Сквозь режимы

Глава 1. Первый день

«В цехе нет мелочей: каждый допуск

— это слово в общей истории, а

каждая стружка — её строчка». — Из

наставлений В. С. Степаныча.

Будильник не звенел — его у Аллы не было. Зато была вахтёрша тётя Зина, которая стучала в дверь каждого утра с точностью, достойной хронометра. Сегодня она постучала на пять минут раньше.

— Алла! Подъём! Через двадцать минут автобус!

Алла открыла глаза. Потолок в комнате был жёлтый, с разводами от протёкшей когда-то трубы. Окно дрожало от октябрьского ветра, и между рамой и створкой гулял сквозняк, который она затыкала тряпками, но тот всё равно находил дорогу. В комнате было четырнадцать градусов — Алла знала это точно, потому что висел комнатный термометр, один из немногих предметов, который она привезла из дома.

Она села на кровати. Железная, узкая, с тонким матрасом и подушкой, которую пришлось сложить вдвое, чтобы шея не затекала. Рядом на стуле — сложенная с вечера одежда: тёмные брюки, плотная кофта, форменная куртка, которую выдали в отделе кадров. На тумбочке — свёрток с обедом: бутерброд с сыром, яблоко, термос с чаем. Тетрадка с записями, которые она вела с прошлого понедельника: режимы резания, марки стали, типы резцов, допуски.

Алла встала, поёжилась, натянула одежду. Умылась в коридорной раковине — холодной водой, тёплой не было до семи. Посмотрелась в маленькое зеркало, висевшее в туалетной комнате: серые глаза, тонкие губы, тёмные волосы, убранные в тугой хвост. Лицо было не испуганное, а собранное — как у человека, который знает, что рассчитывать можно только на себя.

Вчера она подписала приказ о приёме на завод ученицей токаря. Сегодня — первый рабочий день

Дом, из которого она ушла, был не далеко — в соседнем районе, в панельной девятиэтажке, где лестничная клетка пахла мочой и прокуренными стенами. Мама вчера не заметила, что Алла собирает сумку. Отец сидел на кухне, уткнувшись в стол, и это было привычнее любых разговоров. Иногда он поднимал голову и говорил что-то вроде «слышь, дай денег», и Алла давала — не потому что хотела, а потому что проще было дать, чем слушать. Мама в последние месяцы почти не разговаривала: сидела на диване, смотрела телевизор, иногда плакала без причины. Алла давно перестала ждать от них «будь осторожна» или «мы гордимся тобой». Гордиться было некому.

Она перевезла вещи в общежитие две недели назад — два пакета, рюкзак и тетрадка. Комната досталась по направлению от завода: комната на двоих, но соседка Рита работала в ночную смену на упаковке, и по утрам Алла была одна. Это устраивало.

В коридоре пахло жареной картошкой и сигаретным дымом. Соседка с третьей комнаты, женщина лет сорока, в зеленом халате с розовыми цветочками, курила у открытого окна и кивнула Алле:

— На завод?

— Да.

— Нормально устроилась-то?

— Нормально.

— Ну и ладно. Держись, дочка.

«Дочка» — это было больше, чем Алла слышала от собственной матери за месяц.

На улице холод ударил по щекам. Небо было низкое, серое, как бетонная стена. Общежитие стояло на окраине, рядом с гаражами и пустырём, за которым начиналась промзона. Автобус уже стоял у остановки, урчал мотором, из открытых дверей тянуло тёплым воздухом. Алла вбежала и схватилась за поручень.

В салоне пахло бензином и мокрыми куртками. Кто-то тихо переговаривался, кто-то дремал, прислонившись к стеклу. Алла села у окна и смотрела, как мелькают: серые пятиэтажки, гаражи, пустыри с пожухлой травой, заправка, автомойка, а потом — ограда завода, высокие ворота, табличка с номером цеха. Сердце застучало чуть быстрее.

На проходной встретил мастер участка — невысокий мужчина лет тридцати пяти, с внимательными глазами и папкой в руках. Вышивка на спецовке гласила: «Голиков А.Н., мастер участка».

— Алла? Отлично, вовремя. Сейчас оформим пропуск, потом покажу цех. И сразу к наставнику — Виктор Степанович ждёт.

Они прошли по длинному коридору, где на стенах висели плакаты по технике безопасности: «Не стой у патрона», «Проверяй крепление заготовки», «Ограждение должно быть на месте», «Работай в защитных очках». Алла читала их, как заклинания. Ей хотелось запомнить каждое слово.

Голиков рассказывал по дороге:

— Цех у нас небольшой. Двенадцать станков, из них восемь токарных, два фрезерных, два шлифовальных. Народ нормальный, без фокусов. Виктор Степанович — наставник опытный, тридцать два года на заводе. Строгий, но справедливый. Не обижайся, если сразу не похвалит.

— Я не привыкла, чтобы хвалили, — сказала Алла.

Голиков посмотрел на неё, кивнул и ничего не добавил.

Цех встретил её гулом станков, запахом масла и металлической стружки. Свет был резким, почти беспощаденным — лампы дневного света, безжалостные к каждому изъяну. В этом свете каждая деталь, каждый резец, каждое движение казались важными, как на рентгене. Пол был бетонный, в масляных пятнах, у стен — стеллажи с заготовками, готовыми деталями, инструментом. Где-то далеко визжал шлифовальный станок, и от этого звука у Аллы заныли зубы.

У одного из токарных станков стоял Виктор Степанович — крепкий, седой, с руками, покрытыми мелкими шрамами и царапинами. Коротко стриженный, в чистой спецовке, с микрометром в правой руке. Он что-то проверял, хмурился, потом резко поднял глаза.

— Это и есть наша ученица? — спросил он у Голикова, не скрывая скепсиса.

— Да. Алла. Первый день.

Виктор Степанович хмыкнул, но не грубо — скорее устало. Оглядел Аллу с ног до головы, задержал взгляд на руках — тонкие, без мозолей.

— Ладно. Покажи мне, как ты читаешь допуск на чертеже. Вот этот, — он развернул чертёж на верстаке. — Диаметр 60 мм, поле допуска h7. Что значит?

Алла смотрела на чертёж. Линии, цифры, значки — всё это она учила по учебнику, который взяла в библиотеке две недели назад. Внутри всё сжалось, но она заставила себя говорить ровно:

— Верхнее отклонение — ноль, нижнее — минус 0,03 мм. Если выйдет 60,01 — ещё нормально. Если 59,96 — уже брак.

Виктор Степанович чуть приподнял бровь:

— По книжке конечно заучено, а понимаешь. Ладно. Пойдём, покажу станок.

Станок был старый, советский, марки 16К20. Виктор Степанович похлопал его по станине, как лошадь по крупу:

— Этот парень тебя переживёт. Ему тридцать лет, а работает лучше, чем иные новые. Запоминай: патрон — трёхкулачковый, зажим — гидравлический. Резцедержатель — на четыре резца. Шпиндель — от 10 до 1600 оборотов. Подача — от 0,05 до 2,8 миллиметров на оборот. Это не игрушки. Если резец клюнет — может вырвать заготовку. Поэтому: проверяй крепление, не стой на линии вылета стружки, волосы — убери, а очки надень. Поняла?

— Поняла.

— Тогда начнём. Вот заготовка. Сталь 09Г2С. Диаметр прутка 65 мм. Нужно получить вал диаметром 60 мм, длиной 40, допуск h7. Припуск на сторону — 2,5 мм. Снимаем в три прохода: черновой — по миллиметру, получистовой — 0,3, чистовой — 0,2. Вопросы?

— А подача на чистовом?

Виктор Степанович посмотрел на неё с интересом:

— 0,1. Не больше. Иначе шероховатость не вытащим. Включай.

Алла включила станок. Патрон закрутился, заготовка пошла вращаться — сначала медленно, потом быстрее. Резец подошёл к металлу, и в первый момент Алла испугалась: звук был резкий, как скрежет гвоздя по стеклу. Потом резец взял стружку, и звук стал ровным, почти музыкальным. Стружка ложилась лентой — тонкой, завивающейся, блестящей на свету.

— Смотри на стружку, — сказал Виктор Степанович. — Если тонкая и ровная — всё идёт как надо. Если рвётся, завивается кольцами — режимы не те. У нас 09Г2С, она вроде простая, а любит, когда с ней по-умному. Не дави, дай резцу работать.

Алла провела черновой проход. Стружка шла хорошо, ровной лентой. Второй проход — получистовой, тише, аккуратнее. Третий — чистовой, почти шёпот. Резец снимал последние 0,2 мм, и в этот момент Алла почувствовала, что мир сузился до точки касания резца и металла. Всё остальное — шум цеха, запах масла, холод за окном — отошло на второй план.

Она отступила, вытащила деталь, замерила микрометром: 59,96. Брак. Допуск — до 59,96.

Виктор Степанович кивнул:

— Вот видишь. Резец чуть ушёл. Это от того, что ты боялась и держала маховик слишком крепко. Рука должна чувствовать, а не давить. Давай ещё.

Вторая деталь — 59,97. В допуске, но на грани. Третья — 60,01. Тоже годная. Виктор Степанович проверил все три микрометром, помолчал, потом сказал:

— Не идеально, но жить можно. Завтра попробуем ещё. И научишься считать припуск, чтобы не снимать лишнего. Лишний металл — это не просто стружка. Это запас прочности. А запас прочности — это то, что держит узел, когда давление растёт.

Алла кивнула. Руки дрожали — не от страха, а от напряжения. Но внутри было тепло, как будто она наконец-то сделала что-то настоящее.

Вечером в общежитии она достала тетрадку и записала: «16К20. Патрон трёхкулачковый, гидрозажим. 09Г2С — стружка ровная, лента. Подача 0,1 на чистовом. Не давить. Рука чувствует». Соседка Рита, которая пришла со смены, посмотрела на это с удивлением:

— Ты как в институте. Только институт — тут.

— А что, если я хочу понимать, а не просто крутить?

Рита пожала плечами и легла спать. Алла продолжала писать.

Глава 2 «Слесарь»

«Станок не прощает суеты, зато щедро платит за терпение». — Старая цеховая поговорка.

На второй день Алла задержалась у проходной. Она ещё не запомнила маршрут — от цеха к бытовкам, от бытовок к выходу, от выхода к автобусной остановке, и шла медленно, оглядываясь, когда увидела человека, который возился с замком на дверях ремонтного бокса. Невысокий, коротко стриженный, в промасленной спецовке, он ругался сквозь зубы, но без злости — скорее с усмешкой, как будто замок был старым знакомым, который вечно капризничает.

— Заело, — сказал он, заметив Аллу, не смутившись. — Ты новенькая? Токарный участок?

— Да. Ученица.

— Дима. Слесарь. Ремонтный бокс, вот там. Если станок забарахлит — приходи, не стесняйся. Я тут всё, что крутится, вертится и скрипит — чиню.

Он улыбнулся — просто и буднично, без подтекста. Зубы белые, ровные. Руки —крепкие, с въевшимся маслом под ногтями. Алла кивнула и пошла к остановке. За спиной услышала, как замок наконец щёлкнул и Дима тихо сказал: «Ну вот, родной, cooperate».

Дима работал на заводе четвёртый год. Ему было двадцать пять, но выглядел он старше — не лицом, а манерой: спокойной, уверенной, без суеты. Руки привыкли к тяжёлому: за смену он поднимал, откручивал, выравнивал и собирал столько железа, что к вечеру спина гудела, но лицо оставалось невозмутимым. Он никогда не жаловался — не потому что терпел, а потому что не видел смысла. Работа есть работа. Сделал — пошёл дальше.

Квартира досталась Диме от бабушки — скромная двушка на окраине, на четвёртом этаже. Балкон выходил во двор, где по утрам ворковали голуби, а вечерами мальчишки гоняли мяч. Обои давно выцвели, мебель хранила отпечаток времени, а на кухне по-прежнему стоял старенький шкафчик — в нём до сих пор теснились банки с вареньем, которое бабушка варила в своё последнее лето.

Дима не стал ничего менять. Он просто вымыл полы, протёр пыль с каждой полки, расставил по местам свои вещи: плазму — в угол, набор ключей — на полку, будто этим простым жестом возвращал квартире жизнь, не нарушая её памяти. Спал он в бабушкиной комнате, а дверь в дедушкину, с окном во двор, почти не открывал. Там по-прежнему пахло старым деревом и нафталином, и Диме казалось, что стоит чуть приоткрыть створку — и из комнаты донесётся привычное: «Митя, не торопись, руки сперва помой». Ему хотелось верить, что бабушка всё ещё где-то рядом — не в словах, а в тишине этой комнаты, в её запахах, в самом воздухе.

Машину он купил год назад — «Ладу‑Гранту» 2019 года, с рук, за пятьсот тысяч. Дима не любил её так, как любят игрушку или мечту, но уважал — а это, пожалуй, даже крепче. Он сам перебрал подвеску: шаровые, сайлентблоки, стойки — всё заменил своими руками. Сход‑развал выставил по линейке, почти на глаз, но угадал: машину не вело, руль стоял ровно, будто она сама была благодарна за заботу. Для Димы это было не хобби, а разговор с железом: ты ему труд, оно тебе — надёжность и безопасность.

Его дни шли размеренно: завод, гараж, иногда — рыбалка на старом карьере, где вода казалась чёрной и глубокой, а тишина ложилась на плечи, как тёплый плед. Иногда — пиво с мужиками в гаражах, разговоры про моторы, про жизнь, про то, что «раньше было лучше, но мы тогда этого не ценили». Девушек у него давно не было, и дело было не в том, что он не хотел, а в том, что не попадалась та, ради которой захотелось бы перекроить привычный порядок вещей. Он не прятался от жизни и не искал её специально — просто жил, день за днём, спокойно и ровно.

Когда он видел Аллу — худенькую, серьёзную, с рюкзаком за плечами, — в голове мелькала привычная мысль: «Посмотрим, сколько продержится». Он столько раз видел, как молодые девчонки приходили на завод с надеждой в глазах, а через неделю уходили, не выдержав гула станков, запаха масла и этой беспощадной, будничной правды производства. Завод не манил романтикой — он требовал работы, и Дима знал это лучше других.

Но в тот вечер, разогревая на кухне макароны с тушёнкой, он вдруг поймал себя на том, что вспоминает не сломанный насос, который нужно дособрать завтра, а Аллу у проходной: как она стояла, прямая и собранная, будто перед ней не заводской цех, а крепость, которую нужно взять штурмом. В этом было что-то упрямое и честное — и отчего-то трогательное.

«Ладно, — буркнул он себе, помешивая макароны, — забудь. Она ученица. Ты слесарь. Всё».

А сам не забыл. И даже не пытался.

Глава 3 «Токарное дело»

«Доверие, как посадка H7, держится только при точном соблюдении допусков — и в работе, и в отношениях». — Из записной книжки В. С. Степаныча.

Дни шли, и Алла училась. Виктор Степанович оказался жёстким наставником: не хвалил, не ругал, просто говорил, что не так. Если деталь годная — кивал. Если брак — молча откладывал в сторону, и это молчание было тяжелее всяких слов. Он не кричал, не издевался, не ставил под сомнение её способности. Он просто ждал, пока она сама поймет.

Первую неделю Алла таскала заготовки — прутки 09Г2С, тяжёлые, холодные, пахнущие металлом. Чистила станок, убирала стружку, смазывала направляющие. Виктор Степанович говорил: «Сначала научись ухаживать за станком, потом он будет ухаживать за тобой». Алла не понимала, что это значит, но делала — тщательно, каждый день.

Потом он дал ей первый настоящий заказ: точить простые валики — диаметр 40, длина 50, допуск h8. Это было проще, чем h7, — больше простор для ошибки. Алла сделала двадцать штук за смену. Четырнадцать годные, шесть в брак. Виктор Степанович посмотрел на бракованные:

— Смотри сюда, — Виктор Степанович ткнул пальцем в три детали, разложенные на верстаке. — Вот тут резец ушёл: не проверила размер после чернового прохода. Тут — перекос: заготовка не до конца села в патроне. А эта вроде годная, но ты сняла 0,5 мм вместо 0,2. Деталь пройдёт контроль, да. Но ты впустую потратила материал и время. На потоке такие «мелочи» складываются в часы простоя и лишние затраты.

Алла молча слушала, вглядываясь в каждую деталь так, будто пыталась прочесть в них свои ошибки.

— Как понять, сколько снимать? — тихо спросила она.

— Считай, — коротко бросил наставник. — Формула простая: номинальный размер минус фактический — это и есть припуск. Дальше делишь его на количество проходов. И запомни главное: на чистовом проходе — не больше 0,2 мм. Каждый лишний микрон — это не просто стружка. Это лишний проход, ускоренный износ резца и риск уйти в брак. Точность — не в том, чтобы снимать как можно меньше. Точность — в том, чтобы снять ровно столько, сколько нужно.

Алла достала тетрадку, аккуратно вывела строчку, будто закрепляя слова в памяти: «Припуск = номинал − фактический. Чистовой проход — не более 0,2 мм. Лишний съём — это износ и риск».

К концу второй недели Алла перешла на втулки — посложнее, с внутренней расточкой. Виктор Степанович показал один раз, медленно и точно, как хирург показывает ассистентку, как растачивать отверстие: резец-расточной, вылет минимальный, подача маленькая, рука на маховике — без рывков, без спешки.

— Главное правило, — сказал он, убирая руки от станка. — Резец в отверстии не видит. Работает вслепую. Слушай и чувствуй. Если звук изменился — хотя бы на полтона — стоп. Поняла?

— Поняла.

— Ну, давай.

Первую втулку Алла испортила за три минуты: резец клюнул в заднюю стенку, и кончик отломился с тихим, обидным хрустом. Вторую — через полчаса: перегрела резец, слишком долго держала подачу. Из-под резца пошёл синий дым, и Viktor Степанович молча выключил станок, вытащил обломок и положил на верстак.

— Резец — это как зуб, — сказал он, глядя на обломок. — Сломал — второй не вырастет. Береги.

— Сколько стоит?

— Неважно сколько. Важно, что ты его потеряла, а не он тебя. Попробуй ещё. Но теперь — медленнее.

Алла попробовала. И ещё раз. К концу смены из шести деталей три прошли контроль. Виктор Степанович проверил, отложил годные в сторону, бракованные — в ящик, и сказал:

— Три из шести. Пятьдесят процентов. Для первого дня расточки — нормально. Для второго — мало. Завтра посмотрим.

На четвёртый день второй недели он дал ей новое задание: втулка с допуском h6 — уже, чем всё, что она делала раньше. Алла развернула чертёж, посчитала припуск, выставила резец. Работала медленно, в три прохода, и на чистовом почти не дышала. Замерила микрометром: 60,005. В допуске, но на самой грани.

Виктор Степанович проверил. Покрутил микрометр в руках, посмотрел на цифру, помолчал.

— Гранично. Но гранично — это не брак. Пока. Вопрос в другом: сможешь повторить? Сделай ещё пять. Одинаковых. Не «похожих», а одинаковых.

— Пять? – Алла округлила глаза на своего наставника.

— Пять. И не смотри на меня, смотри на резец.

Алла сделала. Три из пяти прошли. Две — нет. Виктор Степанович разложил все пять на верстаке, пронумеровал мелом и ткнул в каждую:

— Вот эта — годная. Эта — годная. Эта — годная. А вот эти две — нет. И знаешь, почему?

— Подача на чистовом чуть ушла?

— Нет. Ты начала бояться. На третьей детали руку зажала, на четвёртой — дрогнула. Страх — это перекос. Перекос — это брак. Вот это и есть разница между «повезло» и «умею». Повезло — один раз. Умею — каждый раз. Давай ещё.

— Сколько?

— Пока не надоест.

Она делала ещё и ещё. К четвергу пять из пяти прошли. Виктор Степанович проверил все, каждую, медленно, микрометром и индикатором. Помолчал. Потом сказал:

— Теперь начинаешь.

— Что начинаю?

— Работать. До этого ты училась. А теперь — работаешь.

Алла не поняла, похвалил он её или нет. Но решила, что да.

Вечером в общежитии она достала тетрадку. Рита, которая работала на упаковке и каждый вечер смотрела сериал на телефоне, покосилась на неё поверх экрана:

— Опять пишешь? Ты как в институте. Только институт — тут.

— А что, если я хочу понимать, а не просто крутить?

— А что понимать? — Рита зевнула. — Вставила заготовку, нажала кнопку, вытащила деталь. Всё. Вот и всё понимание.

— А если резец тупой? А если сталь другая, твёрже? А если биение шпинделя больше, чем в паспорте?

— А если инопланетяне прилетят? — Рита вернулась к сериалу. — Ты слишком много думаешь, Алла. На заводе думать вредно. Делать надо.

— У тебя на упаковке — может быть. У меня на токарном — нет.

Рита промолчала. Алла продолжала писать. Она записывала всё: марки стали, режимы резания, типы резцов, допустимые отклонения, схемы заточки, углы, подачи, глубины. Тетрадка заполнялась быстро, страницы покрывались ровными строчками с подчёркиваниями и стрелками, и в четверг Алла купила вторую.

Однажды вечером, перечитывая записи, она наткнулась на фразу, которую записала со слов Виктор Степановича: «Запас прочности — это то, что держит узел, когда давление растёт».

Она долго смотрела на эту строчку. Потом закрыла тетрадку, легла, выключила свет. В темноте подумала: это не про деталь. Это про неё.

Глава 4 «Дождь»

«Лучший инструмент — не тот, что дороже, а тот, к которому приложена спокойная рука и ясная голова». — Девиз бригады Димы.

На исходе второй недели зарядил дождь — мелкий, холодный, уральский, от которого некуда деться. Он начинался утром и заканчивался к ночи, а иногда не заканчивался и ночью. Лужи стояли во дворах, асфальт блестел, как мокрая кожа, и воздух пах железом и мокрыми деревьями.

Алла вышла после смены и увидела, что автобус ушёл. Расписание висело на остановке, но кто-то залепил его объявлением про аренду помещения. Следующий — через сорок минут. Она стояла под козырьком проходной, ёжилась от холода, куртка промокала, и руки стыли, хотя она засунула их в карманы.

И тут рядом тормознула знакомая «Гранта». Окно опустилось, и Дима сказал:

— Садись. Подброшу. Всё равно мимо общежития еду.

Алла поколебалась. Дождь хлестал, ветер дул с пустыря, и куртка уже не спасала. Она села. В салоне было тепло, пахло машинным маслом и свежим воздухом из приоткрытой форточки. На заднем сиденье лежал набор ключей, рулон изоленты и коробка из-под обуви с разными болтами, гайками, шпильками и шайбами.

— Спасибо… Автобус ушёл, — тихо сказала Алла, будто извиняясь перед самой собой за эту мелкую, но такую досадную неудачу.

— Видел, — отозвался Дима, чуть наклоняясь к окну, и дворники в этот момент с резким шлёпающим звуком смахнули с лобового стекла целую волну воды. — Я как раз из бокса выходил, смотрю — стоишь, дрожишь, а дождь всё хлещет. Думал, может, не подходить: мало ли, вдруг не захочешь, чтобы кто-то вмешивался. А потом прикинул: сорок минут под таким дождём — это не ожидание, это издевательство.

Алла чуть улыбнулась — не широко, а так, будто сама удивилась, что вообще может улыбаться в такой вечер.

— Правильно подумал, — сказала она и, не дожидаясь приглашения, скользнула на пассажирское сиденье. В салоне пахло тёплым пластиком, машинным маслом и чем-то ещё — простым, домашним, почти забытым.

Дима вырулил с территории завода. Дворники ритмично шлёпали по стеклу, разбрасывая воду, будто отбивали какой-то упрямый, настойчивый ритм. Дорога была мокрая, и фонари отражались в лужах длинными жёлтыми полосами, похожими на вытянутые золотые ленты.

— Ну как? Приживаешься? — спросил Дима, не глядя на неё, но как-то особенно внимательно, будто прислушиваясь не к словам, а к тому, как они звучат.

— Приживаюсь, — ответила Алла, стягивая с плеч промокшую куртку и комкая её в руках, словно не знала, куда деть. — Две детали из трёх — в брак. Виктор Степанович даже ругаться не стал. Просто отложил их в сторону и сказал: «Ещё раз. И ещё. Пока не станет получаться».

— Это нормально, — спокойно кивнул Дима. — У меня первые два месяца вообще всё шло наперекосяк. Подшипники сажал как попало: вроде ставлю, вроде держится, а через неделю — свистит, гудит, разваливается. Со стороны, наверное, казалось, что я не слесарь, а сборщик случайных железяк. Ко мне Степаныч приходил, смотрел, вздыхал и уходил. Я думал, он просто устал на меня смотреть. А потом он как-то сказал: «Митя, ты руки-то помыть помыл, а мозги не подключил». Я тогда обиделся. Прямо до злости. А потом дошло: он прав.

— Что не так было?

— Посадка, — Дима на секунду оторвал взгляд от дороги, будто снова видел перед собой тот самый вал и подшипник. — Я просто запрессовывал, как будто сила решает. А сила тут не решает. Надо по таблице: H7/js6 — переходная посадка. Может быть и зазор, и натяг, но маленький, аккуратный. А я делал «на глаз». И вот результат: через месяц подшипник засвистел, как старая труба. Степаныч пришёл, посмотрел, постучал по обойме и говорит: «Вот это — твоё. Помни».