Северный счёт

Глава 1 : Константа

[ Игорь ]

Я не тороплюсь.

Это не выдержка и не философия. Это профессия. Человек, который торопится, не видит выходов. А я много лет — сначала в одной форме, потом в другой — занимаюсь только тем, что вижу выходы. В любой комнате, в любом здании, в любом человеке. Где вошёл. Где выйдет. Что сделает между этими двумя точками.

Двадцать четвёртый этаж. Угловой кабинет, который я выбрал не за вид, а за то, что от него видно оба лифтовых холла и обе лестницы. Стена мониторов. Я сижу к ним спиной — мне не нужно смотреть, мне нужно, чтобы они были. Чай остывает с утра, я про него забываю. Я вообще про многое забываю, кроме одного: кто сейчас в здании и зачем.

В холдинге меня зовут танком. Я не возражаю. Танк — это не про скорость. Танк доедет туда, куда решил, и его по дороге ничто не остановит.

У меня два маршрута: дом — офис и обратно. Больше мне не нужно. Всё, что я держу в поле зрения, само приходит в одно из двух зданий, в которых я бываю.

И почти всё, что приходит, я могу закрыть.

Почти.

У меня есть одна незакрытая позиция.

Кирилл сказал бы «позиция» — это его слово, финансовое. Я скажу проще: риск. Открытый, живой, ходит по двадцать второму этажу в коричневом джемпере, носит две косички и большие очки.

Соня Климова. Разработчик. Её зарплату Полина выбивает на каждом пересмотре.

За год я изучил её, как изучают всё, что не закрыл. Она садится спиной к стене, лицом к проходу — всегда, в любой переговорке; так садятся не разработчики, так сажусь я. Она уходит последней и никогда не входит в лифт первой. Она ни разу не посмотрела в камеру — не отворачивается, нет, просто знает, где они, и проходит так, что в кадре только затылок. Этому не учат на курсах. Этому учит жизнь, в которой надо быть невидимым.

Все в здании уверены, что знают про неё всё. Тихая. Умная. Безобидная. Любимица Полины.

Я единственный знаю, что Климова — не Климова.

Я знаю это год с небольшим. И я единственный, кто не закрыл этот риск, хотя обязан был в первый же день. Открытый риск либо устраняют, либо докладывают. Я не сделал ни того, ни другого.

Я просто смотрю.

Я расскажу, как это было. Один раз. Себе. Вслух я это не рассказывал никому — даже Артёму. Особенно Артёму.

Прошлый ноябрь. Полина у нас работала уже несколько месяцев, и я делал то, что делаю редко: копал внутрь, не наружу. Новый сеньор, большие доступы — я по привычке проверял всех вокруг неё. Климова была в списке двенадцатой. Формальность.

Я открыл её настоящие документы в три часа ночи, дома, не зажигая света, кроме экрана.

Девичья фамилия матери поверх отцовской.

Гущин.

Эту фамилию я носил в себе десять лет. Не как имя — как цифру в отчёте, который мы с Артёмом закрыли в две тысячи пятнадцатом. «Подрядчик». Маленький. Тот, на кого легло всё, когда Глеб решил кое-что обойти. Мы тогда занимались Глебом. Подрядчиком не занимался никто. Он к тому моменту уже всё потерял, а через год его не стало.

У подрядчика была дочь.

Дочь сидела на двадцать втором этаже, в коричневом джемпере, и писала нам код.

Я человек, которого трудно сдвинуть с места. В ту ночь меня сдвинуло.

На следующий день я её нашёл.

Не вызвал — вызов означал бы протокол, протокол означал бы доклад, а докладывать я был не готов. Я просто встал в коридоре так, чтобы она вышла на меня. Конец рабочего дня, окна уже чёрные, в коридоре пусто и горит дежурный свет — половина ламп. Она шла с папками, быстро, глядя под ноги.

Я сказал одно слово.

— Гущина.

Не «здравствуйте». Не «зайдите». Одно слово — имя, которое она десять лет прятала под материнским.

Она остановилась. Я много лет читаю лица и видел на людях всё: страх, ложь, блеф, мольбу. На её лице не было ничего из этого.

Было узнавание. Спокойное. Как будто она ждала это слово не от меня — вообще. Давно. Каждый день. И я просто оказался тем, кто наконец его произнёс.

Она побледнела. Не от испуга — я потом понял: от того, что её просчитали. Человек, который всё просчитал сам, впервые столкнулся с тем, что просчитали и его.

Несколько секунд мы стояли друг напротив друга в пустом коридоре. Она ничего не сказала. Прижала папки к груди, развернулась и ушла.

А я — я, который не торопится, — дошёл до лифтов так быстро, как не ходил за все годы в этом здании. Мне нужно было на воздух. Мне впервые не хватало его в собственном офисе.

Одно дело — закрыть в пятнадцатом «неточность» и «подрядчика». Цифры. Другое — стоять напротив девочки с косичками и понимать, что под твоей цифрой был человек. У которого осталась она.

Я не написал ей в тот вечер. И на неделе не написал. Я смотрел и молчал — полгода.

Полгода я видел её каждый день и знал то, чего не знала она: что я знаю. Она пила чай у окна, уходила последней, садилась спиной к стене — и не догадывалась, что один человек в здании теперь смотрит на неё иначе. Так я устроен: пока не увижу всю картину, хода не делаю.

А потом был один семейный вечер — не мой, чужой, куда меня позвали как своего. Тёплый. Из тех, где у людей наконец всё складывается. И вот там, в чужой прихожей, надевая куртку, я достал телефон.

Я мог написать «нам надо поговорить». Мог — «я доложу руководству». Мог не писать ничего.

Я написал:

«Я знаю, кто ты. Я знаю, чья ты дочь. Я никому не сказал и не скажу. Если тебе когда-нибудь будет нужен человек — я на двадцать четвёртом».

Она не ответила. Я и не ждал.

Я сунул телефон в карман и поехал домой по одному из двух своих маршрутов.

Я не закрыл риск. Я взял его под опеку.

Не потому, что она мне кто-то — она мне никто, мы обменялись, может, десятью фразами. А потому, что мы с Артёмом в пятнадцатом поступили чисто по бумагам и грязно по совести, и счёт за это нам выставит именно она. Видеть её приближение — меньшее, что я обязан.

Я ошибся в одном.

Я думал, что опекаю её. А на деле просто сел в первом ряду — смотреть, как заряженное ружьё медленно поднимают к плечу.

Сейчас декабрь. Год с лишним спустя. За окном рано темнеет, на стекле — отражение моих мониторов.

И ружьё начало двигаться.

Три недели назад на корпоративе в «Лесной» к Климовой подошёл человек, которого в зале не ждал никто. Высокий, в дорогом, с лицом, которое десять лет жило с обидой. Глеб Сторожев. Подошёл сам — не она к нему. Я стоял у дальней стены, где стою всегда, и видел всё от первой секунды до последней.

Я не верю в совпадения по таким адресам.

Дочь человека, которого погубила ошибка Глеба, два года тихо сидит в холдинге, который Глеба выгнал. А теперь к ней подходит сам Глеб. И с тех пор — я проверил — он собирает по ней информацию. Лично. Не алгоритмами. Сам.

Двое с одним и тем же незакрытым счётом тянутся друг к другу, не зная пока, что стоят с разных концов одной истории.

Я знаю обоих. И знаю, чем это кончается, когда два таких человека оказываются в одной комнате.

Кириллу я сказал. Одному. Артёму — значит вскрыть пятнадцатый, а к этому я не готов до сих пор.

Но я чувствую, как сдвигается воздух. Так же, как сдвинулся он в ту ночь, когда я прочёл её фамилию.

Соня Гущина что-то заложила. Не знаю что. Не знаю когда. Знаю одно: она слишком умна, чтобы просто сидеть и ждать, и два года ждала не зря.

Я почти двадцать лет держу выходы.

Впервые у меня в здании есть дверь, за которой я не вижу, что произойдёт.

И стоит за ней тихая девочка с косичками, которая считает лучше меня.

Глава 2 : Точка входа

[ Соня ]

В одиннадцать сорок наш старший, Костя, в третий раз за утро объяснил мне, как устроен один кусок нашей программы.

Я слушала. Кивала. Поправила очки. За окном опенспейса висел серый декабрьский полдень, в котором не разобрать, утро ещё или уже вечер, — в Москве в декабре свет такой весь короткий день. Гудели кулеры, где-то смеялись у кофемашины, кто-то грел в микроволновке обед, и запах чужой еды плыл над столами. Обычное утро. Я сказала «спасибо, теперь понятнее» голосом, который держу для таких случаев, — на полтона тише обычного, с лёгкой неуверенностью в конце фразы.

Костя ушёл довольный. Костя меня любит. Костя считает, что я толковая, но робкая, и что меня надо поддерживать.

Этот кусок я написала сама. Полтора года назад, ночью, за один присест. Костя об этом не знает — я тогда не стала ставить своё имя. Я редко ставлю своё имя.

Так удобнее. Когда тебя держат за ту, что путается даже в простом, тебе показывают всё. Я за два года в этом здании узнала, у кого пароль приклеен к монитору на жёлтой бумажке (у троих), кто уходит раньше всех и не закрывает компьютер (у начальника соседнего отдела), кто на чьём месте сидит, кто кого боится, у кого ключ от серверной лежит в верхнем ящике без замка. Меня всему этому никто не учил. Мне это всё показали сами — потому что людям спокойнее рядом с тем, кто, как им кажется, глупее. Они расслабляются. Они оставляют двери открытыми.

Я два года хожу по этому офису сквозь открытые двери. Тихо, в коричневом джемпере, с двумя косичками, мимо камер, которых будто не замечаю. Меня здесь видят все и не помнит никто. Это я и строила.

Меня зовут Соня Климова.

Климова — фамилия моей мамы. Я взяла её в восемнадцать, когда поняла, что с другой фамилией меня не возьмут туда, куда мне надо. С другой фамилией я слишком заметна. А мне нельзя быть заметной — мне нужно быть точной.

Это разные вещи. Заметность — это шум. Точность — это тишина. Я всю свою сознательную жизнь глушу в себе шум, чтобы осталась тишина, в которой я не ошибаюсь.

Десять лет я довожу один и тот же расчёт. Я начала его, когда мне было пятнадцать и когда у меня в один год не стало сначала папиной фирмы, потом папиного имени, а потом и папы. Тогда расчёт был детский, на эмоциях, с ошибками. Я его за десять лет переписала набело. Убрала из него гнев — гнев это шум. Убрала из него спешку — спешка это шум. Оставила только нужное: начало, середину, конец — и ничего лишнего между ними. Как в хорошем чертеже.

Папа так и работал. У него на столе всегда был порядок: карандаши по росту, чертежи в тубусах подписаны, каждая цифра проверена дважды. Я в детстве сидела рядом и смотрела, как он считает, и думала, что взрослые так и живут — аккуратно, честно, дважды проверяя. Потом я узнала, что так живут только те, кого потом убивают те, кто живёт иначе.

Я не буду здесь говорить, что именно я считаю. Кто умеет читать — прочтёт и так. А кто меня держит за тихоню — пусть держит дальше. Мне это удобно.

Скажу одно: у меня всё готово. Давно. Я заложила это так, что отозвать уже нельзя — даже мне. Особенно мне. Я слишком хорошо себя знаю.

Осталась одна переменная.

Его зовут так, что я десять лет не произношу это имя вслух.

Сегодня переменная сдвинулась.

Три недели назад, на корпоративе, он подошёл ко мне сам. Я к этому шла два года — не к нему лично, а к тому, чтобы он подошёл сам. Чтобы это была его инициатива, его интерес, его шаг. Я не охочусь так, чтобы было видно охотника. Я делаю так, чтобы добыча сама пришла и села напротив, уверенная, что это она меня выбрала.

Приманка была простая и красивая. Одно решение — из тех, что в нашем деле встречаешь раз в несколько лет: чисто, точно, ни одной лишней детали. Я выложила его так, чтобы оно как бы случайно попало туда, где он его увидит. Я знала, что увидит. У него на такие вещи глаз — это знают все, кто вообще хоть что-то про него знает. Я знала, что он не сможет пройти мимо.

Я ждала три недели. Я умею ждать — это, наверное, единственное, что я умею лучше всех на свете. Десять лет ожидания приучают к тому, что ещё три недели — пустяк.

И сегодня утром, в начале десятого, пришло письмо. Не от хедхантера. Не через отдел. Лично, на мою рабочую почту, с адреса, которого нет ни в одной открытой базе, — я проверяла.

«Софья. У меня есть к вам разговор о работе, который не стоит вести в чужом здании. Машина будет внизу в семь. Если нет — просто не выходите, я пойму. Г.С.»

Я перечитала его дважды. Не потому, что не поняла с первого раза — я всё понимаю с первого раза. Потому что десять лет шла к этим четырём строчкам и хотела побыть в них ещё секунду.

«Софья». Не «Соня». Он один из всех зовёт меня полным именем — потому что он со мной ещё не знаком, а я для него пока строчка в его расчёте. Как он для меня — переменная в моём.

Двое людей считают друг друга. Только он не знает, что его уже посчитали. Десять лет назад. До конца.

Я перечитала письмо ещё раз и удалила. Из почты, из корзины, отовсюду — привычка.

Руки не дрожали. Я специально посмотрела на свои руки — так, как смотрю на чужую работу, прежде чем на неё положиться. Ровные. Я положила их на стол ладонями вниз, подержала, ещё раз убедилась. Ровные.

Хорошо. Значит, я готова.

Есть в этом здании один человек, который знает, кто я.

Он узнал год с лишним назад. Подошёл ко мне в пустом коридоре, под вечер, и сказал одно слово — мою настоящую фамилию. Не «здравствуйте». Не «зайдите». Просто фамилию, тихо, как кладут на стол козырь, которым не собираются бить.

Я тогда побледнела. Не от страха. От того, что меня посчитали первой. Я десять лет считаю всех — и впервые кто-то сосчитал меня. Это было неприятно, как ошибка в расчёте, который я считала безупречным.

Потом, через полгода, он написал. «Я знаю, кто ты. Я никому не сказал и не скажу. Если будет нужен человек — я на двадцать четвёртом».

Я не ответила.

Но я не удалила это сообщение. У меня привычка стирать всё — переписки, письма, следы; я живу, не оставляя за собой ничего, как папа учил подписывать чертежи и убирать черновики. А это сообщение не стёрла. Оно единственное, что я за два года оставила. Я сама не знаю почему. Иногда перечитываю.

Я до сих пор не решила, что он мне — риск, который придётся закрыть, или единственный человек на земле, который смотрит на меня и видит. Не Климову. Меня.

Игорь Корсаков. Шеф безопасности. Человек, который не торопится.

Я знаю, что он смотрит, как я иду к лифту, — я всегда знаю, кто на меня смотрит, это во мне с пятнадцати лет, с тех пор, как пришлось научиться. Он не остановит. За год с лишним он изучил меня достаточно, чтобы понять: остановить меня нельзя. Меня можно только сопровождать до конца.

Я думаю, он это и делает. Сопровождает.

Я однажды ему за это скажу спасибо. Если останусь той, кто умеет говорить спасибо.

Без десяти семь я надела пальто, шарф, спустилась на лифте, кивнула охране на вахте — той кивает Климова, тихая, незаметная, идёт домой, как всегда позже всех.

В семь ноль ноль я вышла из здания.

Декабрьский вечер был сухой и злой, с тем колючим ветром, который в Москве выметает с площади между башнями всех, кому некуда деться. Внизу, у тротуара, стояла машина с заглушённым мотором и тёплым светом в салоне.

Не «Бентли». «Бентли» он бережёт для тех, на кого хочет произвести впечатление, — я уже знаю про него и это. Мне он прислал обычный чёрный седан с водителем, потому что меня, по его расчёту, впечатлять не нужно: я тихий толковый разработчик, которого он перекупает. Он точен. Он почти всегда точен.

Это нас с ним роднит. И это его погубит.

Водитель вышел, обошёл машину, открыл мне заднюю дверь. На меня пахнуло теплом, кожей салона, чужим дорогим воздухом — воздухом его мира, в который я десять лет прокладывала себе вход.

Я постояла секунду на холоде. Один вдох. Последний на этой стороне.

И сделала то, к чему шла десять лет.

Я села в машину человека, который убил моего отца.

И пристегнулась.

Потому что я аккуратная.

Это у меня от папы.

Глава 3 : Я бы запомнила

Машина шла через ночной город минут двадцать, и все двадцать я смотрела в окно.

Не на город — на себя в отражении поверх города. Огни летели мимо, дробились в стекле, ложились на моё спокойное лицо в очках, и я проверяла это лицо, как перед экзаменом проверяют, не забыл ли чего. Ровное. Тихое. Никакое. Лицо человека, которого везут на собеседование, а не лицо человека, которого десять лет везли к этой минуте все её прожитые дни.

Водитель молчал. Хороший водитель — из тех, кого учили не говорить. Я отметила и это: у такого человека, как он, и водитель должен быть из тех, кто не говорит.

Машина свернула с проспекта, нырнула под землю, в подсвеченный паркинг, остановилась у отдельного лифта с панелью под ключ-карту. Не «припарковались и пошли». Отдельный въезд, отдельный лифт, который поднимается только наверх и только для своих. Я ехала наверх в зеркальной кабине, одна, и считала этажи по тихому звону, и на последнем этаже сказала себе: всё. Дальше — он.

Машина привезла меня не в офис.

Я этого ждала. Человек, который пишет «не в чужом здании», ведёт тебя на свою территорию — туда, где стены работают на него. Я ждала офиса. Получила пентхаус.

Это был его первый ход, и хороший: показать мне, как я вхожу в его пространство. По тому, как человек входит в чужую дорогую комнату, видно почти всё — суетится, робеет, прицеливается, завидует. Я это тоже умею читать. Поэтому вошла так, чтобы не сказать ему ничего: не замедлила шаг, не задрала голову на потолки, не скользнула взглядом по цене. Вошла, будто комнаты нет.

Триста квадратных метров. Вид на Москва-Сити во всю стену — те самые башни, ночью, в огнях, снизу казавшиеся горой бриллиантов, а отсюда, сверху, лежавшие у его ног. Мебель, которой нельзя пользоваться, не думая о её цене. Винотека с подсветкой, как музейная витрина. Мои шаги по камню пола отдавались звонко — так звучат шаги только там, где мало живут.

И пусто.

Я выросла в двушке, где после папы стало пусто так, что пустота звенела. Я этот звук знаю наизусть. Я услышала его здесь сразу — под итальянской мебелью за полтора миллиона, под видом на пол-Москвы. Тот же самый звон. Звон жилья, в котором один человек и ничего живого. Человек, который давно перестал это замечать.

Я пришла к врагу домой и узнала свою собственную квартиру.

Это было первое, чего не было в расчёте.

Я отметила это и убрала. Не время.

— Софья, — сказал он.

Я обернулась — и впервые увидела его близко, не через зал, не на корпоративе через головы, а в двух шагах, в свете его собственных ламп.

Я десять лет строила его в голове и должна признать: я построила неправильно.

Он был выше, чем я держала в памяти. Тёмные волосы с проседью на висках — той ранней, которую дают не годы, а характер. Дорогая тёмная рубашка без галстука, рукава не закатаны, всё застёгнуто — человек, который не распускается даже дома. Лицо умное и усталое, с той скукой в глазах, которая бывает у тех, кто всю жизнь самый быстрый в комнате и кому от этого больше не интересно. Двигался он мало и точно, без единого лишнего жеста, как двигаются люди, экономящие себя.

Руки. Я почему-то отметила руки — длинные, спокойные пальцы, кисть, которая держала бокал так, будто бокал ничего не весит. Я не знала тогда, зачем отметила руки. Просто отметила. Я отмечаю всё.

— Глеб Сторожев, — сказала я.

Я произнесла его имя ровно. Десять лет я не произносила его вслух — держала внутри, как держат осколок, чтобы не порезаться. А сейчас сказала вслух, в лицо, спокойно, и ничего не случилось. Мир не треснул, потолок не упал. Голос не дрогнул. Я потом, дома, буду этим гордиться. Сейчас — просто отметила: работает.

Он показал мне на кресло у окна.

Я знаю этот приём — кресло у окна, человек садится, за спиной у него лучший вид, и вид сбивает его с мысли, делает мягче, разговорчивее. Я села спиной к окну. К виду. К Москва-Сити, ради которого, я уверена, сюда возят впечатлительных.

Я приехала не впечатляться. Я приехала считать.

Он заметил, что я выбрала не то кресло. Я видела, что заметил — мелькнуло в лице, одобрительно. Он сел напротив, по другую сторону низкого стола, и стал смотреть на меня так же, как я на него: оценивая.

Двое людей сели считать друг друга.

— Я видел вашу работу, — сказал он. Без предисловий. — Ту, со схемой распределения. Кто её делал, тот делал не за зарплату.

— А за что? — спросила я.

— За то, чтобы было красиво, — сказал он. — Таких мало. Я их собираю.

— Я не предмет, — сказала я. — Меня не собирают.

Уголок его рта дрогнул. Не улыбка — тень улыбки.

— Уже интереснее, — сказал он.

Он говорил так, как я и предполагала: ничего лишнего, каждое слово на месте, как деталь в хорошо собранном механизме. Он любил точное — это слышалось в том, как он строит фразу. И о моей работе он говорил как о красивой вещи, а не как о выгодной. Он не сказал «вы сэкономите мне денег». Он сказал «красиво».

Так о точном говорил мой папа.

Это было второе, чего не было в расчёте. Я убрала и это. Глубже.

Сорок минут он предлагал мне работу — настоящую, большие деньги, свою структуру, свои задачи. Он хорош в таких разговорах: показывает человеку дверь в комнату, в которую тот будто бы всегда хотел войти. Я задавала вопросы про дело, не про деньги. Не потому, что играла. Просто деньги мне правда не нужны — мне нужна одна вещь, и она не продаётся. Но мои вопросы про дело понравились ему ещё больше, чем понравились бы вопросы про деньги: он что-то такое отметил у себя, я видела.

Всё шло ровно. Слишком ровно.

А потом он сделал то, к чему я была готова, но не настолько рано.

Он чуть наклонил голову, посмотрел на меня внимательно — слишком внимательно — и спросил:

— Мы раньше не встречались?

В груди у меня что-то сжалось в одну холодную точку.

Вот оно. Он чувствует. Не помнит — чувствует. Где-то в нём лежит лицо моего папы, которого он никогда не видел живым, только строчкой в бумагах, — и моё лицо царапает его по этой строчке.

У меня было полсекунды. Я знала, что она будет, я её отрепетировала. Дрогнуть — зацепится. Ответить слишком быстро — зацепится тоже. Нужно ровно. Чуть-чуть с теплом. Так, чтобы закрыть тему, а не убежать от неё.

— Нет, — сказала я. — Я бы запомнила.

И улыбнулась. Немного. Первый раз за вечер.

Я не лгала. Это была чистая правда, просто прочитанная не в ту сторону.

Я бы запомнила.

Я помню его десять лет.

Он поверил. Я видела, как поверил, — отпустило плечо, чуть-чуть, и нитка, которая его царапала, на время улеглась. Он списал ощущение на то, на что списывают такие, как он: на то, что я ему просто интересна.

Я дала ему так подумать.

Я сказала, что подумаю до пятницы.

Он проводил меня до лифта сам. Я отметила и это — он не из тех, кто провожает; за сорок минут я уже знала, что он не из тех. Значит, зацепила. Хорошо. Зацепить было нужно. Всё шло по расчёту.

У лифта он сказал:

— Подумайте. Но вы уже решили.

— Откуда вы знаете? — спросила я.

— Вы сели спиной к лучшему виду в Москве, — сказал он. — Так садятся люди, которые приходят не смотреть, а работать. Вы уже работаете.

Двери открылись. Я вошла, не ответив. Он был прав, и мне не понравилось, как точно он прав.

В кабине я наконец осталась одна и посмотрела на своё отражение в тёмной зеркальной стене.

Спокойное лицо. Две косы. Очки. Та же тихая Климова, которая утром кивала Косте.

Я приехала к человеку, который убил моего отца. Просидела с ним сорок минут в полуметре. Слышала его голос, видела его руки, смотрела, как он говорит о красивом, — и не нашла в себе того, что искала десять лет.

Я искала ненависть.