Северная игра

Глава 4: Сафари едет ко мне

В пятницу в восемь утра я стояла в моём гардеробном помещении в одном нижнем белье и смотрела на чёрное.

Не на смокинг. Чёрное маленькое платье. Tom Ford. Облегающее. С разрезом до середины бедра.

Я его надела. Сидит как вторая кожа.

Сделала макияж. Не вечерний. Дневной с акцентом на скулы. Красная помада, которая у меня держится восемь часов, я её проверяла лично в две тысячи двадцать первом году на одних очень тяжёлых переговорах, которые длились семь часов сорок минут, и помада в конце была на том же месте, что и в начале. У меня к ней с тех пор личное доверие.

Волосы я собрала в низкий хвост. Не строгий. Не небрежный. Промежуточный. У этого хвоста было одно свойство — он создавал у мужчин в радиусе двух метров иллюзию, что у них есть возможность его освободить. Эта иллюзия стоила мужчинам, в среднем, одного дополнительного процента маржи в мою пользу.

Я этим хвостом сегодня очень профессионально пользовалась.

Я посмотрела на себя в зеркало.

В зеркале — Ева Корецкая, в чёрном Tom Ford, в лодочках на десять сантиметров, с красной помадой, с тёмным хвостом, и с выражением лица, которое моя мама в Питере называет «Евочка собирается побеждать, и противнику пора молиться».

Я улыбнулась самой себе.

Углом рта.

В моём собственном стиле.

* * *

В девять сорок я выехала из Хамовников.

Тёмно-серый Porsche Macan, мой собственный, на собственные деньги, не подарок, не аренда, не лизинг. Я к своей машине относилась с тем же уважением, с каким Полина к своему S5, и у нас с Полиной был один совместный профессиональный эпизод.

Год назад, через две недели после того, как Полина вернулась из Берлина, она мне в моём кабинете на Никитской сказала одну фразу: «Ева, твой стиль вождения в Москве — это позорище. Если ты ездишь так, как пиаришь, у тебя клиенты должны были разбежаться». Полина тогда впервые сделала со мной одну вещь. Она меня обучала.

Я на нее за это год назад была глубоко обижена.

Я ей за это год назад была глубоко благодарна.

Полина обучила. Я в Москве за год выработала стиль, который у неё в её внутренней статистике обозначался «ещё чуть-чуть и опасно, но в пределах разумного». Это был профессиональный комплимент.

Я в эту пятницу в девять пятьдесят на Третьем кольце увидела две вещи.

Первая — мой телефон загорелся именем «Полина».

Вторая — я нажала кнопку громкой связи быстрее, чем мой Macan переключил передачу.

— Полина.

— Ева. Я тебе один вопрос задам, и ты честно ответь.

— Слушаю.

— Ты в каком ты состоянии? Профессиональном или личностном?

— Полина. Я в макане. Я ровно как тот лев, который едет на сафари. Это сафари едет ко мне, а не я к нему. У меня в этом состоянии всё в порядке.

Полина в трубке замолчала.

Я слышала, как она в трубке улыбается. У моей лучшей подруги в этот год кроме мужчины и кота прибавилась одна полезная социальная функция — она в Артёмовом доме впервые в её жизни научилась улыбаться беззвучно. Раньше у Полины беззвучных улыбок не было. Это была моя любимая её приобретённая привычка.

— Ева.

— Полина.

— Передай Беляеву привет.

— Я ему передам, что я там по твоей просьбе. Это его расстроит.

— Ева, ты прекрасна.

— Полина, я знаю.

Полина рассмеялась и положила трубку.

* * *

В Сити я въехала в десять сорок две.

На подземной парковке башни, в которой у «Северного» три этажа, у меня был забронированный гостевой бокс. Я в этот бокс заехала, заглушила двигатель, посмотрела на себя в зеркало (помада на месте, хвост на месте, выражение лица «противник пусть молится» — на месте), и вышла из машины.

В лифте поднималась одна. Это был лифт для гостей, который доезжает до тридцать восьмого этажа, где расположен ресепшен «Северного». Дальше — по приглашению.

На тридцать восьмом меня встретила Юлия Калинина.

Лично.

Я подметила, что она ради меня вышла из своего кабинета на сорок втором, на котором у учредителей располагается их собственный секретариат. Юлия Калинина в эту секунду делала мне профессиональное одолжение. Я этим одолжением должна была воспользоваться.

— Ева Геннадьевна. Доброе утро.

— Юлия. Доброе утро. Спасибо, что встречаете лично.

— Не за что. Учредители ждут на сорок втором, в большой переговорной. Артём Алексеевич и Кирилл Викторович уже на месте. Игорь Сергеевич подключится через монитор, у него командировка в Хабаровске.

— Хабаровск.

— Да.

— Юлия, у меня к Хабаровску всегда было одно профессиональное уважение.

Юлия профессионально не отреагировала на мою шутку (Юлия в эту секунду профессионально решила, что у меня уровень стресса выше моего собственного. Юлия не ошиблась).

Мы поднялись на сорок второй.

* * *

Большая переговорная «Северного» — это пространство, которое подходило мужчинам, которые в этой компании работали.

Угловая. Панорама. Москва-Сити с трёх сторон. Полированный камень, тёмное дерево, минимум мебели. Длинный стол на восемнадцать персон. Кожаные кресла. Один большой монитор на дальней стене для видеосвязи. Узнаваемые корпоративные стандарты — узнаваемые логотипы, узнаваемый шрифт, узнаваемая корпоративная скука.

В переговорной были два мужчины.

Артём в дальнем конце стола, в чёрном пиджаке, с открытым ноутбуком, с лицом, которое говорило «я профессионально рад, что Ева приехала, я профессионально готов вести встречу, и я профессионально болею за Полину как лучшую подругу Евы». У Артёма за год появилась эта тройная профессионально-личностно-семейная улыбка, которой раньше у него не было. Я этой улыбке мысленно поставила галочку.

Кирилл стоял у окна спиной к двери, в тёмно-сером костюме (не тёмно-синий, не чёрный — сегодня серый, я этот выбор отдельно отметила) и в белой рубашке, и смотрел на Сити.

Когда я вошла, он не сразу повернулся.

Он повернулся через одну секунду.

Он посмотрел на меня.

Я этот его взгляд отдельно засекла.

У Кирилла Беляева, я зафиксировала, есть один характерный взгляд при первой встрече с женщиной за вечер. Этот взгляд — короткий, профессиональный, скользящий. Так смотрят мужчины, у которых в зале сорок человек, и у которых есть ровно три секунды на то, чтобы оценить каждого.

Сегодня это был другой взгляд.

Этот взгляд длился на полсекунды дольше нужного.

И у Кирилла в эту полсекунды что-то очень коротко произошло в глазах.

Не движение. Не моргание. Цвет.

У Кирилла Беляева глаза в норме светло-голубые. Светло-серые. Если ему очень хочется — голубовато-зелёные, я этот его оттенок в ноябре в коридоре «Лесной» уже видела.

В эту секунду у Кирилла Беляева глаза на полтона потемнели.

На полсекунды.

Никто в этой переговорной кроме меня этого изменения не заметил.

Я заметила и поблагодарила Tom Ford на моём теле отдельно.

* * *

Артём встал.

— Ева.

— Артём.

Артём подошёл, пожал мне руку, и сделал жест в сторону кресла напротив монитора.

— Прошу. Кофе?

— Чёрный, без сахара, спасибо.

Юлия в эту секунду уже исчезла за дверью с командой «чёрный, без сахара».

Артём сел во главе стола.

Кирилл подошёл ко мне, протянул руку, и очень профессионально (читай, со всем равнодушием, на которое способен мужчина, у которого внутри что-то очень сильно происходит) сказал:

— Ева Геннадьевна.

— Кирилл Викторович.

Мы пожали руки.

Ровно три секунды.

Я в эти три секунды профессионально не покрылась мурашками. Я этот импульс остановила одной мышцей, которой я в своей жизни специально для таких ситуаций пользовалась с двадцати трёх лет.

Это были самые сложные три секунды этой недели.

Кирилл отпустил мою руку и сел напротив.

На мониторе у дальней стены появилось окно видеосвязи. В окне — Игорь Корсаков, в чёрной куртке, с задним планом стерильного гостиничного номера, и с выражением лица, которое за шесть тысяч километров от Москвы было абсолютно тем же.

— Игорь.

— Ева.

Игорь за всю встречу произнёс ровно это одно слово. Это, в моих с ним отношениях, было официальным приветствием. У нас с Игорем за год знакомства был один профессиональный обмен любезностями, и я этим обменом дорожила.

* * *

Юлия принесла кофе.

Артём открыл встречу и очень коротко представил концепт нового финтех-продукта холдинга. Артём передал слово Кириллу.

Кирилл встал. Подошёл к монитору. Открыл презентацию.

Я смотрела на него и осознавала, что произошло одно событие, которого я в моих ожиданиях на эту пятницу не предусмотрела.

Кирилл Беляев в работе — это был не тот Кирилл, которого я знала.

Я уточняю (самой себе больше). Этот Кирилл говорил быстро, точно и без лишних слов. Этот Кирилл оперировал цифрами как родными. Этот Кирилл, через семь минут после начала презентации, мне пояснил, что у их нового продукта есть конкретное место в рынке, конкретное конкурентное преимущество, и одна конкретная уязвимость, в которой им нужна моя помощь.

Этот Кирилл — эксперт.

Этот Кирилл — не тот блондин, который год назад в баре подкатывал ко мне с шаблонной улыбкой.

Этот Кирилл вырос для меня за год.

Я в этот момент отдельно отметила, что у меня в оценке этого мужчины появился новый параметр. Я этим параметром нехотя пользовалась, потому что у меня было правило: если ты с человеком профессионально воюешь — ты его профессионально не уважаешь.

Я уважала. И этим фактом была не очень довольна.

Когда Кирилл закончил презентацию, я профессионально кивнула. Профессионально записала в свой планшет три пункта. Профессионально подняла руку для вопроса.

* * *

Кирилл повернулся ко мне.

— Ева Геннадьевна. Слушаю.

— Кирилл Викторович. У меня к вашей презентации три вопроса.

— Слушаю.

— Первый. Вы заявляете объём целевой аудитории в восемь миллионов пользователей. По моим данным, у вашего ближайшего конкурента эта же аудитория сегодня составляет шесть с половиной миллионов после трёх лет работы на этом рынке. Каким образом вы планируете в первые шесть месяцев захватить большую долю, чем ваш конкурент за тридцать шесть?

Артём в эту секунду в моём периферическом зрении едва заметно улыбнулся. Он, я подозревала, профессионально болел за хорошую переговорную, и Артёму первый мой вопрос профессионально понравился.

Кирилл не моргнул.

— Ева Геннадьевна. Хороший вопрос. У нас есть три ответа. Первый — наш продукт ориентирован на сегмент, который наш конкурент в первые два года игнорировал. Второй — у нас в команде есть один человек, который у этого конкурента три года работал на ключевой позиции и который к нам перешёл с поправкой на свой опыт. Третий — мы готовы первые шесть месяцев работать в убыток на агрессивную дистрибуцию, потому что нам важнее доля рынка, чем краткосрочная прибыль. Я могу детально расписать каждый из трёх. Если хотите.

— Кирилл Викторович, не сейчас. Я ваш второй ответ запомнила, я его прошу детально расписать в письменной форме после встречи. Второй вопрос.

— Слушаю.

— У вашего продукта в концепции есть одна линия позиционирования, которая сейчас читается противоречивой. Вы заявляете, что ваш продукт ориентирован на молодую профессиональную аудиторию, и одновременно вы настаиваете на консервативной коммуникации. Это две взаимоисключающие позиции. Молодой профессионал в эту секунду в Москве ожидает от финтеха агрессивной, дерзкой, ироничной коммуникации. Если вы пойдёте в консервативном тоне, у вас половина целевой аудитории через две недели уйдёт к конкуренту, который к ним говорит на их языке. Вы это видите?

Кирилл смотрел на меня.

Артём в эту секунду в моём периферическом зрении за минуту улыбнулся уже второй раз. У Артёма Северова за всю встречу было две улыбки. Они обе пришлись на меня, и я была этим довольна.

Кирилл поставил кофе на стол. Очень тихо сказал:

— Ева Геннадьевна. Я вижу. Я с этой проблемой к вам и пришёл. У меня внутри агентства есть три креативщика, у которых хорошие головы, но у которых нет вашего внешнего взгляда. У вашего внешнего взгляда есть одно качество, которого у моих троих ребят нет — у вас есть профессиональная дерзость, которая в нашем секторе сейчас стоит больше любого консервативного решения. Я к вам приехал именно за этой дерзостью. Я её, для протокола, по достоинству оценю.

Я не моргнула.

Я сейчас одновременно регистрировала три вещи.

Первое — Кирилл Беляев только что в открытом профессиональном диалоге назвал мою профессиональную дерзость качеством, которое он по достоинству ценит. Это, можно сказать, было его публичным комплиментом.

Второе — у меня от этого комплимента в груди что-то очень странно тянуло, и я с этим ничего поделать не могла.

Третье — у Артёма Северова на лице было выражение мужика, который наблюдает, как его друг профессионально играет с огнём, и который не собирается этого друга предупреждать.

— Кирилл Викторович, ваш ответ я приняла. Третий вопрос.

— Слушаю.

— Бюджет. У вас в пакете указана общая цифра. Я её увидела. У меня к этой цифре одно уточнение. Эта цифра — стартовая, и она у вас не работает. Я работаю по другой цифре. Эту другую цифру я готова обсуждать после моей встречной презентации через неделю. Сегодня я её называть не буду, потому что я профессионально не торгую до своей работы. Я об этом сообщаю заранее, чтобы вы потом не были разочарованы.

Артём смотрел в свой ноутбук, коротко и, я подозревала, в эту секунду мысленно посмеивался.

Кирилл смотрел на меня.

У него в глазах в эту секунду снова потемнело на полтона.

Я этот оттенок засекла.

— Ева Геннадьевна. Цифру вашу я готов обсудить через неделю.

— Кирилл Викторович, спасибо.

— Не за что. У меня к вам ответный вопрос.

— Слушаю.

— Какое у вас оптимальное окно для презентации вашей концепции? Через неделю — это устраивает в принципе, но я могу подвинуть свой график, если вам нужно больше времени или, наоборот, меньше.

— Кирилл Викторович, мне нужна неделя.

— Договорились.

Артём закрыл ноутбук.

— Тогда, господа и Ева, у нас встреча через неделю в это же время в этой же переговорной. Юлия согласует время в окне ваших календарей. Игорь?

— Согласен.

Игорь у меня этим вторым словом за всю встречу выработал свою профессиональную норму.

Все встали.

* * *

Артём остался в переговорной обсуждать с Юлией следующий пункт повестки, а Кирилл шёл со мной к лифту.

Мы вышли из переговорной, прошли по коридору до лифтовой зоны.

Я нажала кнопку «вниз».

Лифт стоял на нашем сорок втором. Двери открылись через одну секунду.

Я зашла.

Кирилл зашёл следом.

Двери закрылись.

Я нажала «минус первый».

Лифт пошёл вниз.

Я смотрела на цифры этажей.

Кирилл смотрел на цифры этажей.

Мы оба смотрели на цифры этажей с тем профессиональным вниманием, которым в нашей стране обычно изучают приходящие СМС-сообщения от незнакомых отправителей.

В лифте никто из нас не сказал ни одного слова.

Лифт прошёл сорок один этаж за пятьдесят шесть секунд. Я этот тайминг отдельно засекла, потому что у меня в эти пятьдесят шесть секунд внутри произошло примерно следующее.

Разряд тока по позвоночнику.

Один очень короткий, очень неуместный, очень нетактичный мысленный комментарий: «Беляев пахнет тем же одеколоном, который у меня в шкафу год назад остался на одном моем тёмно-синем шарфе, который я этим январём наконец выкинула, потому что у меня это была плохая ассоциация».

Я этот комментарий профессионально подавила.

Лифт остановился на минус первом. Двери открылись.

Я вышла первой. Кирилл вышел следом.

Мы остановились примерно через два метра от лифта.

Кирилл очень спокойно сказал:

— Ева.

— Беляев.

— У тебя дерзость профессионально выросла.

— У тебя профессионально вырос Артём.

Кирилл очень коротко рассмеялся.

— Корецкая. Я тебя в следующую пятницу очень жду.

— Беляев. Я тоже.

Мы посмотрели друг на друга.

Очень коротко. Очень профессионально.

И разошлись.

Я пошла к моему макану.

Кирилл пошёл к красному 911-му, который у него стоял через четыре бокса от моего.

Я села в машину.

Я закрыла дверь и позволила себе закрыть глаза.

У меня в груди продолжало работать одно ровное, очень тёплое, очень глубокое сжатие.

Я этому сжатию не сопротивлялась.

Я открыла глаза.

Я посмотрела через стекло на него, трогающегося с места.

Я в эту секунду очень спокойно (читай, по-опасному ясно) подумала об одной вещи:

Беляев. У тебя есть одна неделя до моей контр-презентации.

У меня впереди — твоя личная катастрофа.

Готовься.

Я тронулась с места.

Я выехала из подземной парковки на Пресненскую набережную.

В моей машине автоматически включился рэп. Не громко. Так, как Полина у меня в моей жизни настроила пять лет назад, на четвёрке из десяти, когда я ехала в обычном городском режиме.

Я подумала о том, как сегодня вечером я с Алиной начну работу над контр-презентацией.

Я подумала о том, что у меня впереди семь дней.

Я подумала, что у меня в эти семь дней не должно быть ни одной мысли о Кирилле Беляеве вне рабочих часов.

В семь часов вечера этой же пятницы я в своей собственной кровати обнаружила, что у меня все три профессиональные мысли работают одинаково плохо.

Поздравляю меня. У меня появилось ещё одно расстройство.

Глава 5: Алина, Полина, и один незваный звонок

В субботу в восемь утра я вошла в свой офис в кедах.

В кедах. В обычных белых кедах, которые у меня в моей жизни есть для двух конкретных случаев — для пробежки в Хамовниках по утрам в выходные и для одного загородного дома в Подмосковье, который у меня в моей жизни тоже есть.

Сегодня — кеды плюс рабочая суббота. Это для меня было новое сочетание.

В верхней части — серое худи с маленьким логотипом моего собственного агентства, который я три года назад заказала вышить на двадцати штуках одежды для нашей команды. Это худи было ровно две зимы подряд формой выходного дня. Я в нём проводила субботы у себя дома, в нём же варила вечерний кофе, в нём же отвечала на письма клиентов, у которых были проблемы, которые они не могли отложить до понедельника.

В эту субботу у меня в офисе был один клиент, проблему которого нельзя было отложить до понедельника, и этот клиент назывался «Северный».

Очки без оправы, которые у меня дома вместо контактных линз. Низкий хвост (читай, тот же хвост, что у меня был в пятницу, только сегодня без иллюзии для мужчин в радиусе двух метров).

В целом — Ева Корецкая в её домашнем формате.

В моих внешних масштабах это была не я.

В моих внутренних масштабах это была я гораздо больше, чем я в моих Tom Ford в пятницу.

Это было одно странное профессиональное наблюдение, о котором я никогда никому не сообщу.

* * *

Алина была уже в офисе.

В переговорной горел свет. Я подошла к двери. Заглянула.

Алина в эту субботу в восемь утра сидела за длинным столом моей переговорной в джинсах, в чёрной майке, с распущенными волосами, без макияжа, и работала.

Я это её состояние засекла впервые за полгода нашей совместной работы.

Я в эту секунду честно (читай, нехотя) признала одну вещь.

Алина без её красных платьев, без её охоты, без её десяти сантиметров — Алина была красивая. Не той красотой, которая работает на охоту. Другой. Простой. У неё в этот момент в свете утра было лицо человека, у которого внутри живёт реальный профессиональный интерес.

Я этим открытием была временно недовольна.

— Алина.

— Ева Геннадьевна.

— Ты во сколько приехала.

— В половину седьмого.

— Почему.

— Я не могла спать. У меня в голове третий слайд не складывался.

Я зашла в переговорную.

На моём планшете у Алины был открыт макет нашей контр-презентации для «Северного». Я подошла. Посмотрела на третий слайд.

Слайд назывался «Молодая профессиональная аудитория, которая нас слышит». На нём была фотография, которую я сама вчера вечером отобрала, и два графика. Слайд в моих профессиональных масштабах работал. У меня к нему вопросов не было.

— Алина. У меня к этому слайду вопросов нет.

— Ева Геннадьевна. Вопрос у меня.

— Слушаю.

— Слайд работает. Но он работает в режиме «правильный ответ на правильный вопрос». По-моему, нам нужно дать неправильный ответ на правильный вопрос. У нас аудитория тендера — три мужика. Я к ним хочу зайти иначе.

Я посмотрела на Алину и честно признала вторую вещь, которой я в это утро снова была не очень довольна.

Алина в эту субботу в восемь утра в моей переговорной произнесла фразу, которую я профессионально не могла повторить лучше.

— Алина.

— Да?

— Покажи мне твою идею.

Алина подняла на меня глаза.

В её глазах в эту секунду было одно очень короткое, очень незаметное, очень профессиональное удивление. Алина ни разу не слышала от меня фразу «покажи мне твою идею» в таком тоне, в котором я её сейчас произнесла. У меня обычно с Алиной был тон работодатель — подчинённая. Сегодня у меня впервые в нашей с ней истории прозвучало что-то вроде равенства.

Алина этим тоном воспользовалась и повернула ноутбук ко мне.

Она мне следующие двадцать минут показывала альтернативную концепцию третьего слайда, в которой у нас не было фотографии и двух графиков. У нас была одна большая надпись на чёрном фоне, и одно слово.

Слово было — «Молчите».

Я в эту секунду подумала, что у моей сотрудницы Алины Лебедевой есть один маленький недостаток — она беспринципная — и один большой профессиональный талант — она в моей сфере умнее, чем девяносто процентов моих собственных конкурентов.

Я ей прямо посмотрела в глаза. Я ей сказала:

— Алина. Это то, что нужно.

— Ева Геннадьевна. Я знаю.

— У тебя в зарплате в эту неделю появилась бонусная часть.

— Спасибо, Ева Геннадьевна.

— Не за что.

Алина повернула ноутбук обратно.

Пока у меня в голове работала одна единственная некомфортная мысль: моя сотрудница Алина в эту субботу в восемь утра только что мне в моём собственном агентстве показала, что в одной конкретной задаче она лучше меня.