорогу. Скорые, резвые. Таким был Колька – сосед дедушки и знакомый Дани.

Третьи вроде бы и ускоряются, потому что спешат, но тормозят в последний момент, уже перед самым концом пешеходного перехода. Как будто пытаются сохранить достоинство. Таким был сам Даня. Он как будто этим притормаживанием честь себе сохранить пытался, за что сам себя и корил. Мелочно это было как-то.

Четвертые заскакивают на зебру в последнюю секунду и идут неспешно уже на красный. Назло сигналящим водителям. Такой была мама Дани – Александра Львовна.

Был, конечно, и пятый тип. Самый редкий. Дед вообще не смотрел на светофоры. Он начинал переходить дорогу тогда, когда считал нужным. Словно ему всегда горел зеленый. Последние пять лет он только так и делал – после случившегося тогда он вообще перестал бояться чего-либо.

Таксист пропустил одинокого пешехода и вырулил к дедушкиной хрущевке. Остановился у нужного подъезда и прервал размышления.

Даня пытался воспроизвести номер квартиры деда, но тут же вспомнил, что за домофон тот платить отказался. Воспользовался старым методом. Просто дернул дверь на себя, отводя плечо, как будто гранату бросал. Сработало. Поднялся на четвертый этаж. В подъезде пахло кошками, жареной картошкой и гнилым луком. От картошечки слюнки текли, от остального – ком к горлу подступал.

Открыв незапертую дверь квартиры, Даня, как всегда, на секунду замер. Он любил оказываться у дедушки в гостях в том числе и ради вот этой первой секунды. Секунды, когда родной, ни с чем не сравнимый запах старой родительской квартиры вываливает на тебя ушат теплых воспоминаний.

Здесь пахло разбухшим от влаги и времени паркетом, пылью от настенного ковра из зала, черным чаем, который будто облепил ароматом все обои, табаком, редким, советским – от дедовых сигарет любимых «Астра»… Да чем тут только не пахло. Сотнями и тысячами созвучий вкусов и запахов. Уникальных созвучий, по которым любой человек без труда говорит – теперь я дома.

– Кто там? – громыхнул с кухни голос деда.

– Я, де! – Даня называл его «де» с двух лет и, даже когда вырос, решил не изменять традициями. Дед бухтел, но, кажется, ему это нравилось.

– Ну и что, там стоять будешь? Помогать иди.

Даня прошел в малюсенькую хрущевскую кухню. Здесь ничего не изменилось, конечно. Те же обои в цветочек – заляпанные чаем и течением времени; тот же гудящий древний холодильник «Зенит» – громоздкий, низенький, но надежный, швейцарцы обзавидовались бы; те же полки с небогатым выбором посуды. Настоящий музей Даниного детства.

Дед сидел в углу, между кухонным столом и окном. Он нареза́л огурец. Древний нож так сточился, что напоминал серп. В уголке рта у Льва Егоровича дымилась сигарета.

Дед заметно постарел за последние пять лет. Седина – понятно, она давно, тут дело было в деталях. Руки слегка дрожали. Раньше такого не было. Кожа дряблой совсем стала, словно потеряла эластичность и пыталась сползти со старого лица. Главное – глаза как будто поволокой подернулись. Или как там говорят? В этих глазах Даня видел, как усталый бог завалился набок на перине из голубых облаков и ожидал неминуемого.

– Что вылупился? Вон помидоры еще.

– Подарок вот. – Даня поднял перед собой подарочный пакет. – Посмотришь?

– Потом, – мотнул головой дед. – Некогда.

– Кого-то еще ждем?

– Может, и ждем! – рявкнул дед, ссыпая порубленный огурец в миску-салатницу. – Ты поможешь или болтать будешь?

Даня раньше всегда был единственным гостем в доме деда. Они с бабушкой Евой всегда его ждали. С остальными семейными не заладилось. Это у них проблемой всех поколений было. Даня с мамой тоже уже много лет не общался. На похоронах бабушки даже не поздоровались.

Последние пять лет так и вовсе – Даня видел в гостях только соседа. Деда Кольки. Наверное, он и придет. Или они.

Даня подвернул рукава рубашки и начал нарезать помидоры. Дед молчал, взявшись за следующий помидор. Столбик пепла нарастал, но деда это не волновало. У него все шорты домашние в этом пепле измазаны были.

Даня услышал за спиной шорох. Обернулся и чуть не лишился чувств.

По коридору шла босая женщина в черном балахоне.

– Что за… – Даня выронил нож и схватился за сердце.

– А! – Дед махнул женщине рукой. – Знакомься, Даниил, это Смерть. Смерть, это Даниил.

– Лева! Не называй меня Смертью! Пугаешь всех только! Я Мара.

– Да хоть Инпут. Или Ламашту. Как ни называй…

– Прекрати! Глянь, внучок твой побледнел аж.

Голос у нее был высокий, но скрипучий.

Даня ущипнул себя за подушечку указательного пальца. Со всей силы. Было больно. Потом укусил. Тоже не проснулся.

Смерть приближалась.

Лев Егорович ярко – в деталях – помнил не так много событий из жизни. Память кромсает картины прошлого, обгрызает их по краям, измазывает сажей, смешивает, как алхимик снадобья.

Но день рождения дочери он помнил очень хорошо. Первой и единственной – после сложных родов Ева не могла больше иметь детей.

Было зимнее утро. Три или четыре часа.

Ева неделю лежала на сохранении. Ходил каждый день, но вчера и сегодня работал. Не вышло приехать. Они это заранее обговорили.

И вот поступил в темноте зимней звонок – все, родила. Лев Егорович сразу же собрался в путь.

Ночью автобусы не ходили, и Лев Егорович шел к роддому пешком через парк. Скрипел снег, и мороз так звонко звенел в тишине, что закладывало уши.

Добрался до места, когда тяжелое зимнее солнце уже посеребрило кроны заснеженных сосен. Внутрь не пустили. Зато подсказали палату. Путем хитрых вычислений он понял, какие окна ему нужны.

Ждал долго. Замерз так, что онемели пальцы на ногах. Про руки и говорить не приходится – он чувствовать их перестал почти сразу. Варежки не спасали от утреннего мороза. Пытался бегать, прыгать, приседать – согревало лишь на минуту, потом холод накатывал с новой силой. Больше уставал.

Решил затаиться. Сел на скамейку, поджал под себя ноги, обхватил их руками и легонько лишь покачивался, неотрывно глядя в одну точку – на окно.

Момент, когда выглянула Ева, запомнился Льву Егоровичу особенно отчетливо. Она улыбалась – молодая, красивая, усталая. Держала, раскачиваясь, сверточек. Из него выглянула маленькая пухлая ручка.

Дыхание перехватило у Льва Егоровича тогда. От радости и ужаса. Вот она – жизнь. И что же с ней делать? Он поклялся, что будет любить всегда. И несмотря ни на что.

Не получилось.

Он не знал тогда, что разругается с дочерью в пух и прах. Не знал, что, виня прилюдно ее, всегда будет винить себя. Недоглядел, недоучил, недоработал. Плохо воспитал.

Лев Егорович впервые приютил Смерть пять лет назад. Тогда он спросил ее:

– Как думаешь, что я сделал не так?

– Не поняла. Это ты что же, считаешь, что сделал что-то так?

– Это интересное замечание.

– Наливай давай. – Смерть пила водку гранеными стаканами и пьянела быстро.

Выпили. Закусили. Хруст соленого огурчика ломал кости тишине.

Лев Егорович задумался.

– Может, мы так сильно любили друг друга, что нам не хватало на любовь для Сашки? Александра, Александра, этот город наш с тобою…

– А любовь что, по-твоему, измеряется? Типа у меня десять кэгэ, вот пять я дочери отдам, пять – жене. Или как?

– Я не знаю, – признался Лев Егорович. Он давно мог откровенничать только с бездомными да наедине с самим собой.

– Чего так вздыхаешь, Лева? Отгружу тебе пять кэгэ своей любови? А? Хошь?

Зажмурив глаза и покачав головой, он на секунду опять вспомнил пухленькую ручку дочери. Интересно, осталась бирка из ее роддома? Была же где-то у Евы. Найти бы.

Лев Егорович налил еще по одной. Смерть была рада.

– Вот! Это ты правильно мыслишь!

– Помилуйте, королева, – процитировал Лев Егорович. – Разве я позволил бы себе налить даме водки? Это чистый спирт!

– Ха!

Смерть зашла на кухню.

Чтобы успокоиться, Даня проделал свое давнее упражнение. «Деление», как он его называл. Как по-разному будут реагировать люди на такую ситуацию? Очевидно, человек тревожный, вроде него, испугается. Дед, понятное дело, будет спокоен. Может, прокомментирует невежливо. Колька или другие хулиганы могут внутренней энергии не удержать. Схватят что-нибудь в руки да и кинутся на Смерть в рукопашную. Бабушка Ева бы креститься начала, она была человек верующий. А что сделала бы мама?

Даня не успел ответить на последний вопрос. Смерть была совсем близко.

У нее было человеческое лицо.

Маленькие глазки – далеко посаженные и черные-черные, как у цыганки. Узкие губы – два росчерка тонкой ручкой… И красный нос – как у…

Даня выдохнул. Перетрусил, как подросток. А можно было бы и сразу докумекать, что к чему здесь.

Мама бы как следует отчитала деда за то, что впустил домой оборванцев каких-то, вот что.

– Опять притащил?

– Чего притащил?

– С помойки! Дружков своих!

– Каких дружков? Мара у меня одна.

– Де, ну мы же это обсуждали!

Страх отступил. Мара взяла с холодильника яблоко и ретировалась обратно в сторону маленькой комнаты, которую дед использовал как кладовку. И, видимо, как гостиницу. Точнее, приют.

Дед сыпанул в салатницу щепотку соли. Приличную – маму бы инфаркт хватил от такой горстки.

– Я тебя еще, сопляка, не спрашивал, что мне делать! – гаркнул он, размешивая салат столовой ложкой. – Голос еще раз повысишь на деда – я тебе все уши пообрываю, понял меня или нет?

Даня кивнул. Попробовал зайти с другого угла:

– Слушай, де, вот ты как думаешь, бабушка бы одобрила эти твои… – Даня посмаковал слова и выбрал самое безобидное. – Твои жесты?

Дед перестал мешать салат. Поднял глаза на внука. Даня уже приготовился к отборному трехэтажному, но дед сказал тихо:

– Не надо сюда бабушку приплетать, ладно, Даниил?

Даня кивнул. Этот тихий, спокойный, любящий голос деда сработал более хлесткой пощечиной, чем привычные крики.

– Прости.

Дед продолжил замешивать салат. Даня покачал головой:

– И где ты ее нашел?

– Мару? Она у нас редко бывает. Путешествует больше.

– Где же она путешествует? – осторожно продолжил уточнять Даня.

– По России бродяжничают с мужем.

– У Смерти и муж есть?

– Смерть или не Смерть, а умная баба без мужика не останется.

– Тут я бы поспорил.

– Ладно. – Дед отставил салатницу и полез в морозильник. – Либо без мужика не останется, либо без него обойдется. Тут гормональный фон важен.

– И надолго она?

– За ней придут вечером. – Лев Егорович достал из самой глубины морозилки бутылку водки.

– А тусуется тут давно?

– Третьего дня просилась.

– Зачем ты тащишь их к себе, де? Объясни, пожалуйста. И еще. Чего ты решил меня на Девятое мая позвать? Что за прикол такой?

Водка из морозилки была прекрасна. От нее как будто пар шел. По стеклу скользили малюсенькие льдинки. Даня сглотнул.

Дед молча разлил водку по рюмкам. Чокнулись легонько. Водка была густой, как мед. И крепкой.

Даня выдохнул. Дед подхватил вилкой гриб из маленькой тарелки. Прожевал. Потом только ответил:

– У вас все есть. И у меня. А у них что?

– Ограбят же. – Даня чувствовал, как тепло разливается по животу и волной рикошетит в подобревшее сознание. – И тебя по голове оглушат. Не пожалеют же, что ты помогал.

– Даниил, ты всерьез думаешь, что я могу этого бояться?

– Прости, де. – Даня осмотрелся. – Что еще помогать надо?

– Вон батон нарежь. И найди покрасивее тарелочку. Чтоб на столе смотрелась.

– Кого ждем-то?

– Мать твоя придет.

Дед сказал это так буднично, что Даня поначалу даже не совсем понял, что он имеет в виду.

– Ты серьезно?

– Аннушка уже купила подсолнечное масло, и не только купила, но даже разлила.

– Что? Чего? Нет-нет, прости, но не могу я тогда тут остаться. – Даня попробовал встать, но дед невероятно резво для своих лет вскочил со стула и положил ему на плечо свою широченную ладонь.

– Это не обсуждается, Даниил.

Александра Львовна росла девочкой крепкой, здоровой, но непослушной.

Случалось всякое: и с Евой они ругались на повышенных тонах, и из дома уходила в четырнадцать, нашли у подруги только через сутки, и отрекалась Сашка от родителей, обзывала, говорила, что жить мешают, что дыхание ей сбивают, что свободы не дают. Это все проходимо, это и есть жизнь, было же и хорошее: на дачу поездки семейные, ужины новогодние, фейерверками освещенные, и разговоры по душам под дождем на школьном дворе. Не бывает единой окраски, черно-белым время разукрашивает жизненный путь, это неминуемо.

Разругались в пух и прах, только когда она замуж собралась – Сашке двадцать два едва стукнуло, на последнем курсе институтском, где на бухгалтера обучалась.

Нашла себе мужчину постарше – не ровню. Из семьи политика и актрисы. Интеллигенция, богатеи, избалованные барахлом, сверкающими автомобилями, песком заграничным и побрякушками с завышенными ценами.

Он уже и женат был один раз. Вроде как из-за Сашки и развелись. Восемнадцать лет разница – да он ей в отцы годился.

Лев Егорович такой союз не одобрял. Но спускал все на тормозах. Думал, перебесится, найдет себе рано или поздно достойного, не поведется на роскошь, узрит ее внутренности сгнившие. Да не вышло.

Александра познакомила будущего мужа с родителями за полгода до планирующейся свадьбы.

– Лев, не злись. – Гости ушли, Ева сидела на диване и утешала его, поглаживая мужа по седеющим волосам. – Он не такой уж и скверный. Зря ты с ним так грубо. Не надо было ругаться. Сашка расстроилась.

– Лицо его видела? Он тут осмотрел все так, будто на свалку попал! Губы кривил свои поганые.

– Ну он к другому привык. Помягче надо было.

– А о чем он говорил, а? О ремонте! Ремонт нам он сделает! Подачки предлагал с барского плеча! Свинья зажравшаяся, да кто он такой?

– Он же помочь хотел.

– А мы что, просим о помощи? – Лев Егорович встал с дивана и сжал кулаки. – Мы плохо живем тут, что ли? Честнее всяко, чем буржуи эти!

– Он Сашку любит. – Еве казалось, что этот аргумент будет для мужа главным.

– Он пользуется! Молодостью, красотой! Чтоб партнерам своим показывать! Чтоб любовались они. Еще и мне хамит!

– Успокойся, не кипятись. Утрясется.

– Нет! Ноги его больше в моем доме не будет. Ремонтник хренов. Всю дурь из него вытрясу, если еще раз вздумает рожу свою корчить.

На свадьбу Лев Егорович идти отказался. Понимал, что это скверно, но гордость уязвленная не позволила. Александра же восприняла это как отречение. Больше никогда отцу не звонила. Про встречи и разговора не было. Даже на похоронах Евы она на него не взглянула. Даже когда они вдвоем провожали в последний путь самого близкого человека. Оскорбление исполосовало сердце дочери глубокими, незаживающими, пульсирующими ранами.

Когда Смерть гостила у Льва Егоровича пять лет назад, он спросил у нее напрямую, рассказав все:

– Простит?

Смерть была пьяна. Она икала, и костлявая трясущаяся рука едва удерживала рюмку.

– Отец не пришел на свадьбу дочери… ик. – Она осушила рюмку и подлила себе еще. – Под венец отец ведет. Танец еще. Танцевать-то умеешь?

– Никакого умения у меня нет, – процитировал Лев Егорович. – А обыкновенное желание жить по-человечески…

– Простит когда-нибудь. В крайнем случае, когда… ик… помрешь. – Смерть встала со стула, покачнувшись. – А давай станцуем.

Они кружились по узенькой кухне под мелодию из скрипучего советского радио.

Даня давно понял, что люди по-разному смотрят на конфликты. Дед легко заводится, но быстро отходит. Отец конфликты решает чужими руками, сам их избегает. Колька соседский сам конфликты создает – забавы ради, от врожденного ехидства и бесноватости. Ева всегда пыталась сглаживать любую ссору, она не боялась извиняться и признавать себя неправой. Сам Даня во время спора глупо улыбался, что только раззадоривало оппонентов. Он боялся конфликтов, несся от них, даже во время ссоры, в которой он не участвовал, – глаза рукой закрывал, как будто опасаясь, что и его захлестнет, на него переметнется, точно вирус. Мама же питалась конфликтами. Она с легкостью вступала в любую перебранку, ничего не страшась и как будто набираясь от них сил. Энергетический вампир. Стройный и хрупкий, но от того не менее кровожадный.

Когда Даня шел к деду, он хотел просто хорошо провести вечер и узнать, с чего старик решил вдруг отмечать День Победы. Теперь он мечтал об одном – укрыться. Спрятаться, как в детстве, под одеяло с фонарем и книгой. И ничего-ничего не слышать. Закрыть лицо руками, чтобы чувствовать себя в безопасности.

От пальцев деда пахло табаком и старостью.

Даня убрал широкую ладонь с плеча и выпил еще рюмку. Всмотрелся в грустные глаза Льва Егоровича.

– Может, объяснишь?

– Чего? – Дед начал нарезать хлеб.

– Вы же не общаетесь с мамой!

– Я стар, Даниил. Времени ждать совсем не осталось.

– Но меня-то ты зачем приплел? Мирились бы без меня. Ты же знаешь – мы с ней как кошка с собакой!

– Я не общаюсь с дочерью. Моя дочь не общается со своим сыном. Это не дело.

– Одним махом всех примирить? Это она тебя надоумила? – Даня кивнул в сторону комнаты-кладовки-приюта.

– Ты Мару не трожь. Так совпало.

Помолчали. За окном сигналили автомобили. Сквозняк отворил приоткрытую форточку, и прохладный воздух вихрем пронесся по полу.

– Де, может, не надо, а?

– Мы поговорим и все обсудим.

– Она сожрет нас живьем.