Свидетель

7. Красная точка

Камера в углу горела маленькой красной точкой, слишком ровной для старого морга. В помещении, где половина ламп дрожала от сырости, где розетки держались на чужой молитве и изоленте, эта точка выглядела почти наглой. Она не мигала, не зависала, не теряла связь. Работала чисто. Смотрела.

Рита первой подняла голову. Потом медленно повернулась к Агееву.

- Это что за херня?

Агеев даже не сразу понял, что вопрос к нему. Или сделал вид, что не понял. В таких людях Надя особенно не любила паузу перед ответом. Она была не растерянностью, а выбором формулировки.

- В помещении ведётся видеонаблюдение, - сказал он. - Служебная безопасность.

- Служебная безопасность у нас висит над дверью, - сказала Рита. - Старая, слепая и пишет максимум затылки. А это новая. И смотрит на стол.

Морозов уже стоял под камерой, не прикасаясь к ней. Он смотрел не на объектив, а на кабель, уходящий в пластиковый короб. Лицо у него было такое, будто он увидел дохлую крысу в системном блоке и теперь решал, хоронить её или допросить.

- Она не на штатном питании, - сказал он.

Агеев посмотрел на него.

- Вы кто?

- Человек, который знает, чем провод отличается от лапши.

- Посторонним лицам запрещено вмешиваться в работу технических средств учреждения.

- Я и не вмешиваюсь. Я скорблю.

Паша шагнул между ними прежде, чем Агеев успел сделать из этой реплики отдельную проблему.

- Камера указана в схеме помещения?

- Это вопрос не ко мне.

- Теперь к вам. Вы пришли с проверкой, в помещении обнаружено неучтённое средство фиксации. Вы его заметили после того, как всем пришло сообщение с изображением Корнеевой. Значит, либо вы фиксируете нарушение, либо становитесь частью его сокрытия.

Агеев чуть сузил глаза. Он не был глупым. Это усложняло разговор.

- Я фиксирую, что эксперт Корнеева отказалась исполнить требование служебной проверки.

- Сначала зафиксируйте камеру.

- Не надо мне указывать порядок действий, Лазарев.

- Тогда хотя бы сделайте вид, что порядок у вас есть.

Рита коротко хмыкнула, но без радости. Она снова посмотрела на тело. Её диктофон лежал рядом, маленький, чёрный, смешной против красной точки в углу. Рита потянулась к нему и повторила сухим голосом:

- Эксперт Корнеева Р. В. продолжает внешний осмотр. В помещении выявлено неучтённое средство видеозаписи, ориентированное на рабочую зону секционного стола. Схема размещения камер на момент начала осмотра мне не предъявлялась. Доступ к записи не обеспечен. Принимаю к сведению риск несанкционированной фиксации и продолжаю, потому что тело, в отличие от служебной проверки, уже не подождёт.

- Корнеева, - сказал Агеев.

- Что, Агеев? Я ещё не матерюсь в протокол. Уважайте мой профессиональный рост.

Надя не вмешивалась. Ей нужно было видеть лица. Агеев смотрел на Риту с раздражением, но не с ненавистью. Паша - на Агеева, удерживая коридор. Морозов - на короб под потолком. Рита - на тело. Вся комната разошлась по ролям так быстро, будто кто-то давно раздал им эти роли и теперь проверял, кто сорвётся первым.

Телефон Нади вибрировал в ладони. Сеть в морге снова стала плохой. Значок передачи данных появлялся, исчезал, возвращался с маленькой буквой, которой современный человек стыдился почти как бедности. Сообщение с фотографией Риты всё ещё висело в чате. Под ним появилась строка: «переслано много раз». Это было невозможно и поэтому почти ожидаемо.

Она показала экран Морозову.

Он глянул один раз.

- Не трогай. Экран не блокируй. Потом снимем.

- Оно уже переслано.

- Конечно. Они же не угрожают. Они строят аудиторию.

Агеев услышал и повернул голову.

- Какая аудитория?

- Та, для которой Корнеева уже нарушила, - сказал Морозов. - Ещё до того, как кто-нибудь понял, что нарушили вы.

- Вы сейчас делаете серьёзное заявление.

- Нет. Серьёзное я делаю матом. Это пока предварительная техническая ненависть.

Паша жестом остановил Морозова. Тот послушался, но только телом. Лицо продолжало ругаться.

Рита тем временем подняла левую руку Рыбина. Или того, кого пока приходилось называть Рыбиным, потому что язык тоже зависел от бумаги. На предплечье старый рубец тянулся криво, не инъекционной точкой, не линией обычной бытовой травмы. Рита подсветила его фонариком.

- Вот это видите?

- Следы инъекций, - сказал Агеев по папке.

Рита даже не посмотрела на него.

- Папка у вас, конечно, зрячая, но я всё-таки спросила живых. Лазарев?

Паша наклонился.

- Резаная рана. Старая. Ровного края нет. Заживление грубое.

- Климова?

Надя подошла ближе. Кожа вокруг рубца была плотнее, светлее, с неровным втяжением. Не медицинская картинка. Чужая старая боль, которой кто-то придал удобное объяснение.

- Его писали зависимым, - сказала она.

- Его готовили зависимым, - ответила Рита. - Это разные способы смотреть на человека.

Слово «готовили» зависло над столом хуже запаха хлорки.

Рита осмотрела кисти. Под ногтями было мало грязи. Слишком мало для человека, который якобы умер в подъезде после уличного вещества и падения. На правом большом пальце кожа была содрана аккуратно, почти сухо, как после недавнего грубого снятия пластыря или датчика. Рита отметила это на диктофон, потом попросила Пашу сфотографировать.

- На мой аппарат, - сказала она. - Не на их. И без этих ваших синхронизаций в райские облака.

Паша достал служебный телефон, потом свой старый, уже потрёпанный, с трещиной в углу. Рита показала на второй.

- Вот этот. Он выглядит так, будто ему можно доверять хотя бы из жалости.

- Он без доступа к делу.

- Прекрасно. Значит, дело его пока не испортило.

Агеев резко закрыл папку.

- Я повторяю: осмотр должен быть прекращён до выяснения обстоятельств допуска эксперта.

- Осмотр будет продолжен, - сказал Паша.

- На каком основании?

- На том, что тело находится в экспертном учреждении, признаки нарушения маркировки выявлены до вашего требования, а прекращение сейчас создаст риск утраты следов. Если хотите - оформляйте моё несогласие.

- Оформим.

- Отлично. Только пишите разборчиво. У нас сегодня слишком много людей умерло от плохого текста.

Надя услышала в Пашином голосе усталость. Не слабость. Опасную ровность человека, который уже решил, что будет говорить правду, даже когда она станет неудобной. Она знала этот тон и не любила его. После такого тона люди обычно оставались одни в коридоре с протоколом, где каждое слово становилось не защитой, а новым краем.

Телефон Агеева завибрировал. Он посмотрел на экран и слишком быстро убрал аппарат в карман. Надя стояла достаточно близко, чтобы увидеть только две строки: «Олег Павлович» и «не спорить в помещении».

Не фамилия. Но ей хватило.

- Вам подсказывают? - спросила она.

Агеев поднял на неё глаза.

- Надежда Александровна, у вас нет статуса в этой проверке.

- У меня сегодня вообще с этим плохо. То свидетелем пугают, то посторонней называют. Определитесь, чтобы я знала, где стоять.

- Лучше за дверью.

- Поздно.

Рита тихо сказала:

- Надя.

Это было не предупреждение. Просьба. Очень короткая, почти не похожая на просьбу. Надя повернулась к ней.

Рита держала в руке прозрачный пакет с биркой, которую сняла с запястья тела только после фотофиксации. На обратной стороне «С-Р» читалось теперь ясно. Рядом с выдавленными буквами была ещё одна метка - маленькая цифра «18», почти стёртая, как след ногтя на пластике.

- Восемнадцатый, - сказала Рита. - Та самая серия. Их списали после служебной ревизии. По акту. Я видела этот акт.

- Подписывала? - спросила Надя.

Рита посмотрела на неё.

В помещении стало слишком тихо. Даже вентиляция будто решила не мешать.

- Ты сейчас как спросила? - произнесла Рита.

- Как надо.

- Ты мне веришь?

- Сейчас это самый дешёвый вопрос.

Рита побледнела не лицом, а глазами. В них ушло что-то тёплое, не дружеское даже, а привычное. Надя увидела, как это уходит, и не остановилась. Иногда работа была похожа на то, как вытаскиваешь из раны стекло голыми пальцами: больно тому, у кого рана, и тому, кто лезет.

- Ты подписывала акт списания? - повторила она.

- Я подписывала приложение к ревизии. Не акт. Там были расходники, маркировка, старые бирки, контейнеры. Мне дали сверить фактическое наличие по секционной. Я сверила. Я не отвечала за движение после списания.

- Но подпись была.

- Была.

- Значит, они могут положить её рядом с этой биркой.

Рита сжала пакет так резко, что пластик хрустнул.

- Они могут положить рядом хоть моё свидетельство о рождении. Это не значит, что я рожала этот пакет.

- Для бумаги достаточно, что ты его видела.

- Для бумаги много чего достаточно.

- Поэтому я спрашиваю.

Рита отвернулась первой. Не потому что проиграла. Потому что если бы продолжила смотреть, сказала бы лишнее. Надя знала. Рита тоже знала. Между ними впервые за всё утро появился не страх за дело, а личная злость. Нормальная, живая, заслуженная.

Агеев воспользовался паузой.

- Вы сами подтверждаете наличие подписи в документах ревизии.

Рита медленно повернулась к нему.

- Я подтверждаю, что вы умеете слышать только то, что можно засунуть в служебку.

- Это будет отражено.

- Отразите. Только морду свою сначала протрите, а то зеркало обидится.

Паша коротко выдохнул. Морозов сделал вид, что смотрит на кабель. Надя не улыбнулась.

Дверь секционной открылась, и в проём заглянула молодая лаборантка в маске. Глаза у неё были испуганные, над переносицей краснел след от резинки. Она держала в руках тонкую папку.

- Рита Викторовна...

- Что?

- Из архива подняли по вашему запросу. Только оно странно пришло. Не через внутреннюю, а на общий принтер. Я забрала.

- Давай.

Лаборантка не вошла. Посмотрела на Агеева, на камеру, на Надю, потом всё-таки сделала три шага и протянула папку Рите. Рука у неё дрожала.

На первом листе была копия приложения к ревизии за 2018 год. Таблица, номера, сухая канцелярская пыль. Внизу - подпись Риты. Настоящая. Нервная, быстрая, слегка заваленная вправо. Надя уже видела такую на десятках заключений.

На втором листе была другая шапка. Не ревизия. Дело 18-47. Приложение к заключению о принадлежности биологического материала.

Под ним стояла та же подпись.

Точнее, та же подпись была вложена в другой смысл.

Рита взяла лист двумя пальцами. Очень спокойно. Слишком спокойно.

- Вот это я не подписывала.

Агеев наклонился.

- Подпись совпадает.

- Подпись совпадает, потому что её взяли с первого листа.

- Это ваше предположение.

- Нет, - сказал Морозов.

Все посмотрели на него.

Он стоял у камеры, но смотрел уже на лист. Лицо у него стало почти счастливым от чистой злости.

- Это не предположение. У второй подписи края ксерокса грязнее, чем у текста вокруг. Серый ореол. Растр другой. Её не подделали рукой. Её перенесли как картинку. Тупо, грязно, с любовью к канцелярскому сканеру.

- Вы эксперт? - спросил Агеев.

- Сегодня все свидетели, нет?

Паша забрал у Риты папку, не вырывая. Сфотографировал оба листа на свой старый телефон. Экран задумался, потом сообщил, что памяти почти нет.

- Не сейчас, - сказал Паша телефону.

Телефон послушался.

Из коридора донёсся звук принтера. Один лист. Потом второй. Потом длинная пауза. Потом ещё один.

Лаборантка, всё ещё стоявшая у двери, вдруг сказала:

- Я не отправляла это на печать.

Рита подняла глаза.

- Что именно?

- Ничего. Я только забрала то, что уже лежало. А сейчас он опять печатает.

Морозов вышел первым. За ним Паша. Надя задержалась на секунду у Риты.

- Рит.

- Не надо.

- Я должна была спросить.

- Знаю.

- Тогда почему ты...

- Потому что знать и хотеть дать тебе в челюсть - разные нормальные человеческие процессы. Не путай.

Надя кивнула. Это было честнее прощения.

В коридоре принтер стоял на тумбе под старым плакатом о санитарной безопасности. Из него медленно вылезал лист. Бумага цеплялась краем, механизм жевал её с тихим влажным шорохом.

Морозов вытащил лист, не касаясь напечатанного поля. На странице было всего четыре строки:

«Корнеева Р. В.

Достоверность свидетельства: управляемая.

Статус: пригодна.

Ограничение допуска: инициировано».

Ни подписи. Ни шапки. Ни исходящего номера.

Только в правом нижнем углу стояла маленькая служебная метка печати:

«СТР-ОП».

Паша посмотрел на Надю.

- Олег Павлович.

Из секционной донёсся голос Риты:

- Если этот Олег Павлович сейчас живой, передайте ему: я его тоже когда-нибудь распечатаю. Желательно послойно.

Никто не засмеялся.

Красная точка в углу продолжала гореть.

8. Передумал

Суханов приехал в старый отдел без звонка. Так было быстрее и честнее. Когда люди успевали подготовиться, они начинали говорить правильно, а правильная речь в ведомственном здании часто означала, что где-то уже убрали грязную папку, пересадили испуганного сотрудника в дальний кабинет и сменили пароль на компьютере, который не должен был существовать.

На проходной его узнали не сразу. Потом узнали слишком хорошо.

- Игорь Михайлович, вы к кому?

- К памяти, - сказал Суханов. - Она здесь ещё числится?

Дежурный не понял и поэтому сделал вид, что понял. Это был старый способ выживания в отделах: на странную фразу старшего отвечать уважительной тишиной. Суханов расписался в журнале, где страницы пахли пылью, дешёвой пастой и руками людей, которые годами писали одно и то же. Телефон у него ловил одну полоску. На экране висело недоставленное сообщение от Лазарева: «Агеев вышел на Стр...» Дальше не загрузилось.

Суханов сунул телефон в карман. Хватит. Если связь решила молчать, он поговорит с теми, кто ещё не умеет зависать.

Архив в этом отделе был не подвалом, а комнатой без окон на втором этаже. Там стояли металлические шкафы, старые папки и женщина по фамилии Лычкина, которую Суханов помнил лет двадцать. Она почти не изменилась, только стала меньше, суше и злее. Такие женщины переживали реформы, начальников, проверки, ремонт, грибок на стенах и мужчин с очень важными лицами. Их редко повышали, зато без них ведомство забывало, где у него позвоночник.

- Игорь Михайлович, - сказала Лычкина. - Вы опять без запроса.

- Я с лицом.

- Лицо у вас плохое.

- Другого не выдали.

Она посмотрела на него поверх очков.

- Что ищем?

- Дело восемнадцать-сорок семь. Горячев Сергей Алексеевич. Август восемнадцатого. Свидетель, который официально погиб.

Лычкина не шелохнулась. Только пальцы на папке замерли.

- А с чего вы решили, что оно у нас?

- Потому что вы спросили не «кто это», а «с чего решили».

- Вы всегда были неприятный.

- С возрастом стараюсь держать форму.

Она встала, пошла к дальнему шкафу, достала ключ из кармана халата. Халат был не медицинский, а архивный, серый, с пятнами тонера. Ключ повернулся туго. Суханов стоял у стола и смотрел на её спину. Он уже знал, что дело есть. Теперь нужно было понять, кто успел побывать здесь раньше.

Лычкина вернулась с тонкой папкой. Слишком тонкой для дела, где человек погиб, свидетель исчез, а тело стало чужим. Положила перед ним.

- Опись неполная, - сказал он, даже не открыв.

- А вы ещё не смотрели.

- Я по весу.

- Вот за это вас и не любили.

- Меня много за что не любили.

Он открыл папку. Первые листы лежали ровно. Постановление, рапорт, объяснение. Ксерокопии с серой полосой у края. Потом - протокол допроса Горячева. Живой Сергей Алексеевич тогда говорил сухо, коротко и так испуганно, что страх проступал даже через бумагу. Видел машину. Видел двух людей. Видел, как один передал пакет, второй не взял сразу. Видел лицо сотрудника. Не полностью. Бок, шрам у уха, кольцо на пальце. Потом подпись.

Дальше был лист с отказом от дополнительных показаний.

Суханов его помнил.

Не весь. Бумагу не помнил, формулировки не помнил, кабинет не помнил. Но помнил ощущение: молодой свидетель, грязный коридор, задержанный вдох, старший опер, который сказал тогда: «Передумал парень. Не давите, Игорь Михайлович, он и так весь развалится». Суханов тогда не стал давить. В деле хватало других следов, начальство торопило, свидетель был слабый, зависимый от временной работы и чужого угла. Ему казалось, что он оставляет человеку шанс выжить.

Он прочитал отказ.

«Сведения, сообщённые ранее, считаю ошибочными. В состоянии стресса мог неверно воспринять обстоятельства. Дополнительных показаний давать не желаю. Претензий к сотрудникам не имею».

Подпись Горячева дрожала.

Внизу стояла служебная отметка: «Свидетель непригоден к дальнейшему процессуальному использованию. Рекомендовано исключить из активной работы».

Суханов медленно поднял глаза.

- Это кто написал?

Лычкина молчала.

- Вера Петровна.

- Я не следователь.

- Я тоже сейчас не на исповеди.

Она подошла ближе, посмотрела на лист.

- Пометка была не в основном деле. Внутренняя. Её потом велели убрать.

- Кто?

- Тогдашний зам. Через оперов. Фамилию вы знаете.

- Стрижев?

Лычкина сняла очки. Протёрла их краем халата, хотя они были чистые.

- Тогда он ещё был Стриж. Так его называли. Быстрый был. Тихий. Не из тех, кто ломает дверь. Он заходил через канцелярию, через дежурку, через девочек, через тех, кто печати ставит. У него всегда всё выходило не приказом, а просьбой. От таких хуже.

Суханов снова посмотрел на лист. «Непригоден». Не «боится», не «под угрозой», не «нуждается в защите». Непригоден.

- Почему я этого не видел?

Лычкина усмехнулась без улыбки.

- Потому что вам показывали дело. А это было про дело рядом.

Он перевернул страницу. Следующий лист оказался копией медицинского документа. Анализ крови, сопроводительный номер, отметка о передаче биоматериала. Подпись эксперта внизу была плохой копией. Суханов не знал тогда Риту так близко, как сейчас, но подпись уже казалась чужой. Слишком чисто вырезанной из другого места.

- Корнеева? - спросил он.

- Она тогда была младше и громче.

- Она это подписывала?

- Что-то подписывала. Все что-то подписывали. Восемнадцатый год, Игорь Михайлович. Тогда всем казалось, что если бумага мелкая, значит, вреда не будет.

Суханов закрыл глаза на секунду.

Вред всегда любил мелкую бумагу.

Телефон в кармане ожил. Сообщение от Лазарева догрузилось полностью:

«Агеев вышел на Стрижева. По Рите инициировали ограничение допуска. Нужны старые материалы по 18-47. Срочно».

Суханов посмотрел на экран и тихо сказал:

- Ну здравствуй, срочно. Ты как всегда после.

Лычкина подняла бровь.

- Плохая связь?

- Плохая эпоха.