Шаманская болезнь

Из‑за завесы вьюги водяной дракон неожиданно сбил шаманку, и та цыкнула девчонке: — Надоела, — и направила посох с торчащими гвоздями и рубином на Коко, воссоздавая из пустоты чёрные шипы.

Кифри, спрыгнув с призванного элементального существа, заслонил ученицу правой рукой. От силы вонзившихся снарядов он отшатнулся к скале, закрывая собой Коко, опустился вместе с ней и укрыл от воды за своим плащом. Дракон к тому времени из‑за сломанной с глухим хрустом ведущей руки Кифри разбился о гору, потянув время и заставив чуть не захлебнувшуюся шаманку отхаркивать воду из лёгких.

— Учитель! Как вы?! — Коко схватилась за длинные рукава бежевой мантии; её пальцы дрожали, а глаза были расширены от ужаса. Она подняла голову на Кифри, который даже не вскрикнул от пронзившей его боли. Теперь он был выведен из боя, а для колдуна потерять руку, которая писала заклинания, означало неминуемое поражение.

— Всё хорошо, Коко. Тебе нужно спрятаться. Проделай отверстие в горе заклинанием Риче и заслони вход на какое‑то время. Не переживай за меня. Я же твой учитель, и это я беспокоюсь о тебе, поэтому будь послушной девочкой, — произнёс седовласый молодой человек, прижимая её голову к своему плечу. Он лишь вздрогнул, когда ведущая рука безвольно повисла плетью. Кровь залила снег алыми рубинами; эти рубины расползлись, растаяли, смешиваясь с рваными сугробами на краю крутой горы, будто сама земля плакала.

Кифри поднялся с колен, не позволяя себе сдаться. Он не мог обречь ученицу на те же пытки секты, которым поддался сам, будучи ещё ребёнком. Только не Коко.

— Я не дам им забрать тебя. Доверься мне, — произнёс наставник, приглаживая её травянистые, тонкие и шелковистые волосы. И Коко подумала, что, если Кифри ещё способен на ободряющие речи, значит, всё в порядке. Но она видела, что он не может вычертить заклинание сломанной рукой.

Тогда Кифри, поднявшись на ноги, открыл перо волшебной палочки зубами и начал чертить левой рукой заготовки, хотя каждое движение давалось ему как пытка. В этот момент к ним вернулась Шляпница, поднимая потерянный в снегу посох. Её бусы звенели, как погребальные колокольчики, предвещая конец.

Коко не решалась сдвинуться и потерять из виду наставника, но подоспевший Олруджио подхватил её и унёс в безопасную пещеру вместе с остальными девочками. Агата взяла на себя роль лидера и отбивалась от проникавших теневых тварей точными и эффективными заклинаниями. Только Коко, оказавшись за спинами Тетии и Риче, не находила себе места. Её тело замерло, она почти не дышала, глядя в пустоту и на свои руки, на которых запеклась кровь учителя. Мысли её крутились вокруг одного: как он там, на поверхности? Она не должна была оставлять его одного. Ей казалось, что неминуемо произойдёт страшное событие, а наставник нуждается в помощи. Но на что они способны с девочками?

«На что способна я?» — отчаянно спросила себя Коко, и этот вопрос бился в её груди, как раненая птица.

Через пару мгновений гора содрогнулась. Сначала Коко подумала, что это лавина, и действительно, когда Агата откатила валун от входа в пещеру, им мешал снег. Но эта лавина была вызвана не природой — её породило нечто иное. Ученицы ателье, притаившись, убедились, что вокруг тихо, и выбежали толпой, ища учителей.

Первой Агата обнаружила Олруджио без сознания: он наполовину оказался погребён под толстым слоем снега. Риче и Тетия начали вытаскивать его; их обмороженные руки дрожали, но они не останавливались. А Коко, подошедшая самой последней, споткнулась о торчавший из‑под снега корень дерева, и её тело пронзил ток, будто сама гора крикнула ей о надвигавшейся беде.

Подняв глаза на выступы горы, Коко увидела, как почти на самой вершине из‑под снега, пробивая лёд, пробивались шипы и корни серебряного дерева. Они сплетались, росли, утолщались, образуя гигантский ствол серо‑голубого оттенка. Гора после прекращённого боя стонала вместе со стужей; камни сыпались и трескались от напряжения, и Коко, не думая ни о чём, кроме учителя, начала карабкаться наверх, к видневшейся верхушке древа с серебристой листвой.

Она сбила дыхание, царапала ладони и колени о камни и лёд, не замечая боли. По её щекам стекали горькие слёзы и тут же замерзали на колючем ветру, превращаясь в ледяные бусины. Её стон от тяжёлого и крутого подъёма прорвался в истеричный крик: — Нет, нет, учитель, нет!

Взобравшись на ровный выступ горы, Коко потеряла дар речи. Плоть Кифри уже запутывалась, становясь корой: седые волосы обрастали серебристой листвой, а из глаз и раненой руки прорастали ветви, охватывая тело проклятого молодого человека, как удушающая змея. Но Коко всё ещё слышала и чувствовала, как стонали корни, как трещали ветви над мягким и тёплым телом, как где‑то внутри дерева билось, затихая, человеческое сердце.

— Учитель, Кифри! Вы же слышите? Учитель, — прошептала Коко, подползая к подножию исполина, потому что ноги уже не слушались её, и она почти не ощущала их.

Кифри, наполовину вплавленный в ствол проклятого древа, погружался в вечный сон, но вопль ученицы ещё удерживал его в сознании. Его тешила лишь мысль, что свои ветви он завещал мастеру по изготовлению чернил — хоть чем‑то он станет полезным.

Коко бросилась к нему, разгребая снег голыми руками у его ног и вырывая ветви вокруг его тела, не чувствуя, как кора резала её нежные руки. Она взяла его лицо в свои тёплые ладони, отвела пряди белых волос, которые уже стали жёсткими, как сухие ветви, и кололись о пальцы. Кора под её руками была шершавой, но местами — тёплой, почти горячей, как у живого человека.

— Прекрати, Коко, — выдохнул Кифри с лёгкой улыбкой. Его правый глаз навсегда закрылся, веко слиплось, будто его запечатали, но левый, лазурный, смотрел на неё с бесконечной нежностью. — Всё‑таки не зря мы решили проводить экзамен в горах. Вид отсюда… прекрасный.

— Не говорите так! — взмолилась Коко, чувствуя, как слёзы замерзают на щеках. — Мы что‑нибудь придумаем! Я приведу помощь! Господина Олруджио! Стражников! Кого‑то из сильных магов!

Она обернулась, ища в надежде хоть одну живую душу, но никто не шёл за ней следом к проклятому древу.

— Всё уже случилось, Коко, — прошелестел Кифри.

— Любоваться с высоты… на то, какие замечательные ученицы у меня выросли, — вот моя награда. Я горжусь вами. Вы защитили себя. Запомни и передай остальным, милая. Всё, что нужно, я уже отдал. Теперь вы сами вольны выбрать свой путь. Ты нужна людям, Коко. Продолжи нести свой свет во имя добра и мира. Пообещай мне, что твоя магия исцелит и осчастливит таких же мечтателей, как ты.

— Не могу, учитель Кифри, не могу! Без вас я не смогу стать колдуньей! — слёзы градом катились по щекам зеленоглазой девчонки, падали на его лицо, оставляя дорожки на коре, и ей казалось, что она отдаёт ему свою жизнь капля за каплей.

Она держала его лицо и верила, что, если не отпустит, учитель не исчезнет. Что тепло её ладоней может остановить окоченение, что её слёзы могут размягчить кору, что её мольбы могут повернуть время вспять. Но он уже собирал последние искры своего угасающего сознания, как собирают угли в потухшем костре.

— Будь верна тому, что велит сердце, Коко. Только сердце — самый мудрый учитель, — произнёс Кифри и закрыл небесный глаз перед тем, как его лицо поглотила кручёная кора, а последний выдох превратился в свист ветра.

Коко сползла и скользнула вниз по необхватному стволу серебряного проклятого дерева и разревелась, как ребёнок, в последний раз отдавая своё горе этому равнодушному небу.

Её нашёл очнувшийся Олруджио вместе с девочками через четверть часа — они едва успели попрощаться с Кифри. Синеглазый брюнет, потрясённый потерей, не подавал вида при детях, хотя был готов издать горестный рёв. Он поднял Коко за руку с холодного снега, но его глаза смотрели прямо на окровавленную руку Кифри, которую охватывала кора, навсегда скрывая следы тела друга. Теперь здесь находилась могила, которую он выбрал сам. Шаманка воспользовалась заклинанием усиления, обманув колдуна стихии воды: она сомкнула удар и прицелилась ему прямо в глаз, чтобы избавиться от того, кто так опекал желанную наследницу клана шаманов.

На горе возвышалось дерево, похожее на молчаливого стража. После того дня Коко казалось, будто Олруджио постарел на десять лет за одну секунду. Он совсем запустил себя и начал пропадать в кабаках, начиная с того самого вечера.

Олруджио, уводя учениц товарища, скрывал своё удручённое лицо за прямой чёлкой. Он долго о чём‑то размышлял, идя по склону вниз, наблюдая вместе с девочками, как поля гортензий погружались под кристально чистую воду. Он знал, что шаманы не ошибаются. Знал, что их проклятие не снять. Кифри больше никогда не вернётся. Он сдался. Дерево останется памятником тому, кто отдал всё, чтобы спасти других.

— Трусливый эгоист, — процедил Олруджио, запиравшись в своей каморке в подвале, и растерянные девочки в гостиной слышали, как он разбивал все бутылки вина в своём погребе.

В ателье воцарилась гробовая тишина. Казалось, сам дом скорбел: ставни поскрипывали, как всхлипы, половицы стонали под ногами, а запах трав становился приторно‑сладким, как на похоронах. Риче и Тетия, обнявшись, плакали в углу за столом, уткнувшись в ключицы друг друга, и их рыдания сливались в один протяжный звук, заполнявший пустоту комнаты.

— Мы останемся, — тихо сказала Тетия, вытирая нос рукавом. — Это наш дом. Мы будем хранить его память. Помогать и обучать всех желающих прикоснуться к магии, продолжая учиться, даже без профессора Кифри.

Слёзы стекали по её щекам, но во взгляде теперь читалось что‑то стальное — не ожесточение, а твёрдость, выкованная горем. Она словно дала себе клятву: не сломаться и не позволить тьме, что забрала Кифри, поглотить и их дом.

Агата стояла у окна, сжимая в руках свой колпак так, что костяшки побелели, а ткань едва не порвалась. Она не плакала. Её лицо походило на маску из холодного мрамора: бледное, неподвижное; лишь в глазах пылал сухой, испепеляющий огонь — смесь ненависти и горя, настолько яркая, что от неё хотелось отвести взгляд. Когда Коко вошла, Агата резко обернулась, и в этом движении было столько ярости, что воздух будто стал колючим, пронизанным невидимыми иглами гнева.

Она швырнула в Коко чернила — чёрные капли разлетелись и осели на лице и форме ученицы, словно тёмные слёзы. Это была не просто вспышка гнева: в этом жесте таилась горькая, жестокая метафора. Для Агаты эти чернила стали образом пролитой зря крови учителя, превращённой в ничтожный расходный материал. Короткие чёрные волосы Агаты разметались, извиваясь, как змеи, и в тот миг она походила на фурию, готовую разорвать всё, что причиняло боль.

— Довольна?! — выплюнула она, и голос её резанул, словно лезвие по стеклу. — Это всё из‑за тебя! Если бы ты пошла с нами, мы с Олруджио могли бы ему помочь! Кифри не полез бы в это пекло один! Он бы придумал, как объединить наши силы! Он был выдающимся магом! Я не понимаю! Ради чего учитель так старался? Почему он умер из‑за такой бездарности, без статуса рода и имени, как ты?!

Каждое слово ударяло наотмашь. Агата швырнула в Коко артефакты, которые Кифри когда‑то дарил ей с тихой заботой: тяжёлый пергаментный свиток с заклинаниями, специально выписанный для Коко, ударил её в грудь, заставив пошатнуться и схватиться за рёбра. Но физическая боль была ничто по сравнению с той, что сжимала сердце. Коко не пыталась защититься, не поднимала рук, не отводила взгляда. Она принимала этот гнев, потому что в глубине души соглашалась с каждым обвинением.

— Ты никчёмная! Дрянь! Ты даже не попыталась защитить его! Если бы у тебя были мозги, ты бы сдалась Шляпникам, чтобы спасти Кифри! Пока ты стояла без дела, он пожертвовал собой!

Слова сыпались градом, и Коко стояла под ними, словно под ледяным ливнем, ощущая, как они впиваются в кожу, оставляя невидимые шрамы. Она мысленно кивала: Агата была права. Её наивная вера в чудеса не спасла учителя. Её слепая преданность оказалась бесполезной. Если бы она сдалась раньше, если бы предложила себя в обмен, возможно, Кифри остался бы жив. Возможно, он вместе с Олруджио нашёл бы способ спасти её, как спасал всегда. Но теперь было поздно.

Ночью, когда все уснули, Коко сняла свой колпак. Она положила его на стол, аккуратно расправив поля, будто прощалась с частью самой себя. Рядом лежал набор для черчения: перья, пузырьки с чернилами, циркуль. Всё, что когда‑то казалось ей священным, теперь выглядело чужим и ненужным. Она провела пальцами по ткани колпака, ощутив знакомую шероховатость, и из глаз снова потекли слёзы — тихие, беззвучные, обжигающие. Коко оставляла здесь не просто вещи — она оставляла прежнюю жизнь, свою мечту и веру в то, что магия всесильна, когда исход зависит лишь от решимости.

Убирая последнее перо, она вдруг замерла. В уголке футляра лежал маленький засушенный бутон гортензии — тот самый, который Кифри незаметно оставлял в её волосах после их прогулок. Салатовый оттенок сердцевины почти выцвел и пожелтел, но ещё угадывался. Коко поднесла бутон к губам, словно хотела удержать запах лета, и прошептала:

— Прости, учитель. Я не предам то, чему ты меня учил. Обещаю.

Она спрятала бутон в карман платья, туда, где билось сердце, и надела поверх простой тёмный плащ — не ученический, а такой, в котором можно было идти по дорогам, помогать людям, оставаться незаметной.

На рассвете, когда первые лучи скользнули по крышам и заставили пыль в воздухе искриться, Коко тихо покинула ателье.

Дверь за её спиной тихо скрипнула — будто вздохнула в последний раз, прощаясь с тем, что было. А свеча на столе в гостиной ателье вдруг дрогнула, выпустила тонкую струйку чёрного дыма — и потухла. Мгновенная тьма на секунду обняла комнату, но очертания опустевших полок, стол с рассыпанными угольными крошками и едва заметными следами мела всё равно проступили — там, где ещё вчера Кифри чертил схемы заклинаний, пил чай и бормотал себе под нос рунические коды шаманов, изучая их и будто уговаривая линии лечь ровно, как укрощал бы диких зверей.

В уголке, на ржавом гвозде, всё ещё висел старый колпак Коко — потёртый по краям, с выцветшей лентой; он казался теперь не частью её жизни, а осколком прошлого, забытым и чужим, словно вещь, которую оставили в покинутом доме. Коко не обернулась: она боялась, что если снова увидит эти детали, то колени подкосятся, а слёзы, которые она так старательно сдерживала, хлынут потоком, смывая остатки решимости. Ей казалось, что стоит только взглянуть назад — и она рассыплется на тысячи ледяных осколков, которые зима тут же смешает со снегом и скроет от чужих глаз.

Тропинка, выложенная плоскими серыми камнями, уводила вниз, к цветочному полю — теперь уже не цветочному, а занесённому снегом. Камни были холодными и гладкими, словно отполированными дождями и временем, но теперь их почти не было видно под тонким слоем наста, который хрустел под подошвами, как битое стекло, отзываясь на каждый шаг сухим, резким звуком. Между камнями пробивалась тонкая, почти прозрачная трава, похожая на седые нити, но её кончики были покрыты инеем, сверкавшим в редких отблесках света, будто крошечные алмазы, рассыпанные чьей‑то дрожащей рукой. Густой туман стелился по земле и обволакивал босые ноги девчонки, а также цеплялся за подол её зелёного плаща, оставляя на плотной ткани тонкую корочку инея, будто хотел превратить её в часть этого зимнего безмолвия. Золотая Луна пряталась за рваными серыми облаками, будто стыдилась освещать этот мир, как и Коко, не видя смысла гореть звездой там, где не сумеет прогнать вечную ночь, и мир дальше тонул в кромешной тьме, где тени казались гуще, чем обычно, а тишина звенела, как натянутая струна, готовая лопнуть от малейшего звука — даже от едва слышного вздоха.

Вдалеке, у кромки густого хвойного леса, огни мерцали по очереди и манили девчонку, блуждающую по окрестностям. Искры на стволах дрожали, пульсировали, словно живые существа, перескакивая с одних колючих веток на другие, и в их неровном свете деревья казались не просто стволами, а движущимся лабиринтом, готовым поглотить любого, кто осмелится войти в закрытое пространство. Иголки елей тихо скрежетали друг о друга, будто перешёптывались, обсуждая дальнейшую судьбу Коко, застывшей на дороге. Но зеленоглазая девчонка, сняв капюшон плаща, сжала кулаки так, что побелели костяшки, и сделала шаг к оврагу. Девчонка с травянистыми волосами скользнула вниз, будто сам ветер подталкивал её вперёд, и пошла вглубь чащи за зовущими огнями, принимая вызов и догадываясь, что это может быть ловушкой.

Тем не менее Коко пробиралась за огнями, опрокидывая тяжёлые, неподвижные сучья с шапками снега, смахивая с ресниц крупицы слёз, которые тут же застывали, превращаясь в крошечные льдинки. Девчонка предполагала, что сама идёт в капкан Шляпницы. Та ждала её посреди леса, скрываясь под ветвями самой высокой и бледной бирюзовой ели. Шаманка ждала, когда жертва сама окажется в её руках. Она знала, что Коко придёт. Знала, что боль и отчаяние — самые верные проводники к тонкой границе перехода на новый виток, туда, где реальность становится податливой, как воск, а тень шепчет громче совести.

И когда Коко приблизилась к хвое, из тени выступила с приветствием фигура женщины без маски — в той же высокой шляпе с красными бусами на полях, в бордовых бархатных перчатках и серых чулках с бубенцами, тихо позвякивавшими при каждом шаге на снегу, будто отсчитывая мгновения до роковой черты ученицы знаменитого колдуна, канувшего в лету. Силуэт шаманки казался слегка размытым, будто она общалась с Коко за пеленой старого зеркала, скрытого от обычных глаз. На её плечах и чёрной скользкой мантии лежал тонкий слой снега, плетя ледяную паутину, которая, казалось, была узором из чьих‑то давних обещаний, давно забытых и покрытых пылью времени.

Шляпница с алыми губами на смуглой коже щёлкнула пальцами — и воздух вокруг них дрогнул, как вода, в которую бросили камень. Огни завертелись вокруг Коко и погрузились на глубину сугробов, восстав яркой вспышкой и окружив испугавшуюся девчонку не просто кольцом единого голубого пламени — она выстроила магический барьер вокруг них, линии которого пульсировали и метались из стороны в сторону на ветру, не позволяя заметить нахождение шаманки ближайшим опытным колдунам. Даже так Коко знала, что Олруджио вряд ли придёт на помощь. Больше никто в этом мире не встанет на её защиту.

Морозный воздух между Коко и той, что представилась Хельгой, дрожал от напряжения, искажая очертания остроконечных деревьев и превращая спящий мир в зыбкое отражение той пустоты, что поселилась в душе неудачной колдуньи. Зеленоглазая девчонка смотрела прямо на шаманку, и в её взгляде не было ни мольбы о пощаде, ни желания сбежать — только острая, звенящая решимость, смешанная с болью, которая обросла и заволокла сердце Коко шипами.

Но голубое пламя Хельги не обжигало осиротевшую девчонку, которую ей стало жалко. Оно давило и сжимало грудь Коко, подталкивая к кареглазой женщине, протягивающей свою ладонь. Шляпница, расплываясь в хитрой улыбке алых губ, сужала площадь блокады одной силой мысли, ведь природа управления энергией шаманов совершенно отличалась от магов. И Коко жаждала её прочитать наперёд. В этом дрожащем и хищном свечении пожара вокруг них лицо юной колдуньи оказалось суровым и бледнее самого снега, а в зелёных глазах зрачки сузились до точки, и теперь в них не было места для сожалений и рефлексий.

— Ты думаешь, что знаешь, кто твой враг, но это не так, — проговорила строго Хельга, и голос её прокатился по заснеженной поляне, тяжёлый и гулкий, будто раскат далёкого грома в пустой долине. От её слов вибрировали камни под ногами, а тонкий лёд на лужах трескался с сухим, резким щелчком, словно вторя её словам, подтверждая их непреложную силу. Трещины расползались по зеркальной глади, как паутина, и в каждой из них отражался холодный свет луны, искажённый, будто мир на мгновение дрогнул.

— В клане шаманов не всё так гладко, как рассказывали в гримуарах колдунов или же гласило грубое слово обывателей. У нас есть разряды, коалиции, враги внутри одной организации. И я… готова пересечь эту верхушку. Понимаешь, детка, я хочу вернуть шаманам их суть, их истинное величие. Мы вовсе не злые волшебники. Мы трансляторы тонкого плана, его энергии и сущностей, что имеют прихоть бродить повсюду: то уходить в далёкие слои измерения, то спускаться на самые низы, то бишь в мир человеческий. Шаманы выступают хранителями равновесия. Мы не пачкаем руки, как это делают маги, а отдаёмся силам, что гораздо могущественнее нас. Они проходят сквозь нас, как ветер сквозь ветви, и мы становимся их голосом, их руками, их памятью.

Слова Хельги, звучавшие как приговор и как исповедь одновременно, падали в морозный воздух, тяжёлые и холодные, и разбивались о молчание непоколебимой девчонки. Шаманка шагала грациозно и неторопливо вокруг Коко, её движения были плавными, почти танцевальными, будто она чертила невидимый круг, закрепляя пространство ритуала. Коко испытывала неприязнь к тому, как женщина приглаживала её короткие травянистые волосы — этот жест казался ей унизительным, словно Хельга хотела стереть с неё последние следы прежней жизни, сделать её податливой, как воск.

Ученица стояла, не желая встречаться с жадным карим взором женщины, которая, как она верила, была причастна к гибели её наставника. Ветер трепал каштановые волосы шаманки, приобнимал Коко за плечи ледяными пальцами, но внутри юной колдуньи всё онемело, как будто тело решило защититься от боли, выключив все чувства, кроме одной ярости — горячей, упрямой, упрятанной глубоко под коркой льда, который сковал её сердце. Эта ярость не пылала, а тлела, как угли под слоем снега, готовая вспыхнуть в любой миг.

В сознании беззащитной Коко снова и снова прокручивались последние мгновения рядом с Кифри: его тихий голос, лёгкая улыбка на болезненно бледном лице, остывающая привязанность ко всему земному в его голубом взоре, в котором уже не было ни тревоги, ни надежды, только спокойная готовность принять то, что нельзя изменить. И каждый раз эта картина заканчивалась одинаково — серебристой корой, прорастающей сквозь кожу учителя, тонкими прожилками, оплетающими его пальцы, лицо, шею, словно сама природа хотела поглотить его, стереть из мира. А перед этой неизвестной силой Коко чувствовала себя беспомощной, крошечной, как снежинка, падающая в бездонную пропасть. Снежинки падали на её светлые ресницы, таяли и стекали тонкими дорожками, похожими на слёзы, которых она уже не могла пролить: все слёзы, казалось, замёрзли, превратившись в острые кристаллы, царапающие изнутри.

Хельга сняла шляпу и наклонилась перед Коко, и та на миг удивилась, что перед ней стоит молодая и прекрасная женщина с карими глазами, в которых читалась не жестокость, а жалость — но не унизительная, а сопереживающая, как у того, кто сам прошёл через одиночество и отвержение и знает, как оно разъедает изнутри, капля за каплей, пока не останется одна сухая оболочка, готовая рассыпаться от одного укола. Лёгкий ветерок подхватил пряди каштановых волос Хельги и накрыл Коко, словно пытаясь укрыть её от режущих крупиц снегопада, на мгновение создав хрупкий островок тишины. Хельга по‑прежнему улыбалась, и в этой улыбке не было торжества, только усталость и решимость. На её густых чёрных ресницах и широких бровях лежал иней, но он не таял — будто холод её тела был куда сильнее зимнего, глубже самой долгой ночи, способной поглотить любой свет.

Внезапно женщина озвучила девчонке предложение, от которого Коко попятилась от неожиданности назад, к подступающему огню, и чуть не перевалилась за круг, едва не нарушив границу, удерживающую реальность от распада. Пламя качнулось, будто хотело схватить её, но не обожгло — лишь обдало волной густого, тяжёлого жара, пропитанного запахом гари и древних трав.

— Стань моей ученицей, — прошептала Хельга, обвив талию зеленоглазой колдуньи и притянув её к себе, но не грубо, а бережно, словно держала в руках хрупкое стекло, готовое треснуть от любого резкого движения. Её голос звучал теперь почти вплотную к лицу Коко, тихий, но такой же непреложный, как ледяной покров на озере. — У тебя есть шанс спасти Кифри. Не так, как привыкли сражаться маги — не силой заклинаний, не чертежами линий, а слиянием с энергией, знанием и проникновением в само логово Шляпников. Я догадываюсь, как снять проклятие обращения человека в серебряное дерево. Но для этого ты должна стать одной из нас. Ты должна научиться видеть мир иначе и понять, что истина гораздо ближе, чем кажется. Видеть ту грань, где встречаются тьма и свет, и уметь запирать и открывать эти двери.

Когда Хельга отстранилась от Коко и повернула ключ, прошедший сквозь ель и вставший в замок врат между пространствами, воздух вокруг них дрогнул, как вода, в которую бросили камень. Деревья на мгновение стали прозрачными, сквозь их стволы проступили очертания других миров — тёмных, мерцающих, полных теней и шёпотов. Шаманка протянула ей руку, облачённую в бордовую перчатку, приятную на ощупь, плотную, будто сшитую из сумерек. В сомнительности этого приглашения Коко застыла, чувствуя, как время замедляется, растягиваясь, как тонкая нить, готовая порваться. Возможно, это был единственный способ спасти Кифри. Ей ничего не оставалось, кроме как войти в темноту и познать в ней свой свет, который не виден снаружи, — свет, рождающийся из самой тьмы, из её глубины и тайны.