Пылинбург

Пролог

Брось – брось – брось – брось – видеть то, что впереди.

(Пыль – пыль – пыль – пыль – от шагающих сапог);

Все – все – все – все – от неё сойдут с ума,

И нет сражений на войне!

Ты – ты – ты – ты – пробуй думать о другом, –

Бог – мой – дай сил – обезуметь не совсем!

(Пыль – пыль – пыль – пыль от шагающих сапог!)

Нет сражений на войне!

Редьярд Киплинг (перевод А. Оношкович-Яцыны)

Пылинбург... Славный городок, жаль забытый. Ах, нет, вернее, его нынче почитают городом-призраком, слабым отголоском обычной жизни! А вот раньше... раньше, пятьдесят шесть лет назад он был известным, благородным и всеми любимым туристическим местом, или, как его прозвали, «городом прислуги». Пылинбург вобрал в себя съёмные особняки с обширным вежливым рабочим персоналом, пару-тройку пятизвёздочных гостиниц, множество важных для нашей могучей страны достопримечательностей и также славился большим количеством памятников и статуй, что бисером рассыпались по всему городу.

По приезде в Пылинбург, когда вы преодолеете обширные километры изумрудного леса, окруживший город, вас встретят белокаменные ворота с позолоченным (но, увы, уже покрытым пятнами ржавчины), разинувшим клыкастую пасть львом на вершине, а после бугристая ветвистая дорога с длинными вереницами дивных особняков, что кичились своей величественностью и стойкостью, ибо многим из них было несколько веков, и лишь трещины и сколы говорили об их солидном возрасте. Достаточно широкие ухоженные улочки, дорогу и мощёный тротуар украшали изящные фонарные столбы с большими чугунными цилиндрами и галстуками-бабочками и небольшие, красочные кустики.

Абсолютно все дороги приведут вас на Центральную площадь, которую возглавляли белое помпезное административное здание с жёлто-красным флагом на бордовой крыше и медная четырёхметровая статуя Создателя – важного для нашей великой и могучей страны деятеля!

Конечно, вся прелесть Пылинбурга осталась, однако память о нём угасла, словно горстка свечи. Спроси любого о Пылинбурге, а он в ответ: «Что? Ты о чём?» Только объехавшие множество городов просторной Яоки старожилы сохраняют этот городок в своих сердцах и предупреждают молодёжь: «Никогда не рискуйте попасть в это Богом забытое место! Оттуда пути назад у вас не будет, какими бы красивыми ни были его достопримечательности и виды!», и будут правы. Въехать в Пылинбург возможно, однако вернуться нельзя, смертельно: воздух в этом нынче скверном городишке полностью пропитан пылью, оттого чистота прочих городов может задушить загрязнённые лёгкие и всё, мучительный конец! Ведь Пылинбургом уже давно правит гадкая пыль, даже вместо снега в зимнюю пору на промёрзшую землю опадают крупные хлопья пыли и частички грязи, от которой поспешно избавляются прислуга с мокрыми тряпками и швабрами, а также водители поливальных машин: сонные, они с раннего утра объезжают город и обильно омывают улицы из широких шлангов.

Но к чему такая спешка? А к тому, что скопленная пыль может превратиться в громоздких, жутки чудовищ – Пылярников, справиться с которыми способны лишь поливальные шланги и водяные пули, созданные в начале осады Пылинбурга пылью безымянным учёным. Боевая вооружённая прислуга почти каждый день борется то с быстро оседающей на предметы, улицы и дома пылью, то с Пылярниками, убивающих мирное население и без того маленького городка.

«Но если город забыт, откуда в нём еда и вода?» – спросите вы в ответ, на что я отвечу: раз в месяц из соседнего города Тварь приезжают грузовые машины с едой и напитками, которых встречает лично сам мэр Пылинбурга – Шах Шухратт, чрезвычайно худощавый мужчина тридцати лет с жёлтым обвисшим лицом, большими голубыми глазами с нависшими веками, что делали его взгляд «грустным», тёмными волосами до плеч, тонкими лепестками усиков и извечной полуулыбкой на тонких обкусанных губах. Люди из Твари в защитных костюмах и противогазах, а также прислуга местных особняков относят большие короба на единственный в городе рынок, который по нужде посещают владельцы особняков или отправленные ими посыльные, что снабжают свои дома пропитанием.

Здесь, в Пылинбурге уже привыкли к экономии и слабому чувству колющего голода, потому полных людей в этом городе вы не встретите – все стройны и даже болезненно худы.

«Но что случилось с Пылинбургом?» – зададите вы иной вопрос. Ответ на него... загадочен.

Однажды в ноябре на Центральную площадь Пылинбурга пришёл шестнадцатилетний мальчик в грязно-сером дырчатом плаще и красивым округлым лицом; шелковистые белые волосы его на свету переливались мириадами звёзд, большие, будто всевидящие ока походили на два адуляра, а телосложением он был чрезмерно худ и низок. Но в этом маленьком тельце таилось столько силы, столько злобы на этот несправедливый и жестокий мир, что невозможно себе представить! Он привлёк своей неземной красотой и сиянием всеобщее внимание. Убедившись, что все на него смотрят, он закричал, раздирая горло: «Проклинаю!»

И мгновенно, будто хлёсткая пощёчина, на город напал ливень из тяжёлой пыли, что молотом бил по головам кричавших от ужаса жителей и проникал глубоко в их лёгкие. Люди задыхались, сокрушались в кашле, падали и рыдали, а юноша смеялся, – рокотал его злобный хохот. Ему нравилось, как пыль отнимает яркие, так ненавистные ему цвета, его забавляло, как всё тускнеет и погибает прямо у него на глазах. И особенно хотелось ему поработить не только Пылинбург; его заветной мечтой стала столица их могучей страны Яоки – Даменсток.

Из скопившейся на земле пыли вскоре выросли Пылярники, что беспощадно раздирали не успевших спрятаться в домах людей, совсем не различая, кто взрослый, кто старик, а кто ребёнок. Площадь и улицы покрывали бутоны ярко-алой крови, тела и потроха безобразно валялись везде, где только можно; их ковыряли остроконечными клювами смоляные вороны и протяжно, громогласно каркали, словно пели колыбельную умершим. В городе играла настоящая симфония смерти.

Напуганные люди долго прятались от Пылярников в особняках и позже благодаря садовникам поняли, как надо бороться с хтоническими тварями. Вооружившись шлангами, вёдрами и лейками, они окатывали Пылярников водой и с самодовольными улыбками слушали их предсмертные хрипы, когда те таяли и растворялись в лужах. А загадочный юноша пропал из виду, но все знали, что он всё ещё находится в городе, ибо пылевые дожди и зимний пылепад не кончались.

Со временем прислуга поняла, как предотвратить зарождение Пылярников, потому бережно охраняла родной город от напасти чудовищ мокрыми тряпками, швабрами и водяными ружьями.

И эта история, дорогой друг, об особняке, в котором работала одна невзрачная служанка, так отчаянно мечтавшая о невозможном...

Глава 1: Особняк. Часть 1: Прислуга

Пылинбург, 6 апреля, 1043 год

Время 06:00

Протрещал будильник, объявляя о начале очередного рабочего дня.

Маргарита будто ошпаренная вскочила с мятой постели, в диком испуге осмотрелась и встретилась взглядом со своей молчаливой двадцатичетырёхлетней коллегой, читавшей безымянный иностранный роман с облезлой обложкой (оттого он и безымянный).

– А! Рогнеда! – вытерев губы от слюней, которые она часто пускала во сне, воскликнула Маргарита.

Коллега коротко усмехнулась и выключила будильник:

– Опять испугалась?

– Да! Ужасный будильник, так трещит, просто жуть! У меня постоянно сердце останавливается от его звона!

– Ничего, привыкнешь.

Рогнеда была очень бледной, хоть и проводящей большую часть времени на улице девушкой с красивым орлиным носом, по-мужски длинными тёмными бакенбардами и узеньким заострённым подбородком. Левую сторону её мягкочертного лица молнией прорезал тёмный шрам, полученный в бою с Пылярником и лишивший её зрения на левом глазу. Вечно нахмуренные брови утяжеляли взгляд остекленевших голубых глаз, но, несмотря на отличное зрение, она сильно щурилась, оттого у её век уже собрались трещинки морщин. Густые золотистые волосы всегда были собраны в большой высокий пучок и даже ночью она не распускала его, потому никто не мог узнать длину её волос. От неё всегда рьяно веяло ароматом дешёвого табака, который не перекрыл бы ни один самый сильный или дорогой парфюм, однако ей чрезмерно повезло: редкая улыбка её сверкала белизной и мерзкий жёлтый налёт обходил её стороной. С правого уха её свисала длинная изумрудная серьга с перевёрнутым сердцем на конце.

Хоть Рогнеда и казалась вечно чем-то недовольной и мрачной особой, на деле она – человек большой души, преданный и готовый прийти на подмогу в любое время дня и ночи (не зря она была любимицей Февронии – главной домработницы, что всякий раз просила её о помощи и неустанно хвалила за проделанную работу). Всё своё свободное время она проводила за чтением (вернее, за постоянным перечитыванием любимых книг, ибо ей было трудно прикасаться к чему-то новому) или за рисованием (о, как чудесно она владела графикой и углём!), потому раздражалась, когда её отвлекали от любимых занятий. Маргариту, свою коллегу, Рогнеда любила за чрезмерную наивность и невинность, но в особенности она любила над ней подшучивать: то напугает из-за угла, то причёску растреплет, то отнимет у неё очки и спрячет их, то подложит ей на стул подушку-пердушку и прочие детские пакости. Маргарита на неё никогда не обижалась, но сильно дулась и долго возмущалась.

– Ты снова рано проснулась... – потёрла глаза Маргарита. Рогнеда пожала плечами и пожевала во рту запечатанный в плёнку леденец. – Что читаешь?

– «Парад планет».

– О-о, снова её перечитываешь?

– Угу.

– Тебе не недоело перечитывать романы? Ты их уже наизусть цитируешь!

– Нет. Я не хочу открывать новую книгу и разочаровываться её содержанием, потому мне легче перечитывать то, что я уже знаю.

– Это странно! Ты вообще никогда не тянешься ни к чему новому, застряла в прошлом и сидишь там!

Рогнеда хмыкнула и пожала плечами.

Маргарита зевнула, по-быстрому заправила постель, накрыв её ярко-красным покрывалом, и спросила:

– Матушка Феврония приходила?

– Нет. Она придёт через три...

За дверью послышались приближающиеся шаги.

– Два...

Дверь тихо скрипнула.

– Один.

В служебную комнатушку вошла крупная грудастая дама с круглыми оттопыренными ушами, большими пустыми васильковыми глазами, толстой упитанной шеей, густыми бровями, тёмным пучком и мясистым носиком, – то была набожная боевая женщина шестидесяти лет, истинно почитавшая и любящая Создателя, хорошую крепкую выпивку, а также свою работу, которой посвятила всю свою жизнь.

Пробежавшись строгим взглядом по голубым полосатым стенам, женщина остановилась на потягивающейся у зеркала Маргарите. Ласковая улыбка тронула её пухлые губы.

– Доброе утро, девочки! Проснулись, улыбнулись!

Рогнеда хмыкнула, а Маргарита счастливо просияла.

– Доброе утро, матушка Феврония! Как спали?

– Замечательно, Марго, только у нас нет времени на пустую болтовню! Хозяева вот-вот вернутся, нам надо привести дом в порядок и приступить к работе. Рогнеда, вижу, ты готова. Идём!

– Да, госпожа.

Рогнеда нехотя отложила книгу и вместе с Февронией вышла из спальни.

Маргарита надела протёртые подолом сорочки очки, тихонько включила радио, по которому вещали интервью с совсем юным, но уже известным на всю Яоки композитором Сэмюелем Лонеро, подошла к широкому шкафу и начала переодеваться: сначала шли белые колготки, затем чёрное пышное платье с рукавами-фонарями, после него белый фартук со спрятанной кобурой под ним и, наконец, туфли на небольшом каблучке. Подойдя к трельяжу, она уложила непослушную чёлку, собрала каштановые волосы в пучок и надела кружевной чепчик, пока из радио лилась чудесная мелодия скрипки и песня, исполняемая приятным баритоном Сэмюеля:

Всё будет хорошо, прямо как в Раю,

Всё будет хорошо, я тебе обещаю!

Вместе отправимся к дивному саду,

Скажем: «Пока-пока!» страшному Аду...

Маргарита тихо подпевала любимой песне, пока неторопливо собиралась, а после по забавной привычке тыкнула себя в три родинки вокруг правого, сияющего морганитом глаза, что образовывали углы незримого треугольника, и с мечтательным вздохом выключила радио.

– Эх, жди меня, Сэмюель! Я обязательно приеду в Даменсток и попаду к тебе в оркестр! Но сначала схожу на твой концерт и получу автограф с обнимашками, да.

Ах, Маргарита, Маргарита! Мечтательная, сердобольная душа, которая всем своим сердцем мечтала вырваться на свободу из этого скверного, как ей казалось, городишка с отравленной и мрачной атмосферой, что душила её! Она прекрасно владела скрипкой (на которой научилась играть сама, что в особняке хозяева прозвали даром свыше) и фортепиано, ибо развлекала этим своих господ, а потому мечта об игре в оркестре любимого маэстро казалась ей исполнимой, главное выбраться на волю и всё, победа у неё в кармане! И ведь она была совсем юна: на днях ей только исполнилось девятнадцать, оттого наивные грёзы о скором чуде затмевали её ещё детский разум. Матушка Феврония не могла, вернее, не хотела ей объяснять, что для того, чтобы прорваться в столице, ей нужен не только талант, но и деньги, много денег (которых у них не было), ибо заменяла ей умершую в битве мать (как думала сама Маргарита). Будет жестоко обрывать эти сладострастные мечтания! Потому она лишь подогревала её надежды, говоря, что у неё «обязательно всё получится, главное верить в себя и свой талант».

Помимо грёз о карьере, душа её томилась в ожидании принца, который словно в сказках обязан вьюгой ворваться в её скучную однотипную жизнь и сплести свою судьбу с ней, ведь она так юна, добра и хороша! С ранних лет Феврония учила её этикету и манерам, рассказывала, как правильно говорить с гостями и соблюдать порядок, потому Маргарита чувствовала себя очень красивой и аккуратной принцессой, чьей судьбой, к сожалению, было не встречать гостей в роскошных нарядах и сияющих украшениях, а убираться и денно и нощно сражаться с проклятыми Пылярниками. Но ничего, вот вырвется она на свободу, приедет в Даменсток и жизнь её превратится в самую настоящую сказку! Ведь так?

– А деньги у тебя на это есть? – спрашивала её всякий раз Рогнеда, когда матушки Февронии не было рядом.

– Ну-у, у меня есть талант, а это главное! – весело отвечала наивная Маргарита. Тогда Рогнеда замолкала, понимая, что коллега её ещё не выросла для осознания суровой и жестокой действительности.

Маргарита окончательно привела себя в порядок, проверила магазин пистолета на наличие патронов и вышла из комнаты, направившись в шваберную, где встретилась с Февронией.

– Марго! – воскликнула суетливая матушка. – Наши хозяева прибудут с минуты на минуту! Вооружайся шваброй и бегом мыть пол! Остальные уже машут тряпками направо и налево. Начни с холла, там всё убрано.

– Хорошо! – ответила девушка, набрала в ведро воды, взяла любимую красную швабру, которую прозвала «Офелией», и вышла в увешанный потемневшими от старого лака картинами холл, где, пританцовывая, принялась за уборку. Мыть полы ей нравилось больше работы с мокрыми тряпками, потому, напевая под нос незамысловатую песенку, она с удовольствием оттирала пыльные углы и омывала кафель водой.

Закончив с холлом, она сменила воду и вышла в небольшую гостиную, из неё – в обширную столовую, далее на пока пустующую кухню (ибо повара ещё не собрались), гардеробную, постирочную, шваберную, бойлерную, туалет и завершила уборку на первом этаже двумя служебными спальнями (другие две были ещё заняты).

Отмыв белую мраморную лестницу, она с ведром поднялась на второй этаж и сразу ворвалась в обширный хозяйский кабинет, оттуда – в переполненную книгами библиотеку, затем в сияющую белизной ванную комнату, богато обшитую хозяйскую спальню и бильярдную. Работала она быстро, качественно и ловко управлялась со шваброй, словно она была продолжением её рук.

Управилась она за час, побив свой рекорд, потому с самодовольной ухмылкой вышла из бильярдной и встретилась лицом к лицу с третьим слугой – Лодырем. Это был светлый веснушчатый двадцатиоднолетний молодой человек со странными рыжими волосами, чья длинная чёлка закрывала ему отсутствующий правый глаз (который он потерял во время битвы с Пылярником), и полуприкрытым небесно-голубым левым глазом. Одет он был в чёрный фрак, туго обвязанный галстук и белую рубашку, а в руке держал мокрую тряпку.

Лодырь под стать имени был чрезмерно ленив, грубоват и нерасторопен, однако в критические ситуации мог стать ловким и храбрым воином, готовым защищать близких. Помимо прочего он сильно картавил и часто кусал тонкие губы, от которых «скоро живого места не останется», как говорили любящие его за преданность хозяева.

В шесть лет Лодырь остался сиротой, ибо на особняк, в котором он рос сыном садовника, напал Пылярник и перебил всех жителей. Гулявшая неподалёку матушка Феврония зашла в навеки замолкший дом, ужаснулась и забрала немого мальчика, которого шуточно прозвала Лодырем, ведь тот даже не испугался вида выпотрошенных тел и всё лениво, медленно двигался. Хозяева решили, что это – истинное имя бедного мальчика, потому все в особняке стали называть его Лодырем. А что сам слуга? Он совсем не обижался на матушку Февронию, даже шутил над самим собой и о смене имени ни разу не подумал.

– Ку-уда по помытому?! – вскричала нахмурившаяся Маргарита и ударила насвистывавшего мелодию Лодыря шваброй по ногам.

– Тише, тише, ангелок, твой вегный слуга-демон больше не будет ступать на сие блестящий пол! – поднял руки слуга и улыбнулся во все зубы.

– Опять ты со своим ангелком и демоном... Я Марго, а не ангелок! А ты – Лодырь!

– Ха-ха, для меня ты навсегда останешься ангелком!

– Бр-р... Если ты так со мной флиртуешь, у тебя ужасно получается.

– Не-е, флирт – это другое.

– Ага-ага, иди лучше дальше пыль вытирай!

– Ой-ой, ангелок газдгажён! Бегите, пока она не выбгосила вас в канаву!

– Ты дошутишься и реально окажешься в канаве!

– Ох, с гадостью, миледи! Но ваши нежные гучки не созданы для этого.

– О-о, уже миледи! Фи!

– Ежели желаешь, могу называть тебя не ангелком, не миледи, а пгинцессой! Ты ведь всё мечтаешь о пгинце на белом коне и о... свободе.

– Да, и что?

– А чего тебе тут не нгавится, неугомонная моя? У тебя дом есть, дгузья есть, еда есть... Чего ты ещё хочешь? Почему не успокоишься и не пгимешь тот факт, что ты тут навечно?

Девушка глубоко вздохнула и поджала губы. Глаза её налились кровью.

– Ты не можешь, нет, не хочешь понять моей жизни здесь! Я тут задыхаюсь, не могу дышать полной грудью в этом чудовищном городе! Пусть это и моя родина, но я, в отличие от тебя и Рогнеды, стремлюсь и мечтаю о великом, а не о низменном! Здесь не мой дом, это – не мой город!

Лодырь хотел что-то сказать, но она вскрикнула:

– Всё, отстань от меня! Ты испытываешь моё терпение, а оно не предназначено, чтобы терпеть!

Взъярённая Маргарита с лёгкостью подняла полное грязной воды ведро, спустилась на первый этаж и зашла в шваберную. Слив воду и прополоснув швабру, она со вздохом облегчения потянулась и хрустнула спиной.

– Да ты вся уже хгустишь и сыплешься, стагушка дгяхлая моя! Или всё же пгинцесса? – усмехнулся Лодырь в дверях и бросил тряпку на полку.

– Ой, да отстань от меня! Иди лучше-е... к Ираклию! Да! Поиграй в бадминтон, пока господа не вернулись, а меня больше не тревожь!

– Пгогоняешь меня?

– Да! Ты испортил мне настроение!

Маргарита с высоко поднятой головой вышла из шваберной в холл, где с кряком столкнулась с Рогнедой; та шутливо усмехнулась, схватила растерявшуюся девушку и широким кулаком растрепала ей чёлку.

– Рогнеда! Я же её уложила! – воскликнула испугавшаяся Марго.

Рогнеда отпустила коллегу и хмыкнула под тихий смех Лодыря, пока Маргарита вновь прилизывала непослушную чёлку.

– Вижу, вы уже закончили с уборкой, – раздался со стороны томный баритон.

Прислуга посмотрела на подошедшего к ним важной поступью дворецкого Северина. Уголки его тонких старческих губ были слабо приподняты (улыбаться он не умел из-за тяжёлых бульдожьих морщин), изумрудные глаза с опущенными веками сияли, подобно дорогим бриллиантам, и вечно казались опечаленными. Седые редкие волосы были собраны в маленький вьющийся хвостик, а густые бело-карие длинные усы, как всегда, были уложены и завиты.

Одет Северин был в фиолетовый фрак, белую рубашку с поднятым воротом и красным галстуком-бабочкой, брюки на подтяжках и лакированные туфли. Телосложением он был тощ и немощен, ибо ни разу за всю свою жизнь не поднял ни пистолета, ни клинка, а только наблюдал издали за битвами с Пылярниками и дрожал от ужаса при мысли о своей смерти. Работал в этом особняке он с раннего детства, однако в двенадцать лет остался сиротой и в столь юном возрасте перенял по наследству роль дворецкого и управление хозяйством.

– Вы как раз вовремя; скоро прибудут хозяева, – распахнул серебряные карманные часики Северин.

– Это хорошо, но, если не секрет, куда наши господа уехали ещё и с ночёвкой? – полюбопытствовала Марго.

– В особняк N.

– Это к господам Трикси, что ли? – нахмурилась Рогнеда.

– Да. Госпожа Трикси недавно потеряла мужа и осталась с двумя детьми, потому наши хозяева решили проведать и утешить горюющую вдову, – пояснил дворецкий. – Но только тс-с! Я этого вам не говорил!

– Хорошо-хорошо! – воскликнула Марго.

– Дурное у меня предчувствие... – пожевала запечатанный леденец Рогнеда. – Я слышала, в этом особняке слабая дурная прислуга и пыль редко вытирают, оттого там часто ошиваются Пылярники. Уверены, что с ними всё в порядке?

– По гадио пегедавали, что на юге вчега было спокойно, так что не пагься! – сказал зевающий Лодырь. – Кстати, Севегин, а повога-то очнулись?

– Да, они скоро возьмутся за готовку, и позже вы поможете накрыть на стол.

Со стороны раздался рваный вздох, – к ним подошла запыхавшаяся матушка Феврония. Северин ласково улыбнулся ей.

– Что, убрались? – спросила женщина у подопечных. Те кивнули. – Отлично! Можете передохнуть, пока яства не готовы, и потом уже вперёд на кухню.

Повернувшись лицом к большому портрету Создателя, Феврония поклонилась ему и прошептала:

– Благодарим за этот новый день, о, Создатель! Пусть он пройдёт спокойно.

Маргарита похлопала глазами, оробело встала рядом (почему-то Создатель её пугал) и тоже поклонилась портрету, что вызвало усмешку у Лодыря и Рогнеды.

– Молодец, Марго! – похвалила её матушка. – А вы двое, ну-ка, тоже поблагодарите Создателя за этот день! Все мы ходим под его наблюдением, он нас защищает!

– Ага, только он пго нас забыл.

– Не говори так, Лодырь! Я уверена, он про нас помнит.

– Пф, бгед.

– Ты поругаться со мной хочешь, а?

– Нет, я хочу, чтобы вы, наконец, сняли с глаз эту тупую пелену и пгиняли как факт, что пго нас, кгоме Тваги, никто не помнит! К нам даже подмогу никогда не вызывали, что уж говогить пго память о вели-иком Пылинбугге! Нас стёгли из жизни, матушка Февгония, пгимите это наконец! Никакой Создатель нам не поможет!

– Отчасти согласна с Лодырем, вряд ли про нас помнят верха Яоки, – кивнула Рогнеда. – Думаю, Тварь не сильно-то и хочет нам помогать, но спасибо, что хотя бы обеспечивают нас пропитанием. И если бы про Пылинбург помнили, может, кто-нибудь бы собрал деньги на помощь для нас, а пока мы можем лишь продолжать жить и бороться с Пылярниками. Вот и всё.

– Какие же вы пессимисты! – пробубнила Марго.

– Не пессимисты, а геалисты. Тебе бы не помешало снять гозовые очки, пгинцесса.

– Они прозрачные! И вообще, что вы прицепились к матушке Февронии? Мы верим в Создателя и надеемся на лучшее!

– Мы тоже надеемся на лучшее и просто говорим факты, – сказала Рогнеда.

– Так, вы хотите весь перерыв спорить друг с другом или отдохнуть? – нахмурилась Феврония. – Если не хотите отдыхать, то помогите садовникам!

– Я пас, – отмахнулся Лодырь и ушёл в служебную, где громко плюхнулся на постель.

– Рогнеда, Марго, поможете?

Девушки переглянулись и сразу же согласились.

Глава 1.2. Сад

Улица сияла от влаги; вдалеке слышался гимн поливальных машин. Апрельское солнце, белой тарелочкой висевшее в бескрайних амазонитовых небесах, пощипывало кожу. Слабый ветерок шуршал листвой.

Маргарита и Рогнеда перед выходом на улицу проверили магазины пистолетов и, приподняв подолы платьев, вышли в большой чудесный сад, соединённый с огородом, в котором вовсю копалась невысокая тридцатипятилетняя садовница Маковка, одетая в джинсовый комбинезон, оранжевую старую рубашку, грязные резиновые сапоги, перчатки и соломенную шляпу, на чьём фоне выделялось тёмное овальное лицо с пухлыми губами и блестящими чёрными глазами. Белые кудри, не доходившие до плеч, забавно выглядывали из-под шляпы, придавали ей неземной красоты и до сих пор поражали Маргариту, любившую досконально изучать чужую внешность.