- -
- 100%
- +
Глава
Эту историю рассказала нам древняя душа.
Она прошла долгий путь становления. Познавала обжигающий огонь и ледяную воду, возводила империи и рушила их до основания. Ошибалась, падала на дно, залечивала раны и снова вставала из пепла. Но сквозь все воплощения в ней неизменно сиял Изначальный Свет — тот, который она забывала на Земле и с облегчением вспоминала в Междумирье.
У каждой истории есть начало. Эта начинается с Рождения.
Представьте бескрайний Океан абсолютной любви. Однажды от него отделилась капля — юная, резвая, белоснежная искра. У неё ещё не было ни тяжести, ни кармы. Имени тоже не было. «Лилит» — её будущий код и самосознание — появится позже. Пока она была просто Светом, беззаботно резвящимся в перламутровых просторах Междумирья.
Но души не созданы для вечного сна в колыбели.
Им предстоит творить миры, плести галактики и рождать вселенные. Чтобы стать Творцом, нужно научиться чувствовать энергию всем существом — пропустить её сквозь себя, познать её вкус и силу.
И вот настал час Лилит.
Великий Наставник Халем собрал юных искр у границы Плотного Мира. Пространство перед ними раскрылось, словно занавес, и начался первый урок.
Душам показывали чистую энергию — яростный, неукротимый Огонь. Наставник рассказывал о его природе, и разворачивал перед слушателями галограмму просыпающегося вулкана. Тяжёлая магма взламывала каменную твердь, золотом и багрянцем пульсируя в темноте. Лавина огня сметала всё на своём пути, разрушая старое, чтобы дать место новому.
Многие искры отпрянули назад. Кто-то даже задрожал — слишком густой, тяжёлый и жаркий показался им этот мир. Волна испуга пробежала сквозь стайку.
Но не Лилит.
Её ядро внезапно вспыхнуло, словно внутри загорелся невидимый огонь. Она подалась вперёд, не в силах отвести взгляд от кипящей магмы. Внутри всё откликнулось на эту дикую, неистовую силу.
«Вот это напор», — вырвалось у неё почти шёпотом.
Душа от восторга закружилась вокруг голограммы, и её белый свет начал пульсировать ярче обычного.
— Это же что-то невероятное! Какая сила!
Душе вдруг захотелось коснуться этого жара — стать лавой, почувствовать, как дикая мощь течёт сквозь её энергии.
Халем заметил этот порыв и тихо, с лёгкой улыбкой произнёс:
— Тебе нравится такая сила, дитя?
Его голос прозвучал низко, как гул далёких звёзд.
— Очень! — откликнулась искра. — Я хочу научиться ей управлять!
— Чтобы управлять Огнём, нужно сначала позволить ему обжечь тебя, — мягко ответил Наставник.
—Ты помнишь, что спустившись в Плотный Мир ты лишишься памяти о Доме? Твой Свет уснет в хрупком сосуде плоти.
— Но Огонь, — продолжил Халем, и голос его снова дрогнул глубокой вибрацией, — течёт не только в стихиях. Он живёт и в биологической плоти.
Перед искрами развернулись живые образы: стремительные гепарды, дикие лошади, парящие в потоках неба орлы. Лилит знала, что многие юные души выбирают звериные тела, чтобы впервые познать стихию в её чистой, невинной форме.
— Я покажу вам, каково это на самом деле, — тихо произнёс Наставник. — Войдите в мою память. Почувствуйте чистый Огонь.
Халем приоткрыл архив своих древних воспоминаний. Юные души скользнули внутрь.
Лилит мгновенно перестала быть искрой, ощутила тяжесть огромного тела, пружинящую мощь мышц и густой, влажный запах джунглей. Она была Тигром. Под полосатой шкурой перекатывались стальные мышцы, сердце билось ровно и сильно. Огонь здесь был инстинктом — абсолютной, безупречной уверенностью. Никаких сомнений. Никакого страха. Только сосредоточенность и смертельная точность движения.
Когда видение рассеялось, многие искры испуганно задрожали, ошеломлённые дикой, агрессивной природой увиденного.
Но Лилит дрожала от переполнявшего её восторга. Ей не было страшно. Наоборот — она хотела ещё.
Халем посмотрел на её сияние и тихо усмехнулся.
— Животные несут в себе чистый заряд, — произнёс он. — Но чтобы стать Творцами, вам придётся пойти дальше. Принять человеческий сосуд.
Он сделал небольшую паузу, давая Лилит насладиться остатками тигриного ощущения, и продолжил:
— В человеке Огонь смешан со свободой воли и эго. Амбиции, ярость, страсть и способность как разрушить мир, так и согреть его.
Наставник мягко взглянул на душу.
— Ты видела грацию силы. Теперь обрати внимание на инстинкт выживания, ведь тигры — хищники.
Лилит замерла. Она невольно заглянула глубже в память Халема. Эйфория от прыжка мгновенно схлынула. Теперь она видела, что происходило после. Когти, вонзающиеся в плоть. Хруст костей. Она почувствовала, как внутри тигра разгорается голод — и этот голод требовал чужой жизни. Тигр гасил чужую искру, чтобы поддерживать свою.
В Междумирье, где энергия была везде и доступна каждому, сама мысль о «забирании» чужой силы показалась Лилит дикой. Её сияние тревожно дрогнуло.
«Зачем такая жестокость? — с отвращением пронеслось в ней. — Если Огонь — это только голод то, значит, он мне не подходит».
Душа попятилась, внезапно испугавшись той самой стихии, которой ещё мгновение назад так восхищалась.
Халем не стал её успокаивать, он медленно повёл рукой, и развернул новую картину.
— Смотри дальше— тихо сказал он. — Огонь всегда голоден.
Перед Лилит возникла крошечная золотая искра. Она упала на сухую ветку, и в тот же миг вгрызлась в дерево, превращая его в пепел. Огонь быстро разгорался, перекидывался на соседние стволы, с жадным треском пожирая рощу. Ревущий словно живое существо, и с неутолимой яростью он бросился на деревянные дома. За несколько мгновений от поселения остались только чёрные, дымящиеся руины.
Лилит невольно сжалась. Разрушительная сила стихии пугала её до дрожи.
Но Халем не остановился. Пространство снова дрогнуло, и яростное пламя сменилось другим — невидимым, но не менее опасным. Огнём, который горел внутри людей.
— Смотри, как этот Огонь проявляет себя в человеческих душах, — тихо произнёс Наставник.
Перед Лилит вспыхнула ссора. Двое людей кричали друг на друга, и душа отчётливо видела, как из их ртов вырывается густая багровая энергия, обжигая ауры и разрывая тонкие нити связи. Потом картина сменилась: воины с обезображенными яростью лицами бросались друг на друга. Внутри каждого из них бушевал голодный Огонь, требующий победы любой ценой.
«Это ужасно» — прошептала Лилит и уже хотела отвернуться.
Вдруг багровые тона проекции смягчились. Перед ней возник бегун. Его тело было на пределе, лёгкие горели огнём, а ноги едва двигались. Но внутри него полыхал другой Огонь —яростный и упрямый. Он сжигал слабость и боль, заставляя человека сделать ещё один шаг, а потом ещё один, пока дрожащая рука не коснулась заветной черты.
Следом Лилит увидела альпиниста, прижатого к отвесной обледенелой скале. Ветер выл, пальцы деревенели, а холод с каждой секундой пытался сорвать его вниз. Но в груди человека пульсировала горячая, неугасимая искра. Огонь воли. Он толкал его вверх, сквозь боль и страх, заставляя цепляться за каждый выступ и совершать невозможное.
Лилит смотрела, не в силах отвести взгляд. Страх внутри неё начал медленно отступать, уступая место чему-то новому — уважению и тихому восхищению.
— А теперь смотри на Огонь укрощённый, — мягко сказал Халем.
Декорации снова изменились. Лилит увидела тёмную морозную ночь и маленький каменный дом. Внутри, в очаге, горел спокойный, прирученный огонь. Он тихо потрескивал, мягко отдавая тепло. Вокруг него собралась семья: дети протягивали к пламени озябшие ладошки, а их лица светились золотистым светом. В глазах — покой и ощущение защищённости.
Халем плавно опустил руки. Все проекции замерли в воздухе.
— Всё в этом мире многогранно, дитя, — тихо произнёс он. — В Плотном Мире нет плохого и хорошего. Энергия нейтральна. Огонь не зол, когда сжигает дом, и не добр, когда греет ребёнка. Он просто есть. Важно лишь, какой сосуд его вмещает и какая воля им управляет.
Наставник сделал лёгкое движение. Иллюзии начали стягиваться к центру. Образы хищника, обугленного леса, яростных воинов, бегуна и тёплого очага сжались, истончились и превратились в сияющие полупрозрачные лепестки.
Лепестки собрались вместе, и в ладонях Халема возник живой Огненный Цветок.
Сияющее пламя мягко пульсировало багряным, золотым и тёплым оранжевым светом. Цветок был совершенен в своей противоречивости.
Лилит заворожённо подлетела ближе. Теперь она смотрела на огонь иначе- как на сложный, многогранный инструмент Творца.
— Чтобы вырастить такой цветок внутри себя, — тихо сказал Халем, протягивая ей пылающий лотос, — нужно научиться управлять этим пламенем.
Лилит перевела взгляд с цветка на Наставника. Только сейчас она начала смутно понимать, какой путь прошёл сам Архитектор Судеб. Чтобы соединить в себе разрушение и созидание, нужно было вместить целые миры.
У него не было ни возраста, ни застывшей формы. Иногда он казался седым старцем с посохом из звёздного света, иногда — воином в доспехах давно забытых эпох. Но чаще всего он просто был.
Халем излучал тепло и радость. Рядом с ним даже самая сложная задача казалась увлекательной игрой.
В отличие от других Хранителей, он обладал парадоксальным чувством юмора. Любил смеяться. И когда он смеялся, по индиговому пространству расходились золотые круги, словно от камня, брошенного в воду. А вокруг пахло свежим хлебом, летним дождем или тёплым деревом.
Когда Душа была совсем маленькой, она обожала прятаться в широких складках его мантии, сотканной из туманностей и звёздной пыли. Зарывалась в неё с головой и прижималась к Наставнику. Рядом с ним она ощущала густую, убаюкивающую энергию безусловной любви — эхо Великого Источника. Иногда, скучая по этому чувству, она тихо плакала светом, спрятавшись у него на коленях. А Халем мягко гладил её по несуществующим волосам.
Но Учитель бывал и строгим. Когда дело касалось Законов Мироздания, он становился твёрдым, как алмаз.
Одним из его любимых — и самых нелюбимых Душой — занятий были Архивы. Халем заставлял непоседу изучать чужие жизни.
— Смотри, дитя, — говорил он и взмахивал рукой. И перед ними вспыхивала объёмная голограмма. — Это жизнь мельника из шестнадцатого века. А это — судьба римской рабыни. Изучай их выборы. Учись на ошибках.
Душа послушно входила в голограмму. Видела, как люди ссорятся, любят, предают и прощают. Могла прокрутить всю жизнь от первого крика до последнего вздоха. Но ей было невыносимо скучно.
Каждый раз, выходя наружу, она раздражённо отряхивалась.
— Ты недовольна, — замечал Халем, пряча улыбку.
— Это плоско! — возмущалась Душа, вспыхивая. — Просто картинки! Я вижу, как они плачут, но не чувствую вкуса слёз. Вижу страсть и гнев, но мне не горячо. Зачем мне чужой огонь, если я не могу обжечься?
— Потому что обжигаться больно, — спокойно отвечал Наставник. — Голограммы безопасны. Они дают мудрость без шрамов.
— Но я не хочу без шрамов! — упрямо звенела Душа.
В этот момент внутри неё родилась та искра, которая позже станет её Тенью и Чёрной Луной — Лилит. Неукротимая жажда Жизни. Жажда крайностей.
— Я не хочу быть наблюдателем! — продолжала она, подлетая ближе к краю. — Я хочу вниз! Хочу чувствовать всё по-настоящему. Чтобы сердце разрывалось от боли или взлетало от счастья так, что не хватало воздуха. Хочу жить на полной громкости!
Халем долго смотрел на неё. Его весёлые глаза потемнели, наполнившись тихой, древней грустью.
— Пиковые чувства — это наркотик Земли, дитя, — тихо сказал он. — Ты ищешь бурю. Но буря не только кружит голову. Она ломает мачты. Твоя жажда крайностей породит Тень. Ты познаешь такую боль, о которой сейчас даже не догадываешься. Забудешь меня. Забудешь Источник. И совершишь ошибки, от которых содрогнётся Междумирье.
— Пусть! — дерзко крикнула Душа, подлетая к самому краю индигового пространства. За ним уже сияла плотная, тяжёлая аура Земли. — Если я не обожгусь, как я пойму, что жива? Отпусти меня, Халем!
— Ну что ж, — произнёс Халем. Пространство вокруг них начало меняться. — Урок окончен. Пора подобрать тебе сосуд.
Стены Зала Синхронизации раздвинулись, открывая бесконечное Пространство Вариантов. Лилит замерла. Вокруг неё, насколько хватало взгляда, медленно пульсировали миллионы тускло светящихся сфер. Каждая — целая возможная жизнь.
— Их здесь так много — провибрировала она. — Как мне выбрать? Как узнать, какое тело — моё?
Халем тихо рассмеялся. Его смех прокатился по пространству, и сферы вокруг них чуть вспыхнули.
— Вселенная куда изящнее, чем ты думаешь, — ответил он. — Здесь действует Закон Резонанса. Подобное притягивается к подобному.
Он плавно указал рукой на саму Лилит — чистую, сияющую искру.
— Внутри тебя есть изначальная Суть, — продолжал Халем, отступая на шаг. — Это твой базовый аккорд. Но минуту назад, глядя на тигра и пламя, ты сделала выбор. Ты захотела силы, напора и действия. И это желание изменило твоё звучание. Теперь ты излучаешь волну Первопроходца. Волну Огня.
Он оставил Лилит наедине с бескрайним морем сфер.
— Сосуд не награда и не наказание. Тело — просто инструмент. Из миллионов вариантов к тебе притянется только то, что откликается на твою частоту. Просто позволь этой волне звучать. Чего ты хочешь?
Лилит закрыла невидимые глаза. Вспомнила рык тигра, упрямые пальцы альпиниста, обжигающее чувство мощи.
— Я хочу действовать! — мысленно крикнула она. — Пробивать стены! Жить!
Её сияние вспыхнуло тёплыми багрово-золотыми всполохами.
Пространство мгновенно откликнулось. Миллионы сфер — синие, зелёные, серебристые — мягко погасли и отступили. Они были слишком спокойными, слишком медленными для её дикого запроса.
Остались лишь багровые. Они пульсировали в унисон с её внутренним ритмом. И вдруг одна — самая яркая, плотная, пахнущая пылью и железом — медленно поплыла к ней.
Притяжение было неодолимым. Сфера приблизилась, и Лилит почувствовала, как внутри неё бьётся маленькое, но яростное человеческое сердце. Тело, рождённое в суровом племени. Тело, которому предстояло сражаться, чтобы выжить.
— Вот она, — тихо сказал Халем. — Твоя первая жизнь.
Сфера коснулась Лилит. Юная искра ощутила, как её лёгкая суть начинает сжиматься, уплотняться, втекая в кровеносные сосуды, вплетаясь в нервы, принимая форму человеческого эмбриона. Странно. Тесно. И невероятно живо.
— Помни, дитя — голос Халема начал отдаляться, словно шум ветра. — Как только сделаешь первый вдох в Плотном Мире, ты забудешь меня. Забудешь Пространство Вариантов. Даже то, что ты — Свет. Тебе будет казаться, будто ты — только это тело и этот Огонь.
Лилит уже почти не слышала его. Багровая сфера сомкнулась вокруг неё, и перламутровый эфир Междумирья растворился.
— Но когда Огонь догорит — эхом донеслось последнее напутствие Наставника, — я буду ждать тебя здесь. Иди. Стань искрой, из которой разгорится пламя.
Сфера вспыхнула ослепительным светом и стремительно провалилась вниз, сквозь завесу Плотного Мира.
В грубой хижине, пропахшей дымом и костром, раздался первый яростный, требовательный крик новорождённого.
Колесо Судьбы тронулось.
ГЛАВА 1. ПЕРВАЯ ЖИЗНЬ. ИНСТИНКТ И ПЛАМЯ(Знак Овна)
Чистый перламутровый свет Междумирья резко погас. Юную душу с силой втянуло в узкий, тёмный тоннель плоти. Она не успела понять, что происходит.
Первым ощущением стал обжигающий холод. Вторым — невыносимая тяжесть. Третьим — острая, животная потребность, от которой всё внутри сжималось.
В хижине из грубых брёвен и шкур разорвался громкий, яростный крик. Младенец, багровый и крупный, жадно приник к груди матери, словно хотел забрать у неё не только молоко, но и тепло. Ирса, золотоволосая женщина с усталым лицом, прижимала его к себе, но с каждым днём её руки становились всё слабее.
Мальчика назвали Рорек. Он рос быстро — слишком быстро. Уже через несколько недель он крепко держался за мать, а его крик становился всё требовательнее. Ирса начала терять силы: щёки запали, движения стали медленными. Она всё чаще сидела у очага, прижимая сына к груди, пока он пил с упорством, не знающим меры.
Огонь, который она когда-то выбрала, уже начал требовать своё.
Но в глазах Ирсы не было ни сожаления, ни страха. Она смотрела на сына с такой светящейся любовью, что даже суровые стены хижины казались теплее.
В племени такое встречалось редко. Обычно после набегов мужчины приводили в дома чужих женщин — молчаливых и покорных. Те рожали детей, которых потом едва замечали. Но Торан не привёл Ирсу силой. Он завоевал её по-другому. Вернувшись из похода, он положил к её ногам богатые дары и с тех пор ни разу не привёл в дом другую женщину. Вся его грубая нежность доставалась только ей.
Рорек рос быстро. Он требовал грудь с такой жадностью, что Ирса порой вскрикивала от боли, но не отстраняла его. Она только крепче прижимала его к себе, гладя по спине широкой ладонью. Мальчик крепко хватал её за волосы и не по-детски цепко смотрел на огонь в очаге.
Торана долго не было. Ещё до первых холодов мужчины спустили на воду длинные ладьи и ушли за горизонт. В деревне остались только женщины, старики и дети. Каждый вечер они поднимались на холм и смотрели на море.
Рорек не замечал их тревоги. Он только ел, спал и снова требовал есть. Иногда, когда Ирса укачивала его у очага, он вдруг замирал и не мигая смотрел на пламя.
Когда Торан наконец вернулся, его ладья шла тяжело от добычи. Мужчины кричали и били в щиты. Торан шагнул на берег первым — высокий, окровавленный, но живой. Он подошёл прямо к Ирсе, обнял её одной рукой, а второй осторожно коснулся головы сына.
С тех пор годы покатились вперёд.
Рорек рос быстро. Уже в четыре года он таскал за отцом тяжёлые вёдра с водой и не ронял их, хотя руки дрожали. Торан молча наблюдал, потом клал ладонь на его плечо и кивал.
Когда мальчику исполнилось шесть, отец начал брать его на берег. Рорек стоял рядом, глядя, как мужчины чинят ладьи и точат топоры. Он не просился в море — просто брал обломок дерева и пытался повторить движения взрослых. Иногда резал себе руку, но не плакал. Только крепче сжимал пальцы и продолжал.
Рорек рос быстро, обгоняя всех сверстников. Уже в десять лет он был выше и шире большинства мальчишек племени. В нём не было детской суетливости. Он двигался тяжело и уверенно, а его взгляд всегда был тяжёлым и прямым.
Если он чего-то хотел, он брал. В играх с другими детьми он не знал удержу. Часто драки заканчивались тем, что кто-то из ровесников лежал на земле, хватаясь за сломанные рёбра. Рорек при этом даже не останавливался — просто переходил к следующему.
К двенадцати годам он уже выглядел как взрослый воин. Его плечи были широкими, а голос — низким и грубым. Однажды вечером, во время праздника перед весенним походом, Рорек встал перед отцом и ударил кулаком по дубовому столу так, что кубки подпрыгнули.
— Я иду с вами, — сказал он, глядя Торану прямо в глаза.
В зале стало тихо. Торан молча смотрел на сына. Старый воин, сидевший рядом, усмехнулся:
— Твоё время ещё не пришло, щенок. Ты силён, но не знаешь, как пахнет настоящая кровь.
Рорек оскалился и выхватил из-за пояса топор.
— Моя кровь горячее вашей, старик. Я убью больше врагов, чем ты успеешь сосчитать.
Торан поднял руку, останавливая спор. Он долго смотрел на сына, потом тихо усмехнулся и кивнул:
— Пусть идёт. Океан сам решит, готов он или нет.
Так Рорек оказался на драккаре. Всю дорогу он стоял на носу, подставляя лицо ветру и солёным брызгам. Руки крепко сжимали топор. Внутри всё горело от нетерпения. Он чувствовал себя сильным и неуязвимым.
Когда они высадились на каменистый берег чужой земли, затянутый густым утренним туманом, варвары выстроились клином. Но Рорек не стал ждать приказа.
Услышав крики защитников крепости, он с рёвом бросился вперёд, обгоняя даже опытных воинов. Ему не терпелось пролить первую кровь и показать свою силу.
Из тумана на него выскочили трое стражников. Рорек взмахнул топором с такой силой, что разрубил деревянный щит первого врага пополам. Мальчишка взревел, чувствуя прилив дикого восторга.
Однако во второй раз он замахнулся слишком широко, оставив бок открытым. Он не заметил, как сбоку, бесшумно, подошёл опытный воин с тяжёлым боевым молотом.
Удар пришёлся в висок. Раздался глухой хруст, и мир резко погас. Вспышка боли пронзила голову, после чего наступила тёмная, тяжёлая пустота.
Рорек рухнул лицом в мокрую прибрежную землю. Топор выпал из его онемевших пальцев.
Сознание возвращалось медленно и тяжело. Сначала вернулся звук — вместо криков битвы он услышал тихое потрескивание очага и сдавленный женский плач. Потом пришёл запах: горькие травы и кровь.
Голова раскалывалась. Рорек с трудом разлепил веки.
Он лежал на шкурах в родной хижине. Как он здесь оказался? Последнее, что помнил Рорек, — густой туман на чужом берегу и обрушившийся на него тяжёлый молот.
Мальчик попытался пошевелиться, но рядом раздался тихий хрип. Рорек повернул перевязанную голову и увидел отца.
Торан был бледен. Его могучая грудь была страшно раздроблена и туго обмотана окровавленным льном. Он лежал неподвижно, лишь слабо дышал. Удар, предназначавшийся сыну, принял на себя он. Закрыл Рорека своим телом, а потом, истекая кровью, невероятным усилием воли пережил обратный путь через штормовое море.
Услышав шорох, Торан медленно открыл глаза. В его взгляде не было упрёка. Только усталость и тихая, прощающая любовь. Он смотрел на сына, пока его дыхание становилось всё реже и тише. Когда Рорек наконец полностью пришёл в себя, Торан слабо улыбнулся Ирсе, закрыл глаза и с последним выдохом ушёл.
Сначала Рорек просто не понял. Он смотрел на неподвижное тело отца, как будто ждал, что тот вот-вот снова откроет глаза. Только когда тишина в хижине стала невыносимой, а мать тихо всхлипнула, до него начало доходить.
В груди медленно, тяжело зашевелилось что-то тёмное и жгучее. Не сразу. Сначала было просто пусто. А потом пришла мысль, от которой внутри всё похолодело: это из-за него. Из-за его упрямства и глупой гордыни отец мёртв.
Рорек хотел что-то сказать, но горло перехватило. Слёзы ударили в глаза, хотя он до сих пор не до конца осознавал, что именно сейчас рушится внутри него.
Дверь хижины скрипнула. На пороге стояли воины племени. Тот самый старик, что отговаривал Рорека от похода, вошёл внутрь. Он посмотрел на тело Торана, потом — на мальчишку, который всё ещё лежал на шкурах.
— Видишь, что ты наделал, щенок? — тихо произнёс старик.
И только тогда вина обрушилась на Рорека по-настоящему.
Варвары не привыкли долго горевать. Смерть была для них обычным делом, и слабость не прощалась даже детям.
Старик тяжело положил руку на плечо Рорека.
— Не смей позорить его смерть слезами, — тихо сказал он. — Плоть — червям, а пламя — Костру Предков.
Воины ударили кулаками в грудь. Рорек стиснул зубы до крови и проглотил всё, что хотел вырваться наружу.
Горе, которому не дали выхода, превратилось в холодную воду. Она медленно залила огонь, оставив после себя только пепел.
Шли годы. Рорек вырос огромным, как отец, но в глазах у него всегда стояла пустота. Он ходил в набеги, убивал и возвращался с добычей, делая всё без прежней ярости. Его прозвали Рорек Пепел. Он больше не горел — внутри остался только холод и страх снова разжечь в себе огонь.
Всё изменилось в один серый осенний день, когда корабли вернулись из дальнего набега.
На сырой песок вывели пленников. Варвары делили добычу, громко смеясь и оценивая рабов. Рорек стоял в стороне, равнодушно наблюдая за происходящим, пока с лодки не столкнули юную девушку.