- -
- 100%
- +
Но парализовало экономку не это. От незнакомца, стоящего под проливным дождем, веяло абсолютным, нечеловеческим спокойствием. От него исходила энергия той самой звенящей, неподкупной Свободы — того самого пугающего, безграничного и живого Мира, который навсегда забрал у нее Томаса.
...тем самым ледяным сквозняком большого Мира, от которого Нора так истово отгораживалась всю свою жизнь.
Луна на мгновение вырвалась из плена туч, осветив лицо гостя. Он поднял глаза. И где-то на самом дне сознания съежившейся, постаревшей женщины проснулась Лилит. Она безошибочно узнала этот взгляд.
Это был Халем. Наставник из Междумирья спустился за ней в Плотный мир.
Она беззвучно отступила в тень, освобождая проход. Ветер тут же швырнул на паркет охапку мокрых листьев, но Нора даже не шелохнулась. Как во сне, она провела Странника в холл и бросила несколько поленьев в огромный камин. Вспыхнувшее пламя выхватило из полумрака странную сцену.
Гость остановился у очага. Опершись на посох, он стоял абсолютно расслабленно — не дрожал, не тянул озябшие ладони к спасительному теплу, словно земные стихии вообще не имели над ним власти.
Нора же застыла поодаль. Натянутая как тетива, она настороженно следила за каждым его вздохом, готовая насмерть биться за свой дом и спящих наверху хозяев. Она судорожно куталась в бесконечные слои шерсти, и ее до одури раздражала эта его безмятежная, нездешняя легкость.
Но тишина, исходившая от незнакомца, не таила угрозы. Она обволакивала. Затягивала в себя, как глубокий омут. И душа Лилит, измученная вековым одиночеством, сдалась. Неожиданно для самой себя, растаптывая собственные незыблемые правила, Нора шагнула к хозяйскому буфету. Звеня стеклом в дрожащих руках, она достала пузатую бутылку хереса и два бокала.
Ей до физической боли, до спазма в горле захотелось эмоциональной близости. Оказалось, что вывернуть душу наизнанку перед ночным бродягой, который наутро растворится в тумане, куда безопаснее, чем проронить хоть слово правды тем, с кем она делила крышу десятилетиями.
Она всучила ему бокал, а свой осушила одним глотком, как воду. Огненный напиток обжег горло, и многолетняя плотина с треском рухнула.
— Вы не понимаете! — вдруг вырвалось у нее. Голос, сначала хриплый, сорвался на отчаянный, надрывный шепот. — Я отдала им всё! Всю свою жизнь, до последней капли! Я тащу их на себе! Если я уйду, если закрою глаза хоть на миг — они же сгинут! Этот дом рассыплется в прах! Я так их жалею... Господи, как же я их жалею!
Странник не смотрел на пламя. Он смотрел на нее. Его тяжелый, спокойный взгляд легко пробивал плотную вуаль чепца, прошивал насквозь колючую шерсть, жесткий лиф и бесчисленные нижние юбки, безошибочно целясь в самую суть.
Он медленно, с глубокой печалью покачал головой. Нора вскинула на него глаза — и утонула. В отблесках очага зрачки гостя вдруг расширились, и в их бездонной глубине плеснуло то самое, до боли знакомое Лилит бесконечное пространство цвета индиго. Истинный цвет Междумирья.
— Ты не жалеешь их. Ты связываешь их по рукам и ногам, — негромко произнес он.
Эта жестокая правда ударила наотмашь. Словно пощечина, в которой таилось горькое, но абсолютно полное исцеление.
— Как можно помочь живой душе, проживая всё вместо неё? — голос Наставника не повышался ни на полтона, но вибрировал, заполняя собой весь холл. — Ты лишаешь их силы. Воруешь их право на собственные ошибки. Твоя великая «жалость» — это лишь твой личный, животный страх оказаться ненужной. Ты так обросла слоями контроля и паники, что за ними уже давно не видно тебя самой.
Его слова сработали как древнее заклинание, снимающее вековой морок. Энергетический панцирь, намертво сковавший сердечный центр Лилит, с оглушительным хрустом пошел трещинами. Великая иллюзия «спасительницы» осыпалась серым прахом.
Нора замерла посреди полутемного холла, хватая ртом воздух. Хрустальный бокал выскользнул из ее ослабевших пальцев и глухо, не разбившись, стукнулся о ворс ковра.
Ее руки, скрюченные годами нервного напряжения, медленно потянулись к лицу. Алкоголь и внезапно обрушившаяся истина бросили ее в жар. Трясущимися пальцами она распутала тугие тесемки под подбородком. Сорвала с головы душный чепец с его вечной, траурной вуалью — и позволила ему упасть к ногам.
Затем вцепилась в края своей тяжелой шали. Рванула узел. Колючая шерсть тяжелой змеей сползла со сгорбленных плеч на пол, следом за чепцом.
Она физически, кожей ощущала, как вместе с каждым куском сброшенной ткани с ее Души сползает пласт многолетней паранойи, диктатуры и леденящего ужаса перед большим миром. Плечи, привыкшие быть сжатыми под гнетом чужих жизней, вдруг со щелчком расправились. Грудь сделала первый за многие десятилетия по-настоящему глубокий, чистый вдох.
— Отпустить... — пересохшими губами прошептала она. Ее мутный от слез взгляд вдруг стал кристально ясным. — Отпустить... Просто отпустить...
«Отпустить» — она повторяла это слово как мантру, как самую искреннюю молитву, пробуя его на вкус, впуская его исцеляющую вибрацию в каждую напряженную клетку тела.
В этот самый миг сверху, со второго этажа, раздался капризный, тягучий крик. Слабовольный вдовец проснулся среди ночи. — Но-о-о-ра! — заныл он, разрезая тишину спящего дома. — Нора, я хочу пить! Подай мне воды!
Раньше этот голос дернул бы ее за невидимые нити. Она бы уже неслась вверх по скрипучим ступеням, путаясь в подолах юбок, задыхаясь от панической тревоги: а вдруг он пересохнет, подавится, заболеет? Но сейчас Нора замерла лишь на мгновение. Она глубоко вдохнула влажный ночной воздух, тянущийся из приоткрытой входной двери, и совершенно спокойно, не повышая тона, но так, чтобы ее было отлично слышно наверху, произнесла:
— Графин на столе. Вы вполне сможете налить ее сами.
Наверху повисла оглушительная, недоуменная тишина. Хозяин, привыкший, что по первому его писку земная ось начинает вращаться вокруг его спальни, должно быть, лежал с открытым ртом. Нора не шелохнулась. Спустя минуту-другую сверху донесся тяжелый вздох, скрип матраса, шлепанье босых ног по половицам, а затем — тихий, отчетливый звон хрусталя о стекло.
Он налил себе воды. Сам. И мир не рухнул. Дом не сгорел. Никто не умер.
Нора обернулась к камину. По ее щекам текли горячие, освобождающие слезы — она хотела сказать гостю спасибо за то, что он вернул ей саму себя. Но у очага никого не было. Лишь на буфете стоял нетронутый бокал с хересом, а в воздухе отчетливо пахло озоном — пронзительной свежестью грозы и бескрайним ночным небом. Странник ушел так же бесшумно, как и появился, оставив после себя лишь распахнутую в новую жизнь дверь.
На следующее утро поместье проснулось в совершенно иной реальности.
Кухарка со звоном выронила половник, когда на кухню спустилась экономка. Без вдовьего чепца, без удушливой брони из колючих шалей, с гладко зачесанными волосами и абсолютно прямой спиной. Первым делом Нора подошла к окнам и распахнула их настежь, впуская в затхлые, пропахшие пылью и страхом комнаты ослепительное осеннее солнце и резкий ветер с озера.
Завтрак начался как обычно. Младший, Эдвард, по привычке закапризничал, отодвигая тарелку и требуя, чтобы Нора нарезала ему блинчики. Экономка не бросилась к нему с уговорами. Она спокойно положила перед опешившим мальчиком нож и вилку.
— У тебя очень сильные и ловкие руки, Эдвард, — с легкой, небывалой доселе полуулыбкой ответила она. — Нарежь сам. Я в тебя верю.
— Нож лежит справа от тебя, Эдвард, — невозмутимо произнесла она, отпивая чай. — У тебя сильные руки. Пора учиться ими пользоваться. Мальчик опешил. Он по привычке попытался заплакать, но, не встретив ожидаемой паники и суетливых уговоров, лишь насупился и неуклюже, но самостоятельно взялся за приборы.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.