Лихолетье. Наемница князя

В окошко пробивался скудный свет, но открывать двери я не решилась, на полу по-прежнему спал воин. Крепко спал, спокойно. Полночи метался, кого-то догонял, звал и затих только под утро.

Я снова затопила очаг и высыпала в горшок принесённую с собой полбяную крупу. В лабаз пойду позже, может, вырублю топориком немного мяса. Верёвкой только обвязаться надо, на всякий случай, а то и потеряться недолго.

— Утро доброе, девица красная, не подскажешь, где я? — раздалось за спиной приятным низким голосом. Я обернулась: вчерашний недоубитый очнулся, теперь сидел на полу, с любопытством поглядывая вокруг. Спокойный такой, как так и надо, будто через раз голый на полу в лесной избушке просыпается. Рубаха вниз сползла, хорошо, что всё, что ниже пояса, прикрыто. Таш, предатель такой, слез с лавки и тыкался мокрым носом ему в плечо, требуя ласки. Мужчина почесал млеющего собакена за ухом.

Ну, псина серая, я тебе это припомню!

— И тебе хорошего дня, добрый молодец, — так же нараспев ответила я, отвлекаясь от очага. — У меня в избушке, нашла тебя тут вчера, замёрзшего да побитого. Может, расскажешь, поведаешь, что с тобой случилось? Как себя чувствуешь? Голова нормальная, ничего не болит?

— Может, расскажу, — согласился он. Одеваться не торопился, вставать тоже. И была в расслабленности какая-то звериная настороженность, как у кота — вроде дремлет, на тебя не смотрит, а оставь мясо на мгновение без присмотра — тут же куска недосчитаешься. Таш, признав мужчину заслуживающим доверия, снова полез на лавку. И это успокаивало. — Спасибо за заботу, хорошо всё. Ничего не болит. А остальные где?

— Какие остальные? — не поняла я.

— Ты одна тут? — нахмурился мужчина.

— Одна, — я дёрнула плечами. — Где твои сотоварищи, не знаю, разбежались, должно быть, а искать мне было недосуг, уж прости.

Я сунула чугунок в печь. Раньше, чем надо, прогореть бы дровам, но… а и так сойдёт. Тем более, есть уже хочется.

Краем уха слышала, как “находка” шуршит одеждой, но оборачиваться не спешила. Хватило мне и ночи, ещё покраснею или с мысли собьюсь, а сейчас это и вовсе ни к чему.

— Сотоварищи… разберусь, а ты… прости, не знаю, как звать, одна меня дотащила, выходит? Или придёт ещё кто?

Почему-то мне стало обидно. Вот ведь какая несправедливость: как без братьев, так как пустое место, непременно кто-то да спросит “чего одна ходишь”, “чего одна ездишь”… Эх… И этот сразу уточнять принялся, есть ли кто живой, кроме девки. Иносказательно, правда, но принялся. Если не устраиваю, пусть с Ташем разговаривает! Вон, они друг друга поняли, я смотрю. Сдружились даже.

— Одна, — подтвердила я и уточнила. — Как зовут тебя?

— Ставр, — ответил он, затягивая завязку у ворота. Штаны тоже натянул, а вот сапоги пока не успел. — Сотник я, при князе Яромире, это который всю торговлю с севером держит. Значит, ты меня спасла и вылечила? — ещё раз уточнил он очевидное.

Я кивнула.

— Спасибо, не забуду, — серьёзно сказал воин. — А тебя как зовут?

— Ясна.

— Какого рода-племени, Ясна?

— Никакого. Изгои мы. Из тутошней деревни.

— Изгои? — нахмурился мужчина. — Понятно.

Раз понятно, то нечего и говорить!

— С чем столкнулся? — я подошла и села на лавку. Ставр сосредоточенно натягивал сапог. — Следы видела странные. Не ходят так звери, а у людей копыт нет.

— Ты и следы читать умеешь, не только лечить? — он не ответил на вопрос, поднялся и принялся хозяйственно сматывать шкуры.

Я даже не успела остановить и сказать, что не нужно, мало ли что с головой, не наклоняться бы, но вмешиваться не стала. Братья такие же, терпеть не могут своей слабости, только тогда лекарку и слушаются, и не дрыгаются, когда без памяти смирно лежат.

— Умею. И не только следы.

Ты смотри-ка, явно привык командовать. С трудом на ногах держится, а уже пытается допросы устраивать. Ну ничего, посмотрим, каков ты… княжий сотник.

— Охотница? — Ставр опустился на лавку чуть в стороне и испытующе глянул мне в лицо, а потом опустил взгляд на руки. Интересные у него глаза, даже не поймёшь, какого цвета: тёмные, но не чёрные, с золотистой искоркой.

— Почти.

— Поленица значит. Воин, — ни малейшего удивления. — А я думал, сказки всё это.

— Ну считай, я сказка, — миролюбиво ответила я, даже не спрашивая, как догадался. По рукам много о человеке сказать можно: чем занят, что делает, к какому труду привычен, где мозоли от меча, где от лука, а где от сохи. Как при прядении ниточка бороздку оставляет, как от иглы пальцы грубеют. Всё по рукам сказать можно, если знать, куда смотреть.

— Сказка, — протянул он и улыбнулся. — Слыхал я, у изгоев не обычные воины, а всякому ведовству обученные. Тоже сказка, или правда?

— Правда. А тебе зачем, сотник? Службу предложить хочешь? Так учти, мы дорого берём.

— А хоть бы и службу, — мужчина прикрыл глаза и облокотился на стену. — Нужны мне… то есть, князю, воины, которые не только с человеком справиться могут.

— А ещё и с тем, кого ты в лесу встретил, — согласилась я и встала, чтобы немного приоткрыть двери. Душно всё-таки тут, воздуха бы.

— Не знаю, кого я встретил, — сознался сотник. — Тварь неведомая. В два роста человеческих, косматая, рога лосиные, копыта кабаньи, руки человечьи.

— А когда примерно вышел он на вас? — я прикинула, кто из тварей нави мог быть, и по всему выходило, что… никто! Зима — одно из самых спокойных времён, спят все. Без тварей проблем хватает. Будь лето, лембоя бы заподозрила, но он севернее обитает, да выйти живым после встречи с лесным бесом человеку неподготовленному невозможно. Не всякая сталь его берёт, особая нужна, да и наговор обережный - иначе затопчет. Но этот - вышел. Даже если не лембой, всё равно сотник видать на удачу заговорённый. Ну или у богов на него свои планы. — Полдень, полночь, сумерки? Просто нападало, или колдовало что-то?

— Ничего не колдовало, просто полезло, я его мечом, а потом… не помню, что потом. И когда вылезло, не помню, день вроде был, полдень или рядом с тем, — он поморщился. — Вы всякую тварь знаете, так может…

— В напасти обвиняешь, сотник? — я сузила глаза. Ничего хорошего от “нормальных-то людей” ждать не следовало, я это уже выучила. Славный урок преподали, ещё в детстве. С виду все хорошие да правильные, богам требы кладут, законы свои блюдут, о милосердии говорят, а мы почитай каждый год в лесу несчастных находим: кого лешему оставили, кого от жизни тяжёлой извести решили, у кого дара пробудившегося испугались и нечистым посчитали, а кого и просто так, корысти ради.

Только не живых, а таких, что только и остаётся, что в овраге дёрном закидать, да краюшку рядом на пне оставить, чтобы душа неприкаянная напоследок хлебушка поела. То уже не нам судить, за дело ли, без дела выгнали.

А мы что… а мы изгои. У нас свои законы, своя жизнь. Умерли мы для них. Ни жить не можем в их поселениях, ни богам молиться, ни на суд праведный рассчитывать, убьют – так с убийцы никто и не спросит. Изгой – он и есть изгой, вне общества и вне закона.

Правда, суровость запретов уравновешивается неисполнением их же. Если очень хочется, то можно по-тихому к нам за помощью или товаром съездить, или даже в семью привести. В городах в слободу попроситься не возбраняется, там могут про род и не спросить, всякие в городе живут, если ремесло есть – примут. А княжьи дружины и вовсе с радостью наших воинов набирают. Но всё равно мы -- чужие, неправильные, не ровня. Нас терпят, с нами торгуют, но при случае каждый ткнет, что ты - изгой. Чужой. Лесной.

— Не обвиняю, — слишком поспешно для правды ответил сотник. — Да только всё больше и больше тварей выходить стало, на сёла нападать, людей губить без разбору, дома разорять. Вот и хочу понять, откуда вышло, откуда появилось, вдруг вы знаете… вы же на короткой ноге с навьями. Вот и говорят люди всякое…

И этот туда же!

— Не знаем ничего. Нам до людей дела нет, им до нас. По крайней нужде общаемся.

Мужчина не ответил, так и продолжил сидеть, облокотившись на стену и прикрыв глаза. Пёс положил голову ему на колени и тяжко вздохнул.

Предатель шерстяной.

Я подошла к приоткрытой двери и уперлась лбом о косяк. И чего это я так разозлилась? Ну ничего такого он не сказал, даже вежлив был. А что думает, так это все они одинаково думают, с каких пор меня волновать это должно?

А всё равно обидно…

— Ложись, отдыхай, сейчас тюфяк на лавку дам, не стала вчера доставать, всё равно не переложила бы. Скоро каша поспеет, и за мясом схожу. Много не дам, — сказала я скаредно, — нам ещё детей кормить, каждый кусок на счету.

— Еды мало? — уточнил он, приоткрыв глаза.

— Мало, — вздохнула я и полезла доставать обещанное. — Купить почти ничего не смогли, и охота не задалась.

— Будет еда, — пообещал сотник. Тюфяк с сеном перехватывать у меня не стал, позволил самой расстелить, значит, совсем слабость навалилась, — выберемся, и будет. Выведешь меня из леса, воительница?

— Выведу. Как распогодится только, и выведу, — я протянула ему ковш с отваром. — Пей, силы восстановит.

— Спасибо, — он взял ковш, руки заметно подрагивали. — Как отблагодарить за спасение?

— Хлеба поможешь купить, то в расчёте, — по правилам надо было бы отказаться, не берут платы за такое. Ты помог, тебе помогут — какие счёты? Но я ж изгой, что мне те правила? А раз сам вызвался, надо и просить, пока можно! С него не убудет… Я вспомнила первый год, как попала к матушке, и поёжилась — тогда так же голодно и холодно было, хоть малышей не было совсем, а всё равно — плохо.

Мужчина тяжело увалился на лавку и закрыл глаза, совсем его разговор вымотал. Вот и славненько! Часок-другой поспит, полегче станет. А там и каша поспеет, я мяса поставлю в горшке томиться на ужин. И мысли соберу в кучу. Рассыпались они, как бусинки по полу у нерадивой невесты, вроде и понятно всё, а не собрать…

Нет-нет да и посматривала на спящего. Не знаю, почему, а тянуло к нему. Может, переживаю слишком? Всё-таки, ответственность какая-то на мне, а может…

Я закусила губу и мотнула головой. Ничего не может. Лучше в лабаз схожу, пока светло.

Сумерки опустились быстро, как вдовий платок на лес набросили. Только светло было, а вот уже и сереет, даже коптилочку зажгла, света мало, а дверь не откроешь… Метель разыгралась, стала колючей, била в лицо ледяной крупой. Так и неделю просидеть можно, хорошо, что в деревне ждать не стала, сразу вышла.

Быстро забралась в избу, отряхнула налипший снег и покосилась на мужчину, проверить, жив ли?

Не только жив, а вполне себе бодр. Проснулся, но виду не подаёт, а дыхание изменилось и веки подрагивают.

— Вставай давай, каша поспела, — я легко толкнула его в бок. — Успеешь выспаться, нам ещё долго тут сидеть, метель утихать и не думает.

— Встану сейчас, полежу немного, голова кружится, — но вопреки своим словам сел и опёрся о стену. — Спросить хотел, колечко у тебя на пальце красивое, откуда оно?

— Моё, оно всегда при мне было, — я подозрительно оглядела Ставра. А сейчас на что намекает?

— Извини, если чем обидел, — правильно понял мои интонации он. — Просто видел похожее, да купить не успел, вот и хотел узнать, может, взяла у какого мастера? Так я б к нему с оказией и заехал. Камушек больно приметный, редкий, я такой только один раз и видал.

— Меня зимой в лесу нашли семь лет назад, — я достала горшок и поставила его на стол. Таш воспитанно ждал в углу, но это не мешало ему смотреть голодными глазами. Потом дам косточек и остатки каши, ел же только вот. — Кольцо при мне было, откуда, не ведаю, как в лесу очутилась, тоже не знаю. Выгнали люди добрые или сама потерялась, неизвестно, — я хмыкнула и вернулась к теме разговора, дались ему мои злоключения, как Ташу свадебные ленточки. — А колечко… может, подарили, может, память от кого-то… похожих-то у любого мастера полно, даже наш кузнец скуёт, если камень принесёшь нужный. Садись за стол уже.

Сотник внимательно смотрел в узкое оконце шириной в бревно, словно хотел что-то разглядеть, да что там разглядишь…

— Совсем ничего не помнишь, что было до того, как нашли? — мужчина аккуратно зачерпнул ложкой кашу.

— Почти. Матушка Ягда говорит, так бывает, если что-то страшное произошло. Говорит, человек всё забывает, чтобы с ума не сойти. Иногда вспоминает позже, иногда нет. Я вот не помню. Только кошмары почти каждую ночь снятся, но я их тоже не помню. Матушка говорит, это прошлое вспоминается, но наяву забывается, — зачем-то поделилась я и тут же прикусила язык. Дались ему мои кошмары! Ещё меньше моей истории.

Ставр внимательно на меня смотрел, чуть склонив голову, и молчал. Странный взгляд, оценивающий, задумчивый, глубокий, словно тоже что-то своё вспомнить пытается. Тишина стояла такая, что слышно было, как трещит коптилка и воет за стенами метель.

— Отведёшь меня в деревню? — спросил он наконец.

— Зачем это? — напряглась я.

— Поговорить хочу с вашей… матушкой Ягдой, так?

— Не о чем вам разговаривать.

— Есть, — голос сотника налился свинцом. — Есть. Может, она и знает, откуда твари идут, да и другое…

— Нет, — я прямо посмотрела ему в лицо. — Не ждём от вас добра. На тропу выведу, а дальше сам.

— Почему? — он так искренне удивился, что у меня аж дар речи пропал. — Я с припасами помочь могу, ваши ж дети голодают, но и мне помощь нужна.

— Слушай, сотник, хватит об этом, — я отложила ложку, есть перехотелось. — У нас и так бед хватает, а вы ещё больше лиха приносите. Незачем тебе к нам дорогу знать. И закончим этот разговор.

Снова установилась тишина. Я поднялась к очагу, травы запарить надо, и себе тоже. Что-то совсем душу разбередила, не сорваться бы. Да и рана болит.

— Ясна, — он аккуратно тронул меня за рукав. — Если у тебя столько обиды к людям, почему меня тогда на той поляне и не оставила?

— Потому что это неправильно, бросать на смерть в зимнем лесу, — пожала плечами я. — Любого бросать неправильно.

— А если бы, например, узнала, что тот, кто умирает, тебя там оставил? — тихо уточнил он.

— Странные вопросы, сотник. Или знаешь кого? — не нравится мне, куда зашёл этот разговор, ой, не нравится! — Сам ты точно не мог, отроком тогда был.

— Я просто спросил, — улыбнулся он. — Понять, как далеко твоя доброта идёт.

— Ну раз так, — я с трудом сдержалась, чтобы не сказать ему, где видела его вопросы с подковыркой и что доброта моя на таких, как он, не распространяется, — да, всё равно бы спасла. Но потом, возможно, добила. Потому что в лесу — неправильно!

— Понял, — хмыкнул он и замолчал.