Свидетель

5. Локально

Морозов приехал в «Последний вход» с пакетом дешёвых пирожков, двумя телефонами в экранирующих мешках и лицом человека, которому уже всё не нравится, хотя он ещё не успел открыть ноутбук. Пирожки он положил на край стола, телефоны - ближе к себе, потом снял куртку и сказал:

- Если кто-нибудь сегодня произнесёт слово «облако», я уйду в лес и буду чинить мох.

Надя стояла у окна и смотрела вниз. Во дворе мигала вывеска ремонта обуви. Свет в ней пропадал на букве «м», и получалось «реонт», что было примерно тем состоянием, в котором находилась вся страна, ведомственные базы и их утро. После подъезда Риты она успела вернуться в контору, передать запись с телефона на старый внешний диск, дважды не дозвониться до Паши, один раз дозвониться до Риты и получить от неё фразу «если ты не привезёшь мне исходник, я вскрою тебя как информационный носитель».

- Какие телефоны? - спросила Надя.

- Один Рыбина с Кондратьевского. Лазарев успел продавить первичный осмотр при их криминалисте и снял копию до того, как район начал изображать санитарную тревогу. Второй - не телефон, а музей боли. Старый аппарат из материалов восемнадцатого года. Не сам исходник, конечно. Выгрузка. Но там есть хвосты по Горячеву.

- Паша где?

- На месте. Пишет объяснение, почему он не дал районным сделать всё быстро и плохо. Они, разумеется, пишут, что он мешал им делать всё быстро и хорошо.

Морозов сел, открыл ноутбук, подключил внешний накопитель. Интернет в конторе был. Потом перестал быть. Потом снова появился, но так скромно, будто зашёл извиниться и уйти.

- Красота, - сказал Морозов. - У нас сегодня цифровая криминалистика в жанре «угадай пакет по запаху».

Надя положила перед ним свой телефон.

- Запись подъезда. Локально. Без синхронизации.

- Уже люблю. Локально - это новое святое. Раньше люди всё пихали в облака, как покойников в общую яму, а теперь внезапно выяснилось, что собственная память иногда надёжнее сервиса с красивым логотипом.

- Что с видео Горячева?

- Сейчас.

Он работал быстро, но без показной магии. Не щёлкал клавишами как пианист на съёмке для бедных. Проверял, ждал, матерился, снова проверял. На экране появлялись папки, журналы, серые строки служебных данных. Несколько раз ноутбук пытался обновить что-то сам, и Морозов говорил ему такие слова, после которых техника, казалось, действительно стыдилась.

- Видео есть, - сказал он наконец. - Не одно. Три попытки записи и отправки. Первая - короткая, двенадцать секунд, ушла частично. Вторая - сорок девять секунд, локально целая, в чате серый прямоугольник. Третья - битая, но звук отдельно живой.

- Почему у него воспроизводилось только до слова «кровь»?

- Потому что приложение пыталось подгрузить потоковую копию, а не локальный файл. Локальный файл у него был, но чат открывал превью, которое развалилось. Человек видит серый прямоугольник и думает: всё пропало. На самом деле всё не пропало. Просто интерфейс сделал из него идиота.

- Преступники это знали?

Морозов поднял глаза.

- Они знали, что он так подумает. Это хуже. Не надо ломать сейф, если человек сам уверен, что ключа нет.

Он включил видео. На экране появился тот же двор, который Надя видела у Горячева на телефоне: жёлтый свет, край машины, рука в перчатке. Изображение дёргалось, звук отставал. Мужской голос говорил торопливо, но достаточно чётко:

«Я, Сергей Алексеевич Горячев, проходил свидетелем по делу восемнадцать-сорок семь... официально погиб двадцать третьего августа две тысячи восемнадцатого года. Тело было не моё. Вещи были мои. Кровь была...»

Видео замерло.

Морозов отдельно открыл звуковую дорожку. На ней голос продолжил, с хрипом, будто человек записывал слишком близко к микрофону:

«...кровь была не моя. Кровь взяли у второго. Он уже был мёртвый. Его звали Матвей. Настоящий Матвей. Я тогда не знал фамилии, потом узнал. Рыбин. Они сделали из него меня, а из меня - его. Мне сказали, это не подмена. Это безопасность свидетеля».

В комнате стало тихо. За окном коротко просигналила машина, кто-то снизу крикнул курьеру, что тот опять перепутал подъезд. Обычная жизнь, которой было всё равно, что на экране человек объясняет собственную смерть.

Надя подошла ближе.

- Дальше.

Морозов включил.

«Стриж сказал, человек видел - это ничего. Пригоден - вот что важно. Если пригоден, будет жить. Если не пригоден, будет доказывать из пакета. Я подписал. Я всё подписал. Там была женщина-эксперт. Не рядом. В бумагах. Подпись была на образце. Мне сказали, эксперт подтвердила, значит, рот закрой...»

Звук пошёл волной, провалился, потом вернулся.

«...теперь они хотят, чтобы я сказал, что Корнеева знала. Что Климова давила. Что Лазарев прикрывал. Я не хороший человек. Я не свидетель защиты. Я просто не хочу второй раз умирать по их расписанию».

Файл закончился на обрыве. Не драматично. Без финальной фразы. Просто звук прекратился, как связь в плохом районе.

Морозов откинулся на стуле.

- Вот теперь у нас хотя бы есть не только мёртвый, но и голос мёртвого, который умер позже собственной смерти. Поздравляю, рабочий день вышел из берегов.

Надя молчала. Она думала не о Горячеве. О Рите. О том, как одна её старая настоящая подпись стояла теперь между телом, бумагой и чужим голосом. О том, что поверить Рите было легко, а проверить её - необходимо. Лёгкое в таких делах всегда стоило слишком дорого.

- Откуда ему пришло сообщение про меня? - спросила она.

- Которое «Климова уже рядом»?

- Да.

Морозов открыл журнал уведомлений телефона Горячева. Несколько строк были пустыми, часть номеров скрыта сервисной маской. Он выделил одну.

- Не обычный мессенджер. Служебная рассылка через шлюз. Не официальный в смысле «доступ открыт всем честным сотрудникам», а такой, знаешь, полуведомственный канал, которым пользуются для уведомлений, повесток, статусов, всякого мусора. Криво прикручен, плохо контролируется, зато с красивой табличкой «доверенный отправитель».

- Можно понять, кто отправил?

- Можно понять, что отправили из контура, который имеет доступ к районной базе вызовов и к списку понятых. Конкретный пользователь спрятан за общей учёткой. Общая учётка, разумеется, не должна существовать.

- Но существует.

- В этой стране общая учётка - это не нарушение, а форма брака.

Он увеличил строку.

- Время отправки странное. Сообщение создано за одиннадцать минут до твоего входа во двор у «Балтийской», а доставлено, когда ты уже стояла рядом. То есть они не просто увидели тебя камерой. Они заранее знали, что ты туда поедешь.

- Маршрут?

- Частично. Твой телефон не вёл себя как дурак, но приложение такси, базовые станции, камера у метро, плюс кто-то видел тебя глазами. Дешёвый суп из всего. Никакого гениального авторского доступа. Просто город дырявый, люди болтливые, базы текут, связь хромает. Они не предсказывают. Они ловят задержку.

- Задержку?

- Да. Вот смотри. Твой вызов Паше прошёл с потерей пакетов, сообщение Рите ушло поздно, фото двери загрузилось и пропало. У Горячева видео висело. У понятой сообщение, скорее всего, тоже пришло не тогда, когда отправили. В нормальной среде это мусор. В такой среде это инструмент. Человек получает угрозу не до события и не после, а в самой точке страха. Ему кажется, что его видят прямо сейчас.

Надя вспомнила лицо Горячева, когда на экране вспыхнуло «Климова уже рядом». Он не просто испугался. Он поверил, что пространство уже принадлежит им. Не телефон. Воздух.

- Что по двум Рыбиным?

Морозов открыл другую таблицу. Лицо у него стало ещё неприятнее.

- Тут лучше сесть.

- Говори.

- У нас два Матвея Сергеевича Рыбина. Один официальный, с документами, выданными два года назад, без постоянной регистрации, временная на Кондратьевском. Это Горячев после смерти. Второй - настоящий Матвей Рыбин, который должен был умереть в восемнадцатом, если верить кускам старого дела. Но по нынешней базе он внезапно жив до сегодняшнего утра и поступает к Рите с Лиговского.

- То есть настоящий Матвей не умер в восемнадцатом?

- По одной базе умер. По другой - не умер. По третьей - умер, но запись исправлена ручной корректировкой без основания. По четвёртой он вообще не должен был иметь полиса после девятнадцатого года, но получил обслуживание в двух местах. Если коротко: его не столько оживили, сколько не дали умереть там, где это было неудобно.

- Для чего?

- Чтобы один и тот же человек мог быть телом, документом и запасной личностью в разных делах. Не одновременно на бумаге для суда, конечно. Там всё будет приличнее. Но в черновой ведомственной грязи - да.

- Свидетельский резерв, - сказала Надя.

Морозов посмотрел на неё.

- Ты это откуда взяла?

- Пока ниоткуда.

Он повернул ноутбук. На экране была старая служебная заметка из выгрузки восемнадцатого года. Всего несколько строк, без шапки, без подписи. В конце стояла пометка:

«С-резерв. Пригодность: управл. Через зависимость/регистрацию/материал».

Надя прочитала один раз. Потом второй.

- Материал - это тело?

- Иногда образец. Иногда вещь. Иногда человек, которого в документах уже считают не совсем человеком.

Морозов сказал это сухо, без пафоса. От этого стало хуже.

Дверь конторы открылась. Паша вошёл мокрый, злой и очень собранный. В руке у него была тонкая папка. Он посмотрел на Морозова, потом на Надю.

- Район успел оформить первичное объяснение понятой.

- Женщины с аптечным пакетом?

- Да.

- Она жива?

- Жива. Испугана. Говорит, что подписала не читая, потому что ей сказали про сына.

- Кто сказал?

- В объяснении этого нет.

Паша положил папку на стол. Надя открыла. Лист был свежий, печать чуть смазана. Текст набран аккуратно, слишком гладко для женщины, которая плакала без звука у тела. Надя пробежала глазами и остановилась на середине.

«Гражданка Климова Н. А. в ходе разговора склоняла меня к изложению сведений о давлении со стороны сотрудников полиции, которых я лично не видела и назвать не могу».

Надя почувствовала, как внутри всё стало очень ровно.

- Она этого не говорила.

- Знаю.

- Ты слышал.

- Слышал.

- И скажешь?

Паша не отвёл взгляда.

- Скажу. Но я также скажу, что ты включила запись до разговора и что она сама назвала давление до твоих вопросов. Если запись сохранилась.

Морозов поднял руку.

- Локально сохранилась. Синхронизации нет, слава всем мёртвым роутерам.

Паша кивнул, но легче не стало.

- Меня тоже вызовут. По твоему контакту с Горячевым. Почему ты была одна, почему не удержала, почему не пошла сразу, что он сказал, что ты сказала, почему я не отстранил тебя от места.

- Говори правду.

- Я и собираюсь.

- Даже если она против меня.

- Надя, она уже против тебя.

Это было сказано без жестокости. Поэтому ударило точнее.

Рита позвонила сама. На экране появилось её имя, но рядом сразу высветилось «слабое соединение». Надя включила громкую связь.

- У меня новость, - сказала Рита. Голос шёл глухо, но держался. - Служебная проверка.

- Уже?

- Уже вчера, если верить бумаге. Мне только что пришло уведомление, что я не явилась для дачи объяснений по нарушению цепочки хранения биоматериала. Время явки - сегодня девять тридцать.

Морозов посмотрел на часы. Было одиннадцать семнадцать.

- Уведомление когда создано? - спросил он.

- В девять ноль две.

- Доставлено?

- Одиннадцать шестнадцать. Спасибо родной связи. Я теперь не только пригодна, но и уклоняюсь.

Рита замолчала. Потом добавила тише:

- И ещё. На мешке второго Рыбина была бирка не из нашего приёмника. Старая серия. Я такие видела в восемнадцатом. Тогда их списали. По документам.

Надя закрыла глаза.

- Не начинай вскрытие без нас.

- Я не начинаю. Я жду. И ненавижу вас всех одинаково, чтобы никому не было обидно.

Связь оборвалась.

Морозов снова включил звуковой файл Горячева, перемотал последние секунды и остановил на фразе: «Мне сказали, эксперт подтвердила, значит, рот закрой».

- Вот здесь, - сказал он. - На фоне есть второй голос.

Он поднял шум, убрал часть треска, не красиво, грубо. Из динамика вышла чужая фраза, почти утонувшая в помехах:

«Корнеева не вопрос. Корнеева подпишет, если дать правильный лист».

Рита не слышала эту фразу. Хорошо, что не слышала.

Паша посмотрел на Надю.

- Едем в морг.

Надя взяла папку с объяснением понятой, свой телефон и внешний диск. У двери остановилась.

- Морозов.

- Что?

- Сделай три копии. Не облако.

Он впервые за утро почти улыбнулся.

- Климова, я сейчас расплачусь от профессионального счастья.

За окном вывеска ремонта обуви мигнула и погасла совсем.

6. Не явилась

В морге пахло сильнее, чем утром. Не смертью. Смерть редко пахла сама по себе так прямо, как думают люди, которые видели её только в чужих рассказах. Пахло хлоркой, холодным металлом, дешёвым кофе, влажной бумагой, перчатками, которые закончились по факту и существовали по отчёту, и нервами живых. Нервы всегда давали особый запах. Острый, кислый, почти служебный.

Рита встретила их в коридоре без халата, в одноразовом фартуке, с собранными волосами и таким лицом, что даже Паша не стал здороваться первым. Она посмотрела на Надю, потом на папку в её руке.

- Это на меня?

- Пока на всех.

- Утешила, спасибо. Обожаю, когда меня размазывают коллективно.

- Рита.

- Не начинай голосом человека, который сейчас будет делать больно аккуратно. Я не в настроении.

Надя остановилась перед ней.

- Я привезла файл Горячева.

Рита моргнула. Один раз. Вся злость осталась на месте, но под ней что-то дрогнуло.

- Он успел?

- Да. Не отправил, но записал.

- Локально?

- Локально.

- Господи, благослови старые привычки и недоверие к прогрессу.

Они прошли в секционную. Паша остался у двери на секунду, оформляя допуск. Рита, не оборачиваясь, сказала:

- Лазарев, если там кто-то начнёт говорить про невозможность присутствия, скажи, что я сейчас невозможность ему на лбу подпишу маркером. Синим. Чтобы официально.

- Я передам мягче.

- Не надо мягче. Мягче они потом в объяснениях напишут.

На столе лежало тело из Лиговского. Второй Рыбин. Или настоящий. Или тот, кого бумага на время назначила нужным человеком. Лицо было накрыто, руки открыты. На запястье - бирка с фамилией. Рядом лежала сопроводительная папка, упакованная в прозрачный файл. На файле чёрным маркером Рита написала: «не трогать без видео». Подчеркнула дважды.

В углу стояла камера внутренней фиксации. Красная точка горела. Надя посмотрела на неё.

- Пишет?

- Картинку пишет. Звук вчера отвалился. По заявке всё работает.

- Удобно.

- Очень. Поэтому я поставила старый диктофон. Ему двадцать лет, он страшный, как первая любовь патологоанатома, зато не требует обновлений.

На металлическом столике действительно лежал маленький диктофон с потёртыми кнопками. Рита нажала запись, назвала дату, время, помещение, присутствующих. Голос у неё стал сухим, профессиональным. Мат исчез не потому, что Рита стала спокойнее, а потому что тело требовало другого языка.

- Тело мужчины, по сопроводительным документам Рыбин Матвей Сергеевич, обнаружен Лиговский проспект, предварительная причина - острое отравление, обстоятельства уточняются. Внешний осмотр начат с фиксацией замечаний по сопроводительной документации и целостности маркировки.

Она говорила и работала. Не торопилась. Показывала каждую бирку, каждый номер, каждую складку бумаги. Надя стояла сбоку и смотрела не на тело, а на Риту. На её руки. На то, как она не позволяет злости войти в движение. Вот почему по ней ударили. Не потому что Рита материлась. Потому что в нужный момент её руки становились честнее людей.

- Бирка приёмника не соответствует текущей серии, - сказала Рита. - Серия использовалась ранее, в настоящее время списана. Следов самовольной замены без нарушения крепления визуально не устанавливаю. Что само по себе, блядь, не радует.

Она замолчала на секунду, посмотрела на диктофон.

- Последнее слово прошу считать эмоциональным примечанием эксперта, вызванным качеством окружающей действительности.

Паша у двери коротко кашлянул. Надя не улыбнулась.

Рита сняла покрытие с лица. Описание пошло дальше. Без лишних подробностей. Возраст, телосложение, состояние кожных покровов, признаки, которые можно было сказать вслух. Потом она взяла левую руку мужчины и повернула предплечье к свету.

- Вот, - сказала она уже не в диктофон.

На коже шёл старый рубец. Неровный, втянутый, давно заживший. Рядом были следы, которые в сопроводиловке назвали инъекционными. Рита показала пинцетом, не касаясь лишнего.

- Видишь?

- Вижу.

- Это не свежий след употребления. И не та картина, которую они хотят. Тут можно написать красиво: «имеются множественные следы инъекционного характера». Суд проглотит, если никто не будет смотреть. Но если смотреть, эта история начинает вонять ещё до токсикологии.

- А токсикология?

- Образцы взяты до поступления ко мне. Якобы. Сопроводиловка говорит, что всё опечатано и передано. Фактически один пакет переклеен.

- Нарушение цепочки хранения.

- Спасибо, Климова, я как раз забыла, как называется нож у меня под ребром.

Паша подошёл ближе.

- Рита, если образцы уже взяты до тебя, тебя хотят сделать подтверждающим звеном.

- Да ладно. А я думала, меня сегодня пригласили на праздник тела.

Она резко посмотрела на него, потом устало выдохнула.

- Извини. Ты не виноват. Просто у тебя лицо человека, которому можно сказать гадость и он не сразу ударит.

- Это спорно.

- Запиши в протокол.

Надя положила на стол внешний диск.

- Там голос Горячева. Он говорит, что кровь была не его. Что кровь взяли у второго Матвея.

Рита не потянулась к диску.

- Сейчас я не слушаю.

- Почему?

- Потому что сначала тело. Если я сейчас услышу голос, я начну видеть то, что он просит меня видеть. А мне нельзя. Я должна увидеть то, что есть. Потом буду ненавидеть себя с полной аудиодорожкой.

Надя кивнула. Это был правильный ответ. Холодный. Профессиональный. Ритин.

Осмотр продолжался. Рита фиксировала несоответствия, одно за другим. Время поступления не билось с состоянием тела. Температура выглядела слишком ровной для того маршрута, который был в бумаге. Одежда была влажной снаружи, но не так, как после парадной на Лиговском. Под ногтями не было той грязи, которую должна была дать лестница. На подошвах - следы другого покрытия, мелкая светлая пыль, не подъездная.

- Его принесли в Лиговский не с Лиговского, - сказала Рита.

- Склад? - спросил Паша.

- Или гараж. Или помещение с бетонной пылью. Не фантазируйте без меня, я сама люблю.

Она сняла фото на служебную камеру, потом на отдельный аппарат, который достала из ящика. Старый фотоаппарат, не подключенный ни к чему. Вспышка ударила белым светом.

- Ты теперь тоже локально? - спросила Надя.

- Я теперь параноик с функцией макросъёмки.

Дверь секционной открылась без стука. Вошёл мужчина в светлой куртке и с папкой. За ним - Лида, бледная и злая. Лида явно пыталась его остановить, но он прошёл так, будто запреты были для людей без должности.

- Корнеева Римма Викторовна? - спросил он.

Рита медленно повернулась.

- Рита. Если вы пришли меня отстранить, хотя бы имя моё выучите. Это несложно, там четыре буквы, две из них повторяются.