Северное дело

Глава 7 : Сзади, Варвара Андреевна

В пятницу в семь ноль ноль он стоял у моего подъезда.

Не в семь ноль две. Не в шесть пятьдесят восемь. В семь ноль ноль — я специально посмотрела на часы, потому что человек, который приезжает минута в минуту, говорит о себе больше, чем час допроса. Этот говорил: «я уважаю чужое время и презираю опоздания». Я с таким могла бы сработаться. Если бы он сообщал мне хоть что-нибудь, кроме времени.

Я вышла. И на секунду пожалела, потому что он стоял, прислонившись к машине, в тёмном пиджаке поверх своей вечной тёмной рубашки, и выглядел так, что мне пришлось напомнить себе, зачем мы едем.

Мы едем ловить афериста.

Не любоваться напарником. Любование напарником в протоколе не предусмотрено.

И ещё машина.

Машина была — я в них не разбираюсь, но даже я поняла, что это много денег, тихо стоящих у моего обшарпанного подъезда. Большая, тёмная, представительская, из тех, в которых возят не людей, а Людей, с большой буквы, в галстуках, к которым нельзя без записи.

— Корсаков, — сказала я, — вы это ограбили или одолжили?

— Моя, — сказал он.

— У вас такая машина?

— У меня, — сказал он спокойно, — после прошлого года не осталось почти ничего, кроме свободы и машины. Свободу в багажник не положишь. Пришлось оставить машину.

Я не поняла, шутка это или нет. У него вообще никогда не понятно. Но «после прошлого года» он сказал так, что я решила не лезть — у этих людей, я уже усвоила, за плечами целый сезон, который мне показывают по чуть-чуть.

***

— Значит так, — сказала я, садясь и переходя на деловой тон, единственный, в котором я чувствую себя в безопасности. — План. Я захожу. Вы — нет. Вы ждёте снаружи и страхуете. Я веду беседу, тяну детали. Если что-то не так — подаю знак.

— Какой знак?

Я задумалась. О знаке я не подумала.

— Я… поправлю серёжку.

— Вы не носите серёжек.

— Откуда вы… — Я потрогала уши. Серёжек не было. — Ладно. Уроню салфетку.

— Уроните салфетку, — согласился он. — Это делают все. Никто не подумает. — Пауза. — Только снаружи я ждать не буду.

— Почему это?

— Потому что вы изображаете женщину при деньгах и без мужа, — сказал он. — У такой женщины есть человек, который её возит. Который ждёт, пока она ужинает, и отвозит домой. Если вы приезжаете одна, за рулём, и одна же уходите в ночь — вы не богатая одинокая дама. Вы следователь на служебной. Он это срисует за минуту.

Я открыла рот возразить.

И закрыла. Потому что это было логично. Унизительно логично.

— То есть вы, — уточнила я, — будете изображать моего водителя.

— Я буду сидеть в стороне с кофе и ждать мадам, — сказал он. — На таких не смотрят. Водитель — самая невидимая фигура в любом ресторане. Невидимее только официант, но официантом мне уже поздно переучиваться.

И вот тут я засмеялась. Вслух, неожиданно для себя, потому что «официантом мне уже поздно переучиваться» он выдал ровно с тем же каменным лицом, с каким говорил всё остальное, — и в этом и была шутка. Не в словах. В том, что человек-скала позволил себе пошутить над собой, не сдвинув ни одной мышцы.

— Корсаков, — сказала я. — Вы пошутили.

— Не выдумывайте, — сказал он и завёл мотор.

Но я-то слышала.

***

В ресторан мы вошли порознь — я первая, он через пару минут. И, надо отдать ему должное, перевоплотился он мастерски: сел в стороне, заказал кофе, достал телефон и сделался ровно тем, кем должен был, — человеком, который привёз и теперь убивает время. Скучающий водитель состоятельной дамы. Я бы сама в него не поверила, если бы не знала. На него действительно не смотрели. Богатый зал не видит обслугу — это, между прочим, главный секрет всех мошенников и всех шпионов на свете.

Артур пришёл ровно настолько с опозданием, чтобы это считалось элегантным. Тонкая настройка. Профессионал.

— Варвара. Вы ещё прекраснее, чем я запомнил.

— А вы ещё пунктуальнее, чем обещали, — сказала я, и он рассмеялся, приняв колкость за кокетство.

Мы сели. Он заказал вино, которое я не буду пить, и закуски, которые я съем все, потому что нервничаю с аппетитом. Включил то самое обаяние, отрепетированное до миллиметра, и принялся за работу: тепло, внимание, выверенная доза интереса.

И я работала. Тянула, уводила в нужную сторону, ловила нестыковки, запоминала имена, которые потом пробью. Я была хороша. Я знаю, когда я хороша.

Беда была в том, что примерно треть внимания упрямо уходила не на афериста.

А на скучающего водителя с кофе через несколько столиков.

***

Я не смотрела на него — я профессионал, я не палю прикрытие. Но я его чувствовала. Спиной, затылком, кожей, как чувствуешь солнце сбоку, даже не глядя на солнце. Я знала, что он там. Знала, что он держит в поле зрения и меня, и зал, и руки Артура, как и положено. Но в какие-то моменты — могла поклясться — и просто меня.

И когда Артур в очередной раз накрыл мою руку своей — тёплой, ухоженной, отрепетированно-нежной рукой профессионального лжеца, — я поймала себя на странном.

Мне было неприятно, что эту руку видит Игорь.

Не противно от руки афериста — к этому я была готова, это работа. А именно — неприятно, что Игорь видит, как другой держит мою руку. Как будто это имело значение. Как будто между мной и скучающим водителем с кофе было что-то, что чужая рука могла испортить.

Я высвободила руку — потянувшись за бокалом. И, поднося бокал к губам, на долю секунды не удержалась и скользнула взглядом через зал.

Игорь смотрел прямо на меня.

И лицо у него было — не водителя. Не скучающего. На секунду, пока он не успел спрятать, лицо у него было человека, который очень хочет встать, подойти и убрать чужую руку с того, что считает своим.

А потом он опустил глаза в телефон и снова стал невидимкой.

Но я видела. Я следователь. Я вижу то, что люди прячут.

И весь остаток вечера пыталась понять, почему от этой одной секунды мне стало теплее, чем от всего отрепетированного обаяния напротив.

***

Артур проводил меня до выхода. Договорился о следующей встрече — клевал медленно, осторожно, как хороший хищник. Поцеловал руку. И, что важно, не ушёл сразу: остановился на крыльце прикурить, явно намереваясь проследить, как именно уезжает богатая одинокая Варвара. Хищники проверяют добычу до конца.

И вот тут я чуть всё не завалила.

Потому что к машине я пошла на автопилоте — уставшая от роли, от обаяния, от чужой руки, — и на автопилоте же взялась за ручку передней двери. Той, что рядом с водителем. Как делаю всю жизнь, потому что всю жизнь сажусь вперёд, потому что ездить сзади, когда впереди свободно, кажется мне барством и глупостью.

Игорь, уже стоявший у машины, не дал мне открыть дверь.

— Сзади, Варвара Андреевна, — сказал он негромко, но так, что я мгновенно поняла: на нас смотрят.

— Что?

— Дамы вашего положения, — сказал он, открывая мне заднюю дверь с лёгким поклоном, безупречным, отработанным поклоном профессионального водителя, — ездят сзади. Спереди ездит обслуга.

Я застыла на полсекунды. Поняла. И, проглотив пять заготовленных колкостей, царственно — насколько можно быть царственной, когда у тебя горят уши, — опустилась на заднее сиденье.

Игорь закрыл за мной дверь. Обошёл машину. Сел за руль. На крыльце Артур докурил, удовлетворённо кивнул каким-то своим мыслям — картинка сошлась, богатая дама, личный водитель, всё как надо — и ушёл.

Мы тронулись.

Я сидела сзади, как барыня, и кипела.

***

— Вы получили от этого удовольствие, — сказала я в затылок водителю.

— Я выполнял легенду, — сказал затылок.

— Вы поклонились. С поклоном. «Дамы вашего положения». Вы это смаковали, Корсаков, я слышала по голосу.

— У меня нет интонаций, — сказал он. — Вы сами говорили. Шкаф. Стена. Откуда у стены смакование.

— У этой стены, — сказала я, — оказалось отвратительное чувство юмора. Тихое и подлое. Самое опасное.

В зеркале заднего вида я поймала его глаза. И в них — клянусь, я следователь, я не выдумываю — было то самое. Два миллиметра. Веселье.

— Вперёд сядете на обратном пути, — сказал он. — Когда нас никто не видит.

— Может, вам ещё фуражку купить?

— Куплю, — сказал он невозмутимо. — Если это поможет делу.

— Это не поможет делу. Это поможет мне над вами смеяться.

— Тогда тем более куплю, — сказал он.

И я отвернулась к окну, чтобы он в зеркале не увидел, что я улыбаюсь.

Хотя он, конечно, увидел. Он всё видит. В этом и беда.

Домой мы ехали молча — но это было другое молчание, не то ледяное, что в начале вечера. Тёплое какое-то. Уютное. Опасное.

Я сидела сзади, смотрела на его руки на руле — да, опять на руки, у меня, видимо, диагноз — и думала о том, что вечер, который я планировала как чисто рабочий, получился каким угодно, только не чисто рабочим.

Я завела дело на афериста.

А складывается ощущение, что параллельно кто-то — судьба, банда, или этот невыносимый человек за рулём — потихоньку заводит дело на меня.

И самое неприятное: я, следователь с десятилетним стажем, которая нюхом чует слежку, не имею ни малейшего желания это дело закрыть.

Списать на работу не получалось уже даже у меня.

А я, между прочим, мастер списывать на работу.

Глава 8 : Метод Донцовой

Идея с засадой была моя. И, как все мои лучшие идеи, она пришла из источника, который я не называю вслух.

После «свидания» я поняла главную проблему: я знаю «Артура» только таким, каким он приходит на свидания. Отрепетированным. Идеальным. А мне нужен был другой — настоящий, тот, что между ролями: куда едет, где живёт, с кем встречается, когда снимает обаяние, как снимают мокрый плащ. Настоящего адреса у меня не было. Телефон, по которому я могла его найти, был оформлен на покойную бабушку из Челябинска — я проверила, изящная работа, я почти зауважала.

И вот тут мне помогла Дарья.

Точнее, не Дарья, а одна история, где сыщица вычислила, что фигурант, как бы он ни путал следы, раз в неделю обязательно приезжает в одно и то же место — потому что у каждого человека есть точка, которую он не маскирует, слабое место, привычка, которую жалко бросить. У одного это мама. У другого собака. У третьего — любимая пельменная, ради которой он рискнёт всем.

«У моего тоже что-то есть, — подумала я. — Не может не быть. Идеальные снаружи — это те, кто всё вычистил напоказ, а одно грязное пятнышко прячет для себя, потому что без него задохнётся».

Я знала, в какой вечер он «свободен» (он сам обмолвился, выстраивая легенду занятого человека). Я предположила, что в этот вечер он и поедет в свою «точку». Мне осталось сесть ему на хвост и подождать.

Для слежки нужна была машина, которую «Артур» не видел. Машина Игоря отпадала: на ней он возил меня к ресторану в роли водителя, и аферист её срисовал. А вот мою машину «Артур» не видел ни разу — богатая одинокая Варвара приезжала на свидания на такси, своё лицо и своё авто я ему не показывала.

Значит, ехать предстояло на моей.

Был, правда, нюанс. И нюанс этот, как выяснилось, стоил мне нервов больше, чем весь аферист.

***

— Это, — сказал Игорь, когда я изложила план, — не метод. Это гадание.

— Это метод, — сказала я. — Проверенный.

— Кем проверенный?

— Практикой, — сказала я твёрдо, потому что «одной сыщицей по имени Дарья» звучало бы менее убедительно в суде и вообще где угодно.

Он посмотрел на меня тем своим долгим взглядом, которым, кажется, просвечивал до костей. Я держала лицо. Я хороший игрок. Лицо я держать умею даже когда внутри всё подсказывает, что мой метод действительно немного гадание.

— Хорошо, — сказал он неожиданно. — Едем.

— Едем? Вы согласны? Без спора?

— Я спорить не буду, — сказал он. — Я просто буду рядом, когда ваш метод не сработает. Кто-то должен отвезти вас домой, когда вы разочаруетесь в человечестве к четырём утра.

— Какой вы заботливый пессимист, — сказала я.

— Реалист, — поправил он. — Пессимисты не приезжают. Я приехал.

***

Нюанс выяснился у моей машины.

— Ключи, — сказал Игорь, протянув руку.

— Это моя машина, — сказала я.

— Слежку веду я, — сказал он. — Я это делаю полжизни. Вы — раз в год, по методу из книги. За рулём должен сидеть тот, кто умеет вести объект так, чтобы тот не заметил. Это не про уважение к вам. Это про то, чтобы не упустить «Артура» на первом же повороте.

Он был прав. Опять. И это бесило отдельно, потому что я свою машину не отдаю никому — ни папе, ни механику без надзора, ни мужчинам, особенно мужчинам. За мой руль садятся только через мой труп, и обычно я это сообщаю на первой же попытке.

Я сообщила. Он выслушал. Молча. И снова протянул руку за ключами.

— Если поцарапаете, — сказала я, вкладывая ключи в его ладонь с ощущением, будто отдаю ребёнка чужой няньке, — я заведу на вас дело. Настоящее. С фотографиями.

— Я не царапаю, — сказал он. — Я полжизни вожу так, чтобы меня не было видно. Поцарапанная машина — это машина, которую заметили. Я не из тех, кого замечают.

«Тебя сложно не заметить», — подумала я, глядя снизу вверх на два метра напарника, складывающегося за руль моей небольшой машины, как взрослый складывается в детский стульчик. Вслух я этого, разумеется, не сказала.

***

И вот мы сидели в моей машине, в темноте, через дорогу от подъезда «Артура» — единственного адреса, который у меня был, пусть и временного, съёмного, для свиданий. Сидели и ждали, выедет ли он и куда.

Засада — это, вопреки кино, девяносто процентов скуки и десять процентов того, ради чего терпишь скуку. Я в засадах своя. Я люблю это тихое выжидание, эту охотничью неподвижность.

Чего я не учла — так это того, каково сидеть в неподвижной тишине рядом с человеком, который сам по себе — тишина.

Первый час мы молчали. Профессионально. Двое мастеров молчания, упоённо молчащих друг на друга. Я даже начала получать удовольствие — а потом поняла, что наслаждаюсь не тишиной, а тем, что он рядом, и это открытие так меня смутило, что я, человек, который молчать умеет вечно, не выдержала и заговорила.

***

[ Игорь ]

Двадцать два ноль семь. Объект не вышел.

Двадцать три пятнадцать. Объект не вышел. Она съела половину моих орехов и весь свой энтузиазм оставила при себе.

Ноль часов сорок. Объект не вышел. Зато я узнал сюжет трёх детективов про отравленные пирожные, фальшивого графа и собаку, которая нашла труп раньше полиции. Я не спрашивал. Она рассказывает их, когда нервничает. А она нервничает, когда я молчу. Я молчу. Замкнутый круг, в котором мне, к моему изумлению, хорошо.