Тайна лечебницы Отектвуд

«Я спал двадцать пять лет и видел потрясающий сон. Где врачи лечат людей, где судьи выносят справедливые приговоры, где полицейские охраняют покой простых граждан. Где люди пьют потому, что им весело, а не потому, что не смогут уснуть не нажравшись. Я видел волшебный сон, где белый халат – гордость и честь. Где я буду уважаемым человеком, а не пустым местом, линчевателем и проблемой. Я хотел спасать людей, но люди не хотят спасаться. Они бьют по руке помощи. Стреляют в нее, режут ее, рвут ее на части. Я спал и видел, что люди хотят правды, любви и счастья. А когда проснулся, увидел, что они хотят лишь врать и причинять друг другу боль. Им нравится страдать. И они будут страдать.

Мне кажется, двадцать пять лет назад я уснул, а сейчас проснулся кто-то другой.»

Кори поставил точку. Буквы вышли ужасно кривыми из-под левой руки. Но разобрать написанное можно было. Закрыл тетрадь и убрал в стол. Найдет ли ее кто-нибудь? Проснется ли он после прочтения?

Подбородок уже клевал грудь. Очки упали на колени.

Кори лежал на серой простыне и смотрел на деревянный потолок. По кровати то и дело бегали крысы и били своими толстыми хвостами по лицу. Запах не отличался от отектвудской клиники. Но обстановка вокруг была какой-то средневековой. Очередная крыса влепила ему пощечину хвостом. Он попытался ее отогнать, но отгонять было нечем. Снова вместо рук и ног жалкие бугры, как в кошмаре, обмотанные желтой тканью, не бинтами. Дыхание перехватило. Но в этот раз Кори мог поднять голову и оглядеться вокруг. Раненые. Они лежали на полу, на деревянных койках на соломе. Женщина в белом чепце и фартуке, спала у стола, подложив руку под голову. На столе стоял кувшин, тазик и икона. Кори ничего из этого не смущало, кроме отсутствия своих конечностей. Шея устала, и он вновь опустил голову на постель, как раздался оглушительный крик.

– Где моя рука? Отдайте мою руку!

Кори хотел посмотреть на кричащего, но шея стала каменной.

– Южане? Я не видел ни одного южанина рядом с собой, а когда очнулся, оказался без руки. Жалкие воры.

Удар. Такой, какой доносился из сарая на ферме бабушки и дедушки, когда рубили индейку.

Звон. Плеск воды. Женский вскрик. Кори просто старался не обращать на это внимание и ждать. Наконец очередь дошла до него. Мужчина без руки, с кровавой повязкой. Он чем-то был похож на самого Лоусона. Рыжая жидкая бороденка. Уставшие глаза с кровоизлияниями. Сломанный нос. В единственной руке топор, с которого стекает темная кровь. Он замахнулся. Крыса в панике пустилась на утек через лицо Кори и он проснулся.

Алабама. Отектвуд. 6:00 a.m.

Кори проснулся внезапно и схватился за шею. Сон все еще стоял перед глазами, но он не мог вспомнить, опустился топор или это крыса коснулась хвостом его горла.

В больнице был ажиотаж. Медицинские сестры сдавали ежегодный зачет. Они толпились в коридорах с тетрадками шпаргалками. Повторяли приказы, первую помощь при шоках и обмороках. Одна сестра Грегсон стояла в стороне, рядом с незнакомой женщиной. Она громко кричала, махала руками. На щеке красовалась свежая ссадина. Лицо было одной отечной подушкой. От нее пахло нестиранной одеждой, потом и пивом.

– Сейчас санитары освободятся и принесут вещи. Они моют палаты. – неуверенно говорила Натали.

– Домоют? Сидят в бытовке нога на ногу с телефонами своими. Я, что, не знаю? Дуру из меня делать не надо!

– Подождите минуту. Я сейчас кого-нибудь отправлю.

– Знаю я вашу минуту! Час здесь буду сидеть!

– У вас все хорошо, сестра Грегсон? – Лоусон решил вмешаться. Пусть Грегсон недалекая, безответственная и негодная работница, они в одной упряжке. На них обоих белый халат, а Кори больше не позволит вытирать об него ноги всем, кому не лень.

– Вещи моей дочери потеряли! Бардак. Вы доктор? Разберитесь! – приказала женщина.

– Никто ничего не терял. Вас просили подождать. А где-то в палате есть тяжело больной, который не может ждать. Поставьте себя на его место.

– Вещи! Быстро. Или я иду к вашему главному врачу.

– Я принесу ваши вещи. Фамилия больной? – сказал Кори. Натали немедленно сбежала, бросив Кори, но он не обиделся.

– Смит. Кристина Смит.

Лоусон кивнул, выдавив вежливую улыбку. Смит. Именно такой он себе и представлял мать Кристины.

Он шел на склад с гордо поднятой головой. Он поступает так, как его научили. Так, как велит министерство здравоохранения. Пациент всегда прав, и, если он хочет получить свои вещи, он их получит. И пускай умирает тот, кто не может написать жалобу и пойти к главному врачу. Его миссия угождать и приносить вещи в желтом пакете с маркировкой, а не бороться со смертью. Его долг, не лечить больных, а с улыбкой размазывать дерьмо по лицу, которым эти больные в него кидают.

Кори спустился по желтой лестнице, где стоял сигаретный дым. Новая кладовщица не варила кофе и не смотрела виновато, снизу-вверх. Она сидела развалившись, с каталогом эйвон и терла запястьем страницу с пробником духов.

– Доброе утро. Могу я получить вещи Кристины Смит?

– Когда поступала? – не поздоровавшись спросила кладовщица.

– Кажется, восьмого.

Она лениво поднялась со стула и пошла вдоль полок. Желтый пакет нашелся быстро. Она вываливала из него рюкзак, грязные кроссовки джинсы и футболку. Раскрыла толстую тетрадь, прошитую черной ниткой, и принялась монотонно читать.

– Кроссовки одна пара, футболка, одна штука, джинсы одни, рюкзак один, телефон самсунг одна штука, зарядное устройство одно, расческа одна…

Кори не успевал пересчитывать барахло в девичьем рюкзаке.

– Пудра одна штука, тушь одна штука, блеск для губ одна штука, бумажные платки одна упаковка…

Кори сваливал косметику в рюкзак и увидел среди ручек, бумажек, жвачки и сигарет шнур. Белый провод с оборванными концами, какие обычно бывают у чайников, удлинителей, ламп и всего прочего. Лоусон проявил к нему особое внимание и больше не слушал кладовщицу. Он расписался в тетради, вышел с пакетом на лестницу и достал провод снова. Заломы на концах. Частички грязи. Он взял провод так, как его концы это предполагали. Намотав на руки. И не нашел ему применения иного, нежели приложить к своей шее. Идеально.

Секунду спустя Кори вытер его футболкой и затолкал в рюкзак. Это домыслы. Бредовые домыслы. Мало ли, зачем ей этот провод. Мало ли, какое барахло носят подростки в своих сумках. Подумаешь, пропавшие девушки были задушены проводом. Причем тут шестнадцатилетняя тщедушная девочка с хронической депрессией и кучей попыток суицида.

Завязав пакет, Кори направился обратно в корпус Б. Зачет только начался. Кори чувствовал общее напряжение. Он и сам недавно сдавал экзамены. Кто-то трясет ногой, кто-то бегает в курилку каждые две минуты. Кто-то лихорадочно повторяет тему. Кто-то пишет подсказки на руках. А Кори, как всегда, стоит в стороне, потому что все знает и молчит.

Он вручил пакет Смит, и та бросила ему издевательское «спасибо».

Пока Кристина переодевалась, сдавала тапочки и пижаму, мать упрекала ее, что не взяла из больницы туалетной бумаги и не заморозила ей макарон.

Подобная атмосфера угнетала. Куда приятнее было вернуться в корпус Д. Никто не возмущается, не угрожает звонком в министерство. Все тихо и мирно болеют своей болезнью.

– Привет, Кори. Мы пропустили сеанс, извини. Как ты себя чувствуешь? – Барбара была слишком участливой. С обычными пациентами она более резка. От них же не зависит будущее и репутация отектвуда. Ее репутация.

– Я не расстроился. Чувствую себя… – Кори не знал, как ответить на этот вопрос. Может быть, нормально. Но то, что панические атаки, приступы одышки, кошмары, приливы агрессии и голоса в голове стали для него нормой, не дает ему права, говорить, что это нормально. – Чувствую себя работоспособным. Хотел бы продолжить.

– После обеда я буду свободна. Сейчас у меня пациент. – Барбара оставалась на месте. Стоя спиной к дверям, она будто защищала кабинет. В руках у нее была свернутая в трубку, тоненькая история болезни.

Что там за больной? И почему она не следит за его состоянием? Стоять и глупо таращиться на доктора Лоусон продолжать не мог. Под ее пристальным взглядом он зашел в бытовку.

В расписании процедур на этот час никого назначено не было. Кто-то новенький. Кори зашел в базу. В зеленой строчке поступивших высветилось имя: Эндрю Савиц. Дата и время поступления не совпадали. Сегодня в девять ноль-ноль. Лоусон не видел ни конвоя, ни машины, что привезла бы подозреваемого. И санитары не перетирали эту новость, охая и ахая, что рядом с ними столько лет работал хладнокровный убийца.

Но Савица должны обследовать. Устный опрос, анализы, ЭЭГ. Лоусон закрыл базу. Достал свой телефон. Тишина в голове. Где сотни голосов, что умоляли бы оставить все как есть, или гулкие приказы не опускать руки. Он ведь почти на пороге открытия всех темных тайн отектвуда. И двери даже не заперты. Разве что, воображая ручка этих дверей дурно пахнет.

Доктор Калуум, сторожит дверь как часовой.

Входящие. Ответить.

«Нужно отвлечь Калуум.»

Отправить.

Теперь Кори прижимался к двери. Если бы кто-то резко открыл ее, Лоусон шлепнулся бы на пол.

Мерный стук каблуков Калуум вокруг стола на посту. Она говорила по телефону. Отвечала, что все идет хорошо. Пока хорошо. Фоном иногда покрикивал Рафаэль, предвещая грешникам страшные муки. И когда Кори, со злобой ударил кулаком в косяк и отошел от двери, он услышал Алана Дастина. Парня, который лишь изредка говорил свое имя и личный номер, и то шепотом. Он кричал.

– Офицер! Он вешается! Сюда!

Калуум бросила трубку и по стуку каблуков можно было понять, что она бежала. В ту же секунду Кори выскочил из бытовки, схватил ключи со стола и отпер дверь, что так охраняла Барбара.

Кори едва не оглох, когда вошел. Суггестивная запись с помехами, как у старого телевизора или сломанного радио твердила о смерти Алекса Хилла.

«Я убил Алекса Хилла. Я видел его истинное лицо.»

На уже знакомом кресле, зафиксированный ремнями, сидел Савиц. Когда-то он косил траву, повязав свою рубаху на поясе, на его загорелом теле отражалось солнце. А на лице была беспричинная простодушная улыбка. Сейчас все это исчезло. На теле не былого ни одного участка той загорелой кожи. Все было фиолетовым, бордовым и синим от избиений. Рабочие руки, висели в фиксаторах как плети. Разбитые губы, еле шевелились, повторяя запись.

– Я убил Алекса Хилла. Я видел его истинное лицо.

Лоусон преодолел ступор, выключил магнитофон и прекратил подачу импульсов.

– Эндрю, – тихо позвал Кори. – Эндрю, я верю, что ты никого не убивал. Ответь мне. У нас мало времени. Давай же! – Кори тряс Савица за плечи, но тот, как тряпичная кукла валялся в кресле. Уже поздно. Сколько он это слушает? Десять часов? Двенадцать?

Все ясно. Методами шерифа им не удалось добиться признания. Тогда они и отправили Савица на обследование сюда. После терапии добрых докторов он и в убийстве Кеннеди признается, не то что какого-то студента.

– Шину! Принесите шину!

Голос доктора Хайза отвлек Кори. Каталка гремела по кафелю. Они были у самой двери. Сейчас Калуум войдет и разоблачит его. Но Калуум не входила. Голоса удалялись. Лоусон приоткрыл маленькую щель и выглянул в коридор. Никого. Но Барбара вернется и Лоусон не должен выдать себя. Савицу уже не помочь. Никому не помочь. Он включил магнитофон и подал импульс в две сотни. Савиц не реагировал. Даже пальцем не шевельнул.

Едва Кори успел закрыть дверь, вернулась доктор Калуум. Незная куда себя деть, Лоусон схватил телефонную трубку и сделал вид, что разговаривает.

– Да. До свидания.

– Кто там? – как ни в чем небывало, спросила Барабара.

– Ошиблись номером. Звонили в приемную Шварца, а попали сюда. Что случилось? Я готовил отчет для учебы, услышал шум. Больной на кого-то напал?

– Крашер едва не повесился. Я вытащила его из петли.

– Крашер? Вот от кого угодно, а от него я не ожидал. – Лоусон дались слова тяжело. Он напряг все тело, лишьбы не бежать в реанимационный зал. Он просил отвлечь Барбару. Но не так. Не такой ценой.

– Он жив. Даже шея цела. – отмахнулась Барбара.

– Нужно позвонить доктору Хамсвиллу. Когда им занимался Фарелл, у него не наблюдалось суицидальных наклонностей. Он был в периоде гипомании.

Барбара закусила губу. Она хотела что-то сказать. Поделиться новостью, которая была раскаленным угольком в кармане и так и жгла. Доктор и женщина боролись внутри Калуум. Женщина побеждала. Интриганка побеждала.

– Сегодня поступил Эндрю Савиц. Он и правда убил того медбрата, или кем он там работал? – спросил Кори.

– Да, – без раздумий соврала Барбара. – У него шизофрения. Он лечился здесь еще до того, как я устроилась сюда работать. Задержка умственного развития. Парень он не плохой, работящий. Но читает до сих по слогам. С письмом трудности. Жаль его. Но что поделать. Генетика.

– Шизофрения – устаревший термин.

– Аффективное расстройство, если тебе от этого легче. Галлюцинации толкнули его на убийство.

– Он не отправится в тюрьму? Его определят сюда?

– Комиссия решит на следующий неделе. Я буду на стороне специализированного лечения, другие врачи меня тоже поддержат.

– Никогда не боялись, что, работая с подобными больными, сами потеряете рассудок?

Барбара выпила и усмехнулась.

– Гастроэнтерологи каждый день едят буррито запивая пивом и колой, пульмонологи выкуривают по две пачки в день. Боюсь ли я сойти с ума? Едва ли.

– Кажется, вы хотели мне сказать что-то важное?

– На ты, Кори. Я не твоя учительница. Оставь это.

Серое как камень лицо Барбары приобрело розовый приятный цвет.

– Когда я только начинала работать, в меня влюбился пациент. Диагноза я уже и не вспомню. Но был буйный. Только со мной разговаривал. Дарил мне оригами.

– И такое случается, – кивнул Кори. Он не совсем понимал, к чему клонит Барбара. – А ты испытывала к нему чувства?

– Мне были приятны знаки внимания. Как и любой женщине. Но потом он стал меня пугать. Ты прав, Кори, такое случается. И не стоит принимать это близко к сердцу. Как говорил Фрейд – не целуй пациента в губы.

– Сам он, своим правилам не слишком придерживался.

– Ты меня понял, Кори.

– Если честно, абсолютно нет.

– Через час можем начать процедуры. Буду ждать в кабинете.

Барбара вернулась к пыткам Савица. А Кори остался стоять и пережёвывать ее метафоры. К чему весь это разговор? Может она пьяная?

Лоусон бесцельно прошелся по коридорам. Обход? Да кому он вообще нужен? Ни больным, ни доктору. Кори остановился возле одиннадцатой палаты. Двери были распахнуты. Через стенку, отгораживающую туалет, были перекинуты брюки от больничной пижамы. Одна гача привязана к трубе, другая отрезана видимо доктором Калуум. Были же сотни других способов. И если бы Алан не позвал доктора. Он так бы и удавился. Вот Хамсвилл то получит от Шварца, за то, что его пациент совершил попытку суицида. Этому Кори радовался в глубине души.

Час пролетел как одна минута. Влажные полы, еще теплое после Савица кресло и мокрые от его пота фиксаторы. Барбара курила в маленькое окошко под потолком, пока Кори усаживался.

– Я думаю, я готов, искренне извиниться за все свои обвинения в адрес врачей отектвуда. Я только сейчас понял, насколько я был глуп и недальновиден.

– Я рада за тебя. – подобная искренность не обрадовала Барбару. Она насторожилась.

– Звонки и жалобы. Мне так стыдно. Ведь если бы все это было правдой, мне бы уже давно заткнули рот. Правда ведь?

– Понятия не имею. – Барбара пожала плечами и подала первый импульс. Все как обычно. Дрожь по телу. Легкое покалывание. Привычная боль. Будто капельки масла со сковороды брызнули на руку.

Голос магнитофона, сколько не старался, уже не мог перекричать голосов в голове Кори. Это как резистентность к антибиотикам.

Песни, что закачала ему сестра на телефон, деревенский смех Эйприл. И конечно «Оставайся в Отектвуде.»

Что угодно, кроме «Все хорошо. Мы не причиняем зла.»

Его организм борется. И он вышел победителем. Легкая ломота в теле, нарушение координации и чувство голода. Он опять забыл поесть.

В тепле садящегося осеннего солнца, Кори совсем разморило. Он сел в машину, заложил сигарету за ухо. Дорога была гладкой, словно вода на озере. И он не замечал ни ям, ни лежачих полицейских.