Северное дело

Глава 4 : Не моё дело

[ Игорь ]

Я пришёл туда не из-за неё. Это я хочу сказать сразу — для протокола, который никто не ведёт, кроме меня самого.

Раз в неделю один мой бывший коллега, который теперь стережёт этот клуб-галерею, зовёт меня «глянуть свежим глазом» — нет ли дыр в их хвалёной охране. Дыры есть всегда. Я хожу, нахожу, говорю где. Мне платят ужином и тем, что я полтора часа стою в зале и молчу, а это, между прочим, моё любимое занятие. Не все понимают. Большинство людей боятся тишины так, будто в ней кто-то прячется. В ней действительно кто-то прячется. Я.

В тот четверг я стоял у дальней стены, считал — по привычке, без задачи — кто здесь лишний, и пил глазами, а не ртом. И тут в зал вошла проблема.

Проблема была невысокого роста, в чёрном платье, с чёрным каре и с такой осанкой, будто пришла всех арестовать, а ордер забыла в машине, но это её не остановит.

Я узнал её сразу.

***

Год назад эта женщина по фамилии Ворон неделю разбирала по косточкам всю мою жизнь и жизнь людей, которых я обязан защищать. Делала она это хорошо. Настолько хорошо, что я, человек, привыкший видеть чужие приёмы насквозь, поймал себя на уважении — а это со мной случается реже, чем солнечное затмение, и обычно так же затмевает разум.

Потом была свадьба. Кирилл с Евой. Я, как водится, стоял в стороне — на праздниках я всегда лишний, я как огнетушитель на свадьбе: вроде положено по технике безопасности, но веселья не прибавляет. И там, через весь зал, я увидел её. Она пришла по работе, скучала, и от скуки делала то же, что и я: читала зал. Наши взгляды встретились. И не разошлись дольше, чем прилично.

Я тогда сказал себе: забудь. Следователь, которая копала под твоих, — последний человек, на которого тебе стоит смотреть через весь зал.

Я хорошо умею говорить себе «забудь». Беда в том, что меня самого этот аргумент убеждает редко.

***

И вот она снова. В моём, можно сказать, личном углу планеты, куда я хожу побыть наедине с тишиной, — и тишина закончилась.

Я смотрел, как она обходит зал. Дважды. По краю. Читает людей, а не картины. Считает выходы — да, я знаю этот взгляд, потому что у самого такой. Часы дорогие, к платью не подходят — надеты как наживка. Вино в руке нетронутое — реквизит. Всё в ней кричало: я на охоте, не подходите, я при исполнении.

Я мог бы не подходить. Я и собирался не подходить. У меня в жизни выстроена прекрасная, отлаженная система не-подхождения к людям, я её строил годами, она работает безотказно.

Она подошла сама.

— Корсаков.

— Ворон.

И дальше я сделал то, чего не делаю. Я заговорил с человеком первым больше чем на одно слово. Точнее — я не выдержал и прочитал её вслух. Разложил по мелочам: часы, вино, два круга по залу, неправильно выбранный день. Сказал, что она ловит афериста и что пришла не в тот вечер.

Зачем я это сделал — отдельный вопрос, на который у меня нет ответа, который мне самому понравился бы.

Версия для внешнего употребления: чтобы она поняла, что её видно насквозь, и перестала играть в шпионку в моём клубе.

Версия настоящая, которую я держу там же, где тишину: мне хотелось посмотреть, как она отреагирует, когда с ней проделают её же фокус. Большинство людей, когда их читают, пугаются или злятся.

Она — задумалась. На секунду растерялась, а потом в глазах у неё вспыхнул азарт. Чистый, незамутнённый азарт человека, который встретил равного и обрадовался, хотя только что проиграл.

Я узнал этот огонь. У меня самого такой загорается раз в сто лет. И я очень, очень не хотел признавать, что мне приятно было его зажечь.

***

Дальше она пыталась меня разговорить — наседала, язвила, подкалывала. Я отвечал коротко. Не потому, что мне нечего сказать. А потому, что короткими ответами я её бесил, а злая Ворон — это, как выяснилось, отдельное произведение искусства, ради которого не жалко картин на стенах.

Она спросила, помогаю ли я людям или только подпираю стены. Я честно ответил, что помогаю тем, кому должен, а ей я не должен.

Это была правда. Я никому ничего не должен — я много лет именно тем и занимался, что закрывал все долги, свои и чужие, чтобы наконец не быть должным никому. Это была вся моя цель. Свобода — это когда ты никому ничего не должен и тебе никто.

Я честно стоял в этой своей с трудом заработанной свободе и наблюдал, как она разворачивается и уходит — прямая, гордая, оскорблённая, прекрасная в своём оскорблении.

И вот тут со мной случилось то, чего по всем моим правилам случиться не могло.

Я открыл рот и сказал ей в спину про вторник.

***

Я сам не понял, как это вышло.

Я отдал ей зацепку. По делу, к которому не имею отношения. Человеку, которому ничего не должен. Просто потому, что увидел, как она идёт по ложному следу, как теряет время в неправильный день, — и что-то во мне, какая-то старая, неистребимая, проклятая привычка не смогла смотреть, как толковый человек делает работу вслепую, когда я могу подсказать.

Это профессиональное, сказал я себе. Я полжизни прикрываю чужие спины.

Рефлекс. Ничего личного.

Я почти в это поверил.

А потом она обернулась — слишком быстро, заметила, что слишком быстро, и разозлилась на себя, я увидел, — и переспросила, откуда я знаю, как думает аферист. И я сказал правду: я полжизни думаю, как думают те, от кого нужно защищать.

Что я не сказал — так это вторую половину правды. Что прямо сейчас я с гораздо большим интересом думаю, как думает она. И не могу. Впервые за долгое время я смотрю на человека и не вижу дна. Обычно я вижу людей до самого донышка с первого взгляда, это и спасало меня всю жизнь, и портило её. А эту — нет. Глубоко. Темно. Не достать.

Для безопасника человек, которого не можешь просчитать, — угроза.

Для меня — кажется, что-то похуже угрозы. Но это слово я в тот вечер ещё не готов был произнести даже мысленно.

***

Домой я шёл пешком. Я часто хожу пешком — это единственное время, когда мне никто не нужен, и я сам себе вполне сносная компания.

В тот вечер компания была так себе. Потому что я поймал себя на том, что прокручиваю в голове не дыры в охране клуба, ради которых меня туда позвали, а одну женщину в платье, которое ей не идёт, и с часами, которые ей не идут, и с лицом, которое идёт ей преступно.

«Это пройдёт», — сказал я себе.

Я хорошо умею говорить себе разумные вещи. Я просто разучился им верить где-то в районе той самой свадьбы, когда один взгляд через зал задержался дольше, чем прилично.

Я твёрдо решил, что больше с ней не пересекусь. Дело не моё. Женщина не моя. Свобода дорогая, выстрадана, отдавать не намерен.

Я, человек, который много лет просчитывал всё на три хода вперёд, в тот вечер искренне не понимал, что уже опоздал.

Это, кстати, единственное утешение в этой истории. Что не понял не только я. Она, профессиональный знаток человеческих душ, в ту же минуту в другой части города сидела за рулём и тоже врала себе, что это просто дело.

Мы стоили друг друга. Двое лучших в городе специалистов по чтению чужих секретов — и оба в упор не видели одного, самого крупного, написанного аршинными буквами прямо перед носом.

Это даже смешно.

Если бы мне тогда кто-то сказал, что через несколько месяцев я буду сидеть с этой женщиной в одной машине в засаде, в три часа ночи, и слушать, как она шёпотом пересказывает мне сюжет детектива про отравленные пирожные, и при этом думать, что давно не был так счастлив, — я бы порекомендовал этому человеку хорошего врача.

И был бы, как обычно, неправ.

Глава 5 : Вторник

Во вторник я пришла подготовленной.

Это значит, что я пришла в том же ненавистном платье (другого приличного у меня нет, а зарплата следователя не предполагает гардероба для светских прудов), но на этот раз — с планом. Настоящим. Записанным. Я даже завела отдельный блокнот, маленький, в кожаной обложке, солидный, как у настоящего сыщика, а не как тетрадка, в которой я обычно веду дела и рисую на полях злых человечков.

В блокноте было написано:

«ПЛАН.

Прийти.

Быть приманкой.

???

Поймать афериста

».

Пункт три меня смущал. Но, как показывает практика и пятьсот прочитанных детективов, пункт три всегда дописывается сам, по ходу, в самый неподходящий момент. Главное — обеспечить пункты один и два, а судьба подкинет третий, обычно в виде неприятностей.

***

Судьба в тот вечер превзошла себя.

Пункт один — «прийти» — я выполнила блестяще. Тут мне нет равных.

Пункт два — «быть приманкой» — оказался сложнее, чем я думала. Выяснилось, что я не очень умею быть приманкой. Я умею быть следователем, который пугает приманок. А вот стоять с бокалом, мило улыбаться и излучать «я богатая одинокая дурочка, заберите мои деньги» — это, оказывается, отдельный навык, которому меня в академии не учили.

Я попробовала улыбнуться зеркалу в дамской комнате. Зеркало испугалось. Из зеркала на меня смотрела женщина, которая улыбается так, будто прикидывает, куда тебя закопать. Я честно поработала над лицом минут пять. Стало хуже. Стало похоже, что я прикидываю это с особым удовольствием.

— Ладно, — сказала я зеркалу. — Будем брать не обаянием. Будем брать упрямством. На упрямстве я уехала дальше, чем многие на обаянии.

Зеркало не возразило. Зеркало меня уже немного боялось.

***

Я вышла в зал и приступила к работе приманки так, как умею: то есть встала у стены с бокалом и начала сверлить помещение взглядом следователя, который ищет, кого бы арестовать.

Минут через десять ко мне подошёл официант и осторожно спросил, всё ли в порядке и не вызвать ли кого-нибудь.

— Кого? — уточнила я.

— Не знаю, — честно сказал официант. — У вас лицо человека, которому может понадобиться… кто-нибудь.

Я поблагодарила официанта, сделала вывод, что как приманка я провалилась с треском, и решила сменить стратегию. Раз ко мне не идёт добыча — пойду к добыче я. Я же следователь, а не червяк на крючке. Червяк ждёт. Следователь ищет.

И я пошла искать.

***

Я нашла его на удивление быстро.

Точнее, я нашла мужчину, который подходил под мой портрет так идеально, что я даже засомневалась — не слишком ли. Красивый — не пошло, а правильно красивый, как актёр на роль порядочного человека. Дорогой костюм, но без крика. Стоял он в окружении двух дам бальзаковского достатка и слушал их так, будто они рассказывают ему тайны вселенной, а не про ремонт на даче.

«Слушает, — отметила я. — Слишком хорошо слушает. Как там было у Дарьи: лучший комплимент мошенника — это его уши».

Я подобралась ближе, делая вид, что меня страшно интересует картина на стене (картина изображала синий квадрат, который, судя по ценнику, стоил как моя квартира; искусство я в тот вечер возненавидела отдельно).

***

И тут он повернул голову и посмотрел на меня.

Прямо. Тепло. С точно отмеренным интересом — не наглым, не липким, а таким, от которого нормальная одинокая женщина чувствует себя замеченной. Я даже мысленно поаплодировала. Профессионал. Высший класс. Я бы у него училась, если бы не собиралась его посадить.

— Вам тоже кажется, что это просто синий квадрат? — спросил он, кивнув на картину.

— Мне кажется, это синий квадрат, который выманил у кого-то цену квартиры, — сказала я. — В своём роде тоже талант.

Он рассмеялся. Хорошо рассмеялся, искренне на вид.

— А вы прямолинейны.

— Это моё проклятие, — сказала я чистую правду. — Меня за это никто не любит.

— А по-моему, это редкость, — сказал он, понизив голос ровно настолько, чтобы это прозвучало как начало чего-то. — Прямолинейные люди. Их так мало. С вами, наверное, можно не притворяться.

Ах, какой молодец. Какой мастер. Он за тридцать секунд нащупал, чем меня брать, — не комплиментом внешности (на это я бы ощетинилась), а комплиментом характеру. «С вами можно не притворяться» — это он мне, человеку, который всю жизнь бесит окружающих своей прямотой. Это было почти трогательно. Если бы я не знала, что то же самое он, слегка переписав, говорил Жанне, и ещё трём, и бог знает скольким, о ком я ещё не знаю.

— Можно, — сказала я и улыбнулась. На этот раз улыбка вышла. Потому что теперь я не изображала дурочку. Теперь я охотилась, а на охоте я хороша. — Совсем не притворяться. Расскажите мне о себе. Только всё. Я обожаю подробности.

***

Я действительно обожаю подробности. В подробностях люди и попадаются.

Его звали — в тот вечер — Артур. Он был — в тот вечер — совладельцем инвестиционного фонда с французским названием, которое я тут же мысленно записала, чтобы пробить и убедиться, что его не существует.

Он был хорош. Я не буду врать и говорить, что раскусила его в две минуты. Я слушала, кивала, ахала в нужных местах, и где-то на двадцатой минуте поймала себя на том, что мне почти, почти приятно. Что если отключить в голове следователя — со мной флиртует красивый внимательный мужчина, и это, чёрт возьми, случается со мной нечасто, потому что обычно мужчины, увидев моё лицо и узнав мою профессию, вспоминают о срочных делах в другом полушарии.

Я не отключила следователя. Я его никогда не отключаю. Но галочку «он умеет нравиться» поставила честно. Опасный клиент.

Мы проговорили час. Он не сделал ни одной ошибки. Ни разу не заторопился, не спросил ничего лишнего, не назвал суммы — терпеливый, как удав на диете. Он работал вдолгую, я это видела, и понимала, что одного вечера мало, что мне придётся встречаться с ним ещё, входить в роль, тянуть эту ниточку неделями.

Я была почти счастлива. Настоящее дело. Достойный противник. План (пункт три всё ещё «???», но уже теплее).

А потом, прощаясь, он галантно поцеловал мне руку, сказал «до встречи, Варвара» — я представилась настоящим именем, фамилию, конечно, придержав, — и ушёл, оставив меня с телефоном, по которому я могла его найти, и с прекрасным чувством удачно начатой охоты.

Чувство продержалось ровно до выхода из башни.

***

Потому что на выходе, у машины, привалившись к крылу с видом человека, который тут стоит уже давно и от скуки пересчитал все звёзды, меня ждал Игорь Корсаков.

— Вы, — сказала я, остановившись. — Опять. Вы что, тут живёте? У вас раскладушка в этом углу?

— Я был неподалёку, — сказал он.

— Корсаков, — сказала я. — «Неподалёку» — это когда человек случайно оказался в радиусе километра. А не когда он стоит у моей машины, которую я припарковала за два квартала в тёмном переулке, потому что я конспиратор. Как вы вообще нашли мою машину?

— Вы плохой конспиратор, — сказал он.

— Я отличный конспиратор!

— Вы припарковались под единственным фонарём в переулке, — сказал он. — Я бы сказал, демонстративно.

Я открыла рот. Закрыла. Фонарь действительно был. Я выбрала это место, потому что под фонарём не так страшно возвращаться ночью. Я не стала ему этого объяснять, потому что «я боюсь темноты» — не та фраза, которую говорят человеку, перед которым ты только что назвалась отличным конспиратором.

— Что вам нужно, Корсаков? — спросила я устало. — Вы же мне ничего не должны, вы сами вчера сказали. Помните? Прекрасный был монолог. Я даже всплакнула.

Он помолчал. И сказал то, чего я совсем не ждала.

— Вы сегодня час просидели наедине с человеком, который, возможно, разводит и обчищает женщин, — сказал он. — Без прикрытия. Без страховки. Никто не знал, где вы и с кем. Если бы он оказался не просто аферистом, а чем-то похуже, — вас бы искали неделю. А нашли бы, возможно, не всю.

Я хотела съязвить.

Я открыла рот для очень хорошей, очень едкой фразы.

И не нашла её. Потому что он был прав. Я действительно просидела час с потенциальным преступником одна, никому не сказав, увлёкшись охотой, и если бы Артур-в-тот-вечер оказался настоящим хищником, а не светским — я бы влипла так, что никакой пункт три меня бы не вытащил.

— Это, — сказала я наконец, — не ваше дело.

— Не моё, — согласился он. — Совершенно не моё.

И не ушёл.

Стоял у моей машины, большой, спокойный, раздражающе правый, и явно не собирался никуда уходить, пока не убедится, что я сяду в эту машину и уеду живой.

***

И вот тут, стоя в тёмном переулке под единственным фонарём, напротив человека, которому я ничего не должна и который ничего не должен мне, я поняла одну опасную вещь.

Мне понравилось, что кто-то проверил, жива ли я.

За меня давно никто не волновался. Папа — тот волнуется по-генеральски: через приказ, через «я же говорил», через попытки перевести меня на бумажную работу «ради моей же безопасности». А вот так, молча, придя ночью к машине, ничего не требуя, просто чтобы убедиться, — за меня так не волновался никто и никогда.

Я села в машину раньше, чем эта мысль успела дойти до моего лица.

— Спокойной ночи, Корсаков, — сказала я в окно.

— Вторник я угадал? — спросил он.

— Угадали, — буркнула я.

И мне показалось — только показалось, темно же было, — что он улыбнулся. По-настоящему. На целых два миллиметра.

Я ехала домой и злилась, что записываю эти миллиметры. Кто вообще считает чужие миллиметры? Следователь, у которого профессиональная деформация, вот кто. Я списала всё на деформацию.

На деформацию, как и на дело, прекрасно списывается всё.

Глава 6 : Напарник, которого я не просила