Шаманская болезнь

Глава 1

Ателье Кифри всегда пахло сушёными травами, воском для свечей и той особенной, едва уловимой пылью, что танцует в косых лучах солнца, пробивающихся сквозь щели в ставнях. Пылинки кружились в воздухе медленными, почти ленивыми спиралями, будто не хотели покидать этот уютный полумрак. Для новоиспечённой волшебницы Коко этот запах давно заменил уют родного дома — он стал её тихой гаванью среди бурь учёбы и тревог.

Но в последние дни к этим привычным, почти родным ароматам примешался новый, горький, как полынь на пустырях поздней осенью, — запах тревоги. Он не врывался в помещение резкой волной, а просачивался исподволь, тихо и неотвратимо, и всегда веял от двери комнаты профессора Кифри. Он сочился из каждого угла, пропитывал пергаменты, оседал на кончиках перьев, заставляя их дрожать в пальцах учениц в те часы, когда беловолосый учитель замыкался в своей келье или оставлял их на попечение Олруджио.

Коко сидела за своим рабочим столом, оттачивая навыки черчения заклинания, которое ей оставил учитель, но перо так и не коснулось листа. Чернила в чашечке подернулись плёнкой, как застоявшаяся вода в забытом пруду, и на их тусклой поверхности плясали слабые отсветы одинокой свечи. В этом мраке, пронизанном тенями, задумавшаяся Коко отчётливо видела в своём воображении отчаянного Кифри с заложенными и скованными руками за широкой спиной. На его лице никогда нельзя было угадать настоящих чувств: он казался высеченным из бледного мрамора — не живым человеком, а статуей, холодной и неподвижной, будто созданной, чтобы хранить чужие тайны.

Его седые волосы, появившиеся в столь раннем возрасте, обычно небрежно спадали на правый глаз, скрывая часть лица, словно профессор сам хотел укрыть от чужих взглядов то, что не предназначалось для посторонних. Однако однажды Коко, заглянув в комнату спящего профессора по очень любопытному поводу, нечаянно заметила скрытый за второй чёрной линзой его миниатюрных очков на переносице шрам и пустую глазницу, прикрытую веком. При тусклом лунном свете, который тонкими серебряными лезвиями прорезал темноту, шрам выглядел уродливее и глубже, чем прежде: тёмная трещина на фарфоровой коже была следом чьей-то жестокой прихоти и напоминанием о неизвестном происхождении учителя. А единственный лазурный глаз дрожал во сне под белёсыми ресницами от кошмаров, пока его грудь за чёрной водолазкой поверхностно и прерывисто вздымалась, будто ему не хватало воздуха даже во сне.

Коко, не решаясь зайти, пряталась за деревянной дверью с кованым кольцом ручки. Дерево было старым, шершавым на ощупь, и казалось, что оно хранит в себе шёпот всех разговоров, когда‑либо прозвучавших в этом доме. Она боялась издать хоть малейший шум, чтобы не спугнуть хрупкий сон учителя, и в то же время ей отчаянно хотелось разбудить Кифри ото сна, из‑за которого он морщился и сжимал одеяло заправленной кровати. Ведь часом ранее он рухнул на постель без сил и надежды отыскать след Шляпников, и эта усталость лежала на нём тяжёлым плащом, который никто не мог с него снять.

И тогда Коко, сжав губы в тонкую нить, тихонько закрыла тяжёлую дверь и начала искать зелёными очами что‑нибудь, что было не жалко разбить. Её взгляд метался по комнате, цепляясь за глиняные горшки, за полки с банками, за старый шкаф, покрытый слоем пыли и заклинаниями, которые уже почти стёрлись от времени. В гостиной раздался грохот — резкий, оглушительный в ночной тишине. Он расколол сон Кифри, который всегда из‑за своего волнения спал довольно чутко. Или же его вырвал из сна не грохот, а крик Коко. Его тело тут же вскочило с кровати, и он бросился к двери, распахнув её со всей силы. Дверь ударилась о стену с глухим стуком, и Кифри чуть не прихлопнул вышедшего на звук Олруджио.

Вздёрнутый, взъерошенный молодой человек с прядями чёлки, скрывавшими шрам, опомнился, когда чуть не столкнулся с другом, и схватился за глаз, будто проверяя, на месте ли он. Кифри на мгновение замер, потом вернулся в комнату и побежал вслед за Олруджио в гостиную, где посреди ночи Коко сымитировала плач. Она разбила все горшки в доме, сбила целый шкаф, намеренно испортила заклинание, прикрывая свою затею. Она хотела наколдовать поток воды в чайнике и переборщила с напором: вода ударила в полку, опрокинула тяжёлые сосуды, и те падали один за другим, издавая глухой, тяжёлый звук, от которого вздрагивали стены.

Кифри испугался — и больше всего за Коко. Он толкнул облегчённо вздохнувшего Олруджио за плечо, подбежал и склонил колено перед сидевшей на полу Коко в ночнушке. Он взялся за её ладони и лицо, проверяя, всё ли с ней в порядке, будто хотел убедиться, что она настоящая, а не видение, сотканное из теней и страхов.

— Ты не поранилась?! — спросил он, и в его голосе прозвучало столько тревоги, что она почти звенела, как натянутая струна.

Олруджио, поглаживая небрежную короткую бороду, хотел напомнить Кифри, что он не нянька, а колдовской наставник, но слова застряли у него в горле. Вместо этого он просто взялся за метлу и начал расставлять сосуды обратно на полку, стараясь не смотреть на эту сцену, будто если он не будет видеть, то и не придётся ничего чувствовать.

А Кифри тем временем притянул к себе хитрую девчонку, которая тут же обняла своего учителя за шею. Коко улыбалась и клялась, что больше не будет обманывать Кифри. Он обнял совестно вздёрнувшую брови ученицу и поднял её одной рукой, а второй ласково провёл по спине, успокаивая и предлагая рассказать о причине, почему она не спит.

И, видя ласку и доброту учителя, Коко было больно осознавать, что он готов был победить все её кошмары своими сочинёнными сказками и выдуманными на ходу забавными историями из практики, лишь бы она была спокойна. Он мог рассказывать о том, как однажды перепутал ингредиенты и вместо зелья невидимости получил зелье, окрашивающее всё вокруг в ярко‑розовый цвет, или о том, как его самого в юности чуть не утащил болотный дух, приняв за редкий вид лягушки. Он умел превратить любой страх в смешную историю, и в этом была его тихая магия.

Однако об ужасах, что терзали его самого, Кифри никому не рассказывал. Они жили в нём, как тёмные птицы, что прячутся в глубине чердака и ждут своего часа, чтобы вырваться наружу. И Коко чувствовала это, даже если не могла назвать словами. Она знала: пока он защищает её от кошмаров, кто‑то должен беречь его от собственных теней. Но пока она могла только прижиматься к нему крепче и обещать, что больше не будет его пугать. А он, в свою очередь, делал вид, что верит ей, — и в этой маленькой лжи было столько тепла, что его хватало на двоих.

Однажды профессор поведал Коко тайну своего проклятия — в тот вечер, когда после громкого сражения в городе они остались наедине. Ателье, обычно наполненное тихим шелестом пергаментов и запахом воска, теперь казалось настороженно притихшим, будто само пространство прислушивалось к каждому слову. Кифри был тяжело ранен: его дыхание звучало как далёкий, неровный прибой, а в движениях сквозила та особая, горькая усталость, которая приходит не от долгого пути, а от тяжести, которую несёшь внутри. Он предвидел близкую смерть, но не хотел с ней соглашаться и уж тем более умирать вдали от своего ателье. Ему было важно смотреть на эти стены, на полки с банками и склянками, на тусклое золото корешков любимых книг — даже после того, как проклятие окончательно поглотит его.

Пока Коко, сбитая с толку, пыталась понять, о чём идёт речь, и боялась, что это лишь бред измученного учителя, Олруджио оставил их у полуразрушенных стен здания, где ветер гулял между трещин и выстукивал печальную мелодию по осколкам кирпича. В этой звенящей тишине Кифри снял очки, приподнял чёлку и показал ей шрам — тот самый, из которого, словно вопреки законам природы, прорезались серебристые листья и цветки древа. Тонкие прожилки на лепестках мерцали, будто в них застыло чужое, холодное сияние.

Коко была ошарашена. Она упала к ногам Кифри на колени, схватила его руку и сжала так крепко, словно хотела передать ему всю свою живую теплоту, всю силу своего юного сердца. Она сопротивлялась его наихудшим прогнозам не словами — словами тут было не справиться, — а этим упрямым, почти отчаянным прикосновением. Кифри, обездвиженный болью и слабостью, не хотел, чтобы она его жалела. Он терпеть не мог жалость — она пахла пылью и прощанием. Поэтому он просто продолжал рассказывать правду о себе, доверяя её только Коко, потому что знал: она достойна того, чтобы знать. Она была из тех редких душ, что умеют хранить чужие тайны, не превращая их в оружие.

Он поведал ей, что когда‑то был связан с шаманами, хотя толком и не помнил этого: память о тех днях рассыпалась, как старый пергамент, стоило только потянуть за край. Но обрывки воспоминаний приходили к нему в кошмарах: когтистые руки, ледяные столы в подземных лабораториях, где воздух был так холоден, что дыхание превращалось в иглы, впивающиеся в горло. Там они что‑то лихорадочно искали в нём, проводя ритуалы и забирая энергию, потрошили его душу и тело, как часовщики разбирают тончайший механизм, чтобы найти в нём какую‑то неведомую деталь. Но не нашли ничего, кроме его собственной воли — упрямой, неподатливой, звенящей, как натянутая струна. А потом, отчаявшись, подселили ему Семя и заперли в ящике, зарыв заживо в земле.

— Это проклятие питается чувством покоя, — хриплый голос Кифри звучал ровно, но Коко улавливала в нём ту самую натянутую струну, готовую лопнуть от малейшего прикосновения. — Корни ползут по венам, стебли обвивают кости, листья разворачиваются под кожей. Мне просто не дано быть счастливым. Поэтому я так рьяно хочу, чтобы вы с девочками были счастливыми рядом со мной. Я хочу отдать вам это чувство, так что живи и радуйся вместо меня, милая. Но никогда не отдавай своё счастье в чужие руки — это и есть твой дар, поняла, Коко?

Ученица с травянистыми волосами до плеч слушала, и ей казалось, что её сердце скребётся о рёбра, пытаясь вырваться из груди. Для неё это откровение перевернуло всё: её детское восхищение магией, её наивную веру в то, что волшебство — это только свет и чудеса. Теперь она видела, что магия рождает соперничество, становится причиной войн и страданий, нарушает баланс сил в мире. Но ещё она поняла, что не сама магия была виновата — виноваты были люди, которые брали в руки божественную науку и превращали её в оружие. Коко осознала, как она юна и наивна, как мало понимала человеческую природу. И в то же время она ясно увидела намерение Кифри: он хотел сохранить в ней веру в светлое волшебство, потому что именно эта вера была их спасением. Именно она позволяла им видеть в магии не проклятие, а истинное знание и потребность делиться светом и благом, веря в его чистоту. И Коко поклялась себе, что ни за что не подведёт его.

Кифри учил их — Коко, Агату, Риче и Тетию, — что магия — это надежда, свет и добро, это чувство радости и великодушия, которым необходимо делиться. Он нарушал государственные запреты, но делал это так тонко, что даже Башня мудрецов, пристально следившая за опасным и могущественным колдуном, не могла поймать его на горячем. Он разрешал помогать людям вне законов, но так, чтобы ни стражник, ни клиенты не становились свидетелями магии. Сам же Кифри жил в клетке ограничений: Башня не давала ему свободы, не давала права на радость. Каждая улыбка, каждый момент тихого счастья приближали его к гибели — медленной, неотвратимой, как наступление зимы. Поэтому он сознательно, не жалея себя, отдавался служению: передаче знаний, воспитанию учениц, тайной охоте на Шляпников, рискуя лишь своей жизнью.

И тогда для Коко пробил час начать свою тихую, отчаянную войну. Её фронт пролегал не в битвах, а в мелочах: она решила, что магия должна быть светлой и приносить счастье абсолютно всем, в том числе и Кифри. И если она пока была слаба, если не могла снять с него проклятие одним заклинанием, она могла хотя бы не давать ему застывать в тяжёлой тишине, не позволять покою, который был для него ядом, опускаться на его плечи.

Утром она нарочно опрокидывала чернильницу на его любимый фолиант — тот самый, с золотым тиснением на корешке, который он перечитывал в редкие минуты отдыха. Густая чёрная жидкость растекалась по странице, поглощая изящные строки, словно ночь, наступающая на рассвет.

— Ой! Простите, учитель! — восклицала Коко, но в её зелёных глазах с золотистым сиянием не было ни капли настоящего раскаяния — только озорной блеск, в котором пряталась надежда.

Кифри суетился, иногда прятал раздражение за резкими движениями, но потом лишь вздыхал и шутливо дразнил ученицу:

— Ну что с тобой делать, непоседа? Пойдём‑ка лучше в городскую лавку — купим новые чернила да пряностей, чтобы хоть чай был с характером.

Днём, уже в городе, Коко «случайно» смешивала не те реактивы в лавке торговца вместе с его внуком, с которым она крепко дружила. Они тестировали магию, не думая о последствиях, и вскоре кладовку на полчаса заволокло едким малиновым дымом, от которого щипало глаза и першило в горле. Кифри, сидевший в мастерской со своим давним приятелем, стариком‑кузнецом, прислушивался к тишине, а потом срывался с места и бежал по винтовой лестнице вниз, к шкодникам на складе. Закашливаясь и хмурясь, он вытаскивал детей, обхватывая их обеими руками, пока торговец распахивал окна, впуская свежий воздух. Коко, задыхаясь, но внутренне ликуя, наблюдала, как лицо учителя искажается недовольством. В эти мгновения она чувствовала: пусть он сердится, пусть ворчит — главное, что он здесь, живой, тёплый, настоящий.

Выслушивая замечания наставника, девчонка стояла, мялась и теребила мятый колпак на голове. А Кифри вдруг прерывал речь, закатывал голубой глаз к стеклянному куполу лаборатории, где изнутри росло Серебряное дерево — то самое, из которого изготавливали волшебные чернила. Прощая Коко, он брал её за руку и вёл в самую известную трапезную города. Там он покупал ей на рынке разные украшения и милые безделушки, о которых она даже не просила. И ученица весело кружилась вокруг Кифри, примеряя обновки и разглядывая магические артефакты, которые вызывали у неё восторг и смех. Наставник не жалел одолженного у Олруджио кошелька на такие походы с Коко — и в этом была особая, тихая щедрость, которую она чувствовала кожей.

Вечером Коко взбиралась на спину Кифри и пользовалась учителем вместо волшебной скоростной метёлки. Она обхватывала его шею и вдыхала любимый аромат свежести и лунных цветов — тот самый запах, который появлялся, когда раскрывались ночью гортензии с голубоватым отсветом звёздного небосвода. Небо простиралось над ними, как на ладони, а под ногами будто расстилалось море из белых лепестков, вздымающихся от воздушной волны. Их ароматом пропитывались седые волосы учителя, когда он ненадолго опускался на поле, окружавшее ателье, — на бескрайней равнине вдали от других поселений, на холмах, где ветер был чище, а тишина — прозрачнее. Коко обожала наполнять этим запахом лёгкие, иногда чихая от резкости нот сандала и уда, и в этом чихе было столько жизни, что оно казалось маленьким бунтом против любого проклятия.

Она в шутку отпускала наставника, когда тот отвлекался и заговаривался о планах, что приготовить на ужин, если Олруджио обиделся и не оставил для них порцию в этот поздний час. Тогда она падала в мягкие цветы на низкой высоте, как в облако. Но Кифри тут же замечал пропажу на спине, ловко делал крюк, хватал за руки хохочущую Коко, изумрудные волосы которой подбрасывал тёплый ветер, и летел дальше, держа девчонку так, будто она ничего не весила. Он лучезарно улыбался, бросая взор вниз на босые ноги Коко, которая бежала по верхушкам плотно разросшихся цветов белоснежных гортензий и представляла себя феей в его руках. А потом он бережно ставил её на землю перед порогом ателье, и в этом жесте было столько заботы, что она могла бы унести её с собой, как светлячка в ладонях.

Риче и Тетия смотрели на неопрятный вид Коко с недоумением и спешили обратить внимание наставника на себя, будто боялись, что он забудет о них в этом вихре её проделок. Провожая всех к столу вместе с ворчливым Олруджио, который всё‑таки соизволил оставить коллеге немного мяса и супа, Кифри незаметно оставлял в травянистых волосах ученицы маленький бутон гортензии — совсем недавно раскрывшийся, с салатовой сердцевиной, такой же, как цвет волос Коко. Замечая этот тайный жест первой, Агата поджимала губы и отказывалась разделять ужин со всеми, несмотря на уговоры сияющего Кифри. В её тёмных аметистовых глазах читалось осуждение: ей казалось, что он тратит своё драгоценное внимание на пустяки. Но Коко не обращала внимания. Она продолжала свой маленький саботаж, каждый раз изобретая новые способы нарушить покой учителя: то рассыпала соль на его чертежи, то замыкала раньше времени контур заклинания, то задавала самые нелепые вопросы в самый неподходящий момент. Это бесило собранную Агату, которая мечтала быть лучшей ученицей Кифри и терпеть не могла, когда он отвлекался на мелочи.

Но Коко делала это не из вредности. В её голове жила упрямая надежда: проклятие древа питается покоем, а значит, если она не даст Кифри застыть в тишине, если будет постоянно дёргать его, будоражить, заставлять реагировать, то корни, жадно тянущиеся к теплу и безмятежности, не найдут пищи. Ей казалось, что они втягиваются обратно, сворачиваются в тугие клубки, не находя желанной тишины. Она верила, что может продлить ему жизнь, став самой проблемной ученицей, самой большой занозой — и при этом всё равно стремиться соответствовать его высокому уровню, стать настоящей колдуньей, которая сумеет спасти и осчастливить всех.

А потом красочное лето сменилось увядающей осенью. Поля гортензий, которые ещё недавно казались бескрайним морем белых волн, увяли и превратились в торчащие прутья из засыпающей земли. Вскоре землю укрыл толстый снежный покров, и мир стал тише, холоднее, будто затаил дыхание. Но в ателье Кифри по‑прежнему пахло травами, воском и пылью, танцующей в косых лучах, — и пока этот запах жил, жила и надежда Коко.

Небо в тот день обрушилось на горы не просто дождём и снегом — оно рухнуло всей своей тяжестью, будто сам небосвод треснул, и из разлома хлынули грозовые и снеговые тучи. Они стелились по склонам, сливаясь с туманом, стирали очертания вершин и превращали знакомые тропы в ловушки из льда и тени. Ветер выл, словно раненый волк, мечясь между скалами, срывая с вершин камни и швыряя их вниз — они катились по осыпям с глухим стуком, предвещая беду.

Этот вой смешивался с треском молний, бивших по голым камням и высекавших искры; казалось, сама гора стонала под натиском стихии. Бдительность людей не ослабла от усталости — её смыло яростным потоком холода и тьмы, и проведение важного экзамена сделалось невозможным. Учителя и ученики оказались отрезаны от мира в горном проходе, где не было ни укрытия, ни спасения: лишь ледяная крупа, секущая лица, да серый сумрак, стирающий границы между землёй и небом, будто мир сжался до узкой щели между скал.

Коко помнила каждую деталь того пути: как холод пробирался под бирюзовый плащ и впивался в кожу тысячами ледяных иголок; как ветер дёргал бежевую юбку с белым подъюбником, выворачивая ткань, точно пытаясь сорвать её; как пальцы немели и она сжимала кулаки, лишь бы не потерять ощущение собственного тела; как дыхание превращалось в облачка пара и тут же уносилось ветром — словно даже её собственное тепло было не нужно этому враждебному миру.

Вместе с Риче, Тетией и Агатой она шла к пещере уже несколько часов — туда, куда направили учеников и учителей организаторы. Снег становился всё глубже, и каждый шаг давался как подвиг. Кифри нёс на спине выбившуюся из сил Риче и одновременно держал за руки Агату и Тетию, чтобы вести и тянуть их там, где снег доходил ему до пояса. Движения его были тяжёлыми, но неумолимыми: он не позволял себе остановиться, даже когда дыхание становилось хриплым, а плечи опускались от усталости. Коко шла позади, держа за руку Олруджио; тот шагал прямо за Кифри, прикрывая тыл и сканируя пространство насторожённым взглядом.

Ещё задолго до начала экзамена Кифри заподозрил помеху. Он чуял её, как зверь чует капкан: в чересчур гладких распоряжениях организаторов, в неестественной тишине перед бурей, в том, как стражники Башни мудрецов держались слишком прямо, будто ждали команды. Он знал, что Шляпники не упустят такого шанса, и потому не подпустил девочек к группам, которые вели стражники. Когда пещера обрушилась, замуровав наставников других школ, это лишь подтвердило его худшие опасения.

Слуги Башни мудрецов вступили в бой с вызванными теневыми сущностями посреди стужи. Лёд и тьма стали союзниками врага: тени скользили между снежных вихрей, и их клыки щёлкали в опасной близости от лиц тех, кто минуту назад был наставником, а теперь стал жертвой. Кифри и Олруджио увели учениц от сражения обходным путём вокруг горы — по узкой тропе, где снег был глубже, а ветер — злее.

Коко видела, как голубоглазый наставник едва сдерживался, чтобы не сорваться в бой: она замечала, как сжимались его пальцы в кулаки, как в глазах вспыхивал холодный огонь, готовый вырваться наружу. Но сейчас важнее было защитить их — Риче, Тетию, Агату и её, Коко. Потому он гасил этот огонь, прятал его за маской спокойствия, которая, впрочем, трещала по швам от напряжения.

А потом всё пошло прахом. Остальные ученики других школ были обращены шаманами в дикие тени: они бросались с клыками на своих наставников, и в их движениях не осталось ничего человеческого — лишь слепая ярость и холод, проникающий до костей. Предвидя, что Шляпникам нужна именно Коко, Кифри попросил Олруджио увести остальных девочек на противоположный склон горы, а сам подхватил отстающую зеленоглазую ученицу левой рукой, отрываясь от погони, которую на их след пустил шаман.

Держа в покрасневших от мороза руках блокнот учителя, Коко замыкала круг, обороняя тыл, пока седовласый молодой человек обманывал траектории ударов Шляпника, с трудом отталкиваясь от проваливающихся сугробов. Его движения оставались резкими, экономными, выверенными годами тренировок, но снег предательски замедлял каждый шаг, превращая опытного мага в человека, который заново учился ходить.

И тут грянул удар. Громадный огненный шар врезался в склон, превратив снег в пар и опалив камень горы. Воздух наполнился запахом озона и гнилой древесины; этот запах въедался в лёгкие и заставлял кашлять. Кифри сжал челюсти и молниеносно отбросил Коко в сторону — рискуя, что она поранится о камни, но спасая от прямого удара. Затем он начертил заклинание прямо из снега: растопил лёд и поднял водную завесу, словно знаменитый водный маг. Но взрывная и водная волна захлестнула и его самого, отбросив вниз по склону; молодой наставник прокатился по снегу, теряя ориентацию, но не теряя воли.

Силуэт, представший перед дрожавшей от страха юной волшебницей, был искажён маской с рунами и причудливыми полями шляпы. Алые бусы на шляпе позвякивали в такт зловещему шествию шаманки к жертве. Она ступала по снегу так, будто касалась наста лишь половиной стопы, и хруст снега под её ногами звучал, как хруст костей. За чёрной бесформенной мантией руки шаманки вертели посох, закидывая Кифри валунами, от которых он едва успевал уворачиваться, упрямо пытаясь подняться к Коко.

В её движениях сквозила странная, почти балетная элегантность: руки в бордовых перчатках до локтя изгибались, как ветви в лунном свете, а серые вязаные чулки выше колен открывали женственную лодыжку — и этот контраст между хрупкостью и смертоносностью делал её ещё страшнее. Она не трогала девочку и не собиралась обращать Коко в теневую сущность зверя: это лишь подтверждало опасения Кифри. Шаманам нужна была Коко не как жертва, а как инструмент — вероятно, как неокрепший ум, полный любопытства и жажды освоить магию, которую шаманы могли использовать для своих целей.

Кифри вышел вперёд, заслонив собой ученицу. Его белый плащ развевался, как знамя, и в этом жесте было столько отчаянной решимости, что у Коко перехватило горло, а сердце забилось, где‑то в горле, мешая дышать.

— Бегите! — крикнул он, не оборачиваясь.

Но Коко не побежала. Она будто вросла в снег, не в силах отвести взгляд от разворачивавшейся перед ней битвы. Она видела, как Кифри чертил круг в воздухе, и светящиеся линии складывались в сложный узор, пульсируя, как живые вены. Видела, как ледяные клинки Шляпников рассекали магическую защиту, разбивая её вдребезги, точно тонкое стекло, и осколки разлетались, сверкая в снежной пыли. Видела, как одно из заклинаний, извиваясь чёрной змеёй, впилось ему в правое запястье: Кифри лишь поморщился, но не издал ни звука, только сплёвывал кровь изо рта, будто избавляясь от горечи поражения.

Он обратил неудобства снега в свою пользу: собрал влагу из воздуха и из снега, превратив её в острые камни, и направил их на врага. И вот он уже мчался на водяном драконе к шаманке, а Коко отбегала от угрожающей фигуры, подбирала пару вырванных из блокнота учителя листов с заклинаниями и пыталась использовать их против Шляпницы, вжимаясь в скалы от безысходности и понимая, что её силы ничтожны перед этой мощью.