- -
- 100%
- +
Остап
Мы проезжаем указатель на Питер.
И валим по трассе дальше.
Жду, когда автобус свернёт. Не сворачивает. Поля. Деревья. Снег. Редкие домики с дымом из труб. Всё белое, скучное, бесконечное. Как моя жизнь в ближайшие дни — судя по всему.
Какого хрена?
Оглядываюсь. Парни тоже напряглись. Кто-то привстаёт, смотрит в окно. Кто-то тычет в телефон — ловит GPS, пытается понять, куда нас несёт. Платон с соседнего сиденья толкает меня локтем:
— Ты знал?
— О чём?
— Что мы в Питер не заезжаем.
— Первый раз слышу.
Он хмурится. Платон Мирный — парень спокойный, рассудительный. Его сложно вывести из себя. Но сейчас даже он напрягся.
— Это какая-то херня, — говорит он тихо.
Соглашаюсь молча.
Пейзажи сменяются. Поля, поля, лесополоса, снова поля. Горизонт белый, небо серое, дорога — серая лента, уходящая в никуда. Мы едем всё дальше. И дальше. И ещё дальше.
По автобусу проносится волна возмущения.
— Да что за хрень?
— Мы где вообще?
— Это Ленобласть ещё или уже Финляндия?
— Может, нас продали на органы?
Смешки. Нервные.
Тренер — Дымов Сергей Борисович, он же Дымный, он же Дымоганыч, он же Дымище — сидит впереди. Треплется по телефону, отвернувшись к окну. Голос тихий, слов не разобрать. Но по напряжённой спине видно — разговор не из приятных. Он то кивает, то качает головой, то потирает переносицу.
Что-то случилось. Что-то серьёзное.
Тимур — его сын — сидит через проход от меня. Тихо матерится себе под нос, уткнувшись в телефон. Лицо кислое, брови сведены. Дым — так мы его зовём — явно знает что-то, чего не знаем мы.
Не удивительно. Папочка небось предупредил.
— Эй, — смотрю на него. — Колись. Куда нас везут?
Тимур поднимает глаза. Смотрит на меня секунду. Взгляд тяжёлый, недовольный. Мы с ним не друзья. Мы — соперники. На ковре он мой главный конкурент за золото. Вне ковра — просто человек, которого я терплю.
— Скоро узнаешь, — бросает он и снова утыкается в телефон.
— Серьёзно?
— Отвали, Омаров.
Откидываюсь на спинку кресла. Ладно. Подожду. Куда я денусь из этого автобуса.
Платон наклоняется ко мне:
— Он знает.
— Ага.
— И молчит.
— Ага.
— Вот же сука.
Пожимаю плечами. Дым всегда такой. Папин сынок, который делает вид, что сам всего добился. Талант у него есть, не спорю. Но и блат — тоже. Попробуй разбери, где заканчивается одно и начинается другое.
За окном мелькает ржавый указатель. Название стёрто, не прочитать. Только цифры — 12 км.
Двенадцать километров до чего?
До конца света?
Тренер наконец вешает трубку.
Сидит секунду неподвижно. Потом тяжело поднимается, встаёт в проходе. Лицо усталое, под глазами мешки. Он мужик крепкий, жёсткий — из тех, кто в молодости сам боролся и знает, что такое пахать. Но сейчас выглядит так, будто не спал трое суток.
— Так, внимание!
Гул стихает. Все поворачиваются к нему.
— Значит, ситуация следующая, — Дымоганыч откашливается. — Соревнования перенесли. На третье января.
Пауза.
Секунда тишины.
А потом:
— ЧТО?!
Это не я ору. Это все орут. Автобус взрывается. Парни вскакивают с мест, машут руками, перебивают друг друга.
— Как перенесли?!
— Какого хрена?!
— А нас предупредить не могли?!
— Мы же домой собирались на Новый год!
— ТИХО! — рявкает тренер.
Голос у него — как сирена. Все замолкают.
— Слушайте дальше. Соревнования перенесли — это решение федерации, не моё. В Питере мест нет. Всё забито — гостиницы, спорткомплексы, базы. Всё. Нас размещают за городом, на старой спортивной базе. Будут сборы до соревнований. Тренировки по расписанию.
Поднимаю руку. Он смотрит на меня, кивает.
— Сергей Борисович, а домой?
— Что — домой?
— Новый год, — говорю. — Тридцать первое декабря. Мы же думали — отборемся и по домам. Отметить с семьёй.
Нуу... не совсем семьей. Меня вообще-то друзья ждут. Туса намечается что надо.
Кто-то поддакивает. Гул согласия.
Тренер качает головой. Медленно, тяжело.
— Отмечать будете здесь. Никто никуда не едет. Сборы — значит сборы. Режим, тренировки, подготовка. Всё как обычно.
— А если кто-то уедет? — спрашивает кто-то сзади.
Дымоганыч поворачивается на голос.
— Кто уедет — на соревнования не выходит. Всё ясно?
Тишина.
— Вопросы?
Молчим.
— Вот и отлично.
Он садится обратно. Автобус едет дальше.
Твою мать.
Достаю телефон. Открываю чат с братом.
«Стёп, я попал»
Три точки. Печатает.
«Что случилось?»
«Соревнования перенесли на 3 января. Нас везут в какой-то лагерь за город. Домой не отпустят»
«Жёстко. Сочувствую»
«Ага»
«Зато снег есть. У нас +10 и дождь»
«Утешил, спасибо»
«Обращайся.»
Убираю телефон. Смотрю в окно.
За окном — лес. Густой, тёмный, заваленный снегом. Ёлки стоят как солдаты — ровными рядами, все в белом. Красиво, наверное. Если ты турист. А не человек, которого везут в неизвестность.
Дорога сужается. Автобус покачивается на ухабах, подпрыгивает на кочках. Кого-то сзади укачало — слышу характерные звуки.
Платон толкает меня локтем:
— Слышь, Омаров.
— М?
— Мы точно не в фильме ужасов? Щас выйдем — а там маньяк с топором.
— Или медведь, — отвечаю.
— Или маньяк верхом на медведе.
— С топором.
— И в маске Деда Мороза.
Ржём. Нервно, но ржём. Хоть какая-то разрядка.
Автобус сворачивает. Дорога становится ещё уже — теперь это просто колея в снегу. Ветки деревьев скребут по бортам. Темнеет, хотя на часах только три дня.
Впереди — ворота.
Старые, железные, облезлые. Краска слезла, ржавчина проступает рыжими пятнами. На арке над воротами — табличка. Буквы занесло снегом, торчат только две:
«АД»
— Символично, — говорит Платон.
— Ага. Добро пожаловать.
Тимур хмыкает. Без улыбки.
Автобус проезжает ворота. Кто-то смахивает снег с окна, чтобы лучше видеть. Я и так вижу достаточно.
Выгружаемся.
Холод бьёт сразу — резкий, колючий, злой. После тёплого автобуса — как ведро ледяной воды на голову. Мы же с юга, из Ривьера-сити. У нас море, пальмы, зимой плюс десять и дождик. А тут — минус пятнадцать и ветер в лицо.
Втягиваю голову в плечи. Куртка вроде тёплая, но ветер находит каждую щель.
— Ё-моё, — выдыхает Платон, и изо рта идёт пар. — Это реально холодно.
— Добро пожаловать на север, — хмыкаю.
Оглядываюсь.
Территория большая. Несколько корпусов — деревянных, двухэтажных, с облупившейся краской. Когда-то они были, наверное, весёленькими — голубыми, зелёными, жёлтыми. Теперь цвета выцвели, доски потемнели. Между корпусами — заснеженные дорожки, старые фонари на покосившихся столбах, лавочки, занесённые по самые спинки.
Но не заброшено. Дымок из труб, свет в окнах, дорожки расчищены. Кто-то здесь живёт. Или готовился к нашему приезду.
Кто-то из парней подходит к воротам, смахивает снег с таблички. Буквы проступают — старые, облезлые, но читаемые:
«Услада»
— Лагерь «Услада», — читает он вслух. — А мы видели «Ад».
— Разницы нет, — бросает Тимур, проходя мимо.
Впервые с ним согласен.
***
Нас ведут к дальнему корпусу. Идём по расчищенной дорожке, снег хрустит под ногами. Холодный воздух обжигает лёгкие. Кто-то кашляет, кто-то ругается, кто-то молча терпит.
Корпус двухэтажный, с табличкой «Корпус 3». Крыльцо деревянное, ступеньки скрипят. Дверь тяжёлая, обитая дерматином.
Внутри — длинный коридор, двери по обе стороны, запах хлорки и старого дерева. Пол дощатый, стены крашеные — когда-то белые, теперь скорее серые. Лампы под потолком гудят.
Но тепло. Батареи горячие, можно руку обжечь. И то хорошо.
— Размещаемся по двое, — командует Дымоганыч. — Списки на стене. Вещи в комнаты, через час — общий сбор в столовой. Всё ясно?
— Ясно, — гудим нестройным хором.
Нахожу себя в списке. «Омаров О. — Мирный П. Комната 7, 2 этаж».
Платон стоит рядом, тоже смотрит.
— О, мы вместе.
— Угу.
— Ну хоть что-то хорошее.
Поднимаемся на второй этаж. Лестница скрипит так, что, кажется, сейчас развалится. Коридор наверху такой же — длинный, унылый, с рядом одинаковых дверей.
Комната семь — в конце коридора. Дверь открывается с протяжным скрипом.
Внутри — две кровати с панцирными сетками, тумбочки с облупившимся лаком, шкаф-гроб у стены, окно с деревянной рамой. На подоконнике — горшок с засохшим цветком. Обои в цветочек — когда-то весёленькие, теперь просто грустные.
— Хоромы, — говорит Платон без выражения.
— Пять звёзд, да, – угораю я.
Он бросает сумку на кровать у двери.
— Чур эта моя.
— Забирай.
Мне без разницы. Подхожу к окну, дышу на стекло, протираю рукавом. Стекло мутное, с разводами, но видно нормально.
Отсюда открывается вид на территорию. Соседний корпус — метрах в тридцати. Такой же деревянный, такой же старый. «Корпус 2» — табличка видна даже отсюда. Только занавески на окнах другие — светлые, с каким-то узором. Почти уютно.
И свет горит. Ярко, во многих окнах.
Там кто-то есть.
— Платоныч, — зову, не отрываясь от окна.
— М?
— Мы тут не одни.
Он подходит, смотрит через моё плечо.
— В смысле?
— Соседний корпус. Там люди.
— Может, обслуга?
— Целый корпус обслуги?
В этот момент в соседнем корпусе открывается дверь. Выходят две девчонки. В зимних спортивных костюмах, с сумками через плечо. Идут по дорожке, о чём-то болтают. Одна машет руками, вторая смеётся.
Мы переглядываемся.
— Это что, — медленно говорит Платон, — девчонки?
— Похоже.
— Здесь?
— Похоже.
— Откуда, бля?
— Хрен знает.
Он расплывается в улыбке. Первой за весь день.
— Омаров. Может, этот лагерь — не такое уж дно?
Смотрю на девчонок. Они уже далеко, сворачивают за угол. Одна — высокая, тёмненькая, длинные ноги. Вторая — пониже, но что-то в ней цепляет. Волосы собраны в пучок на макушке.
Рыжие волосы. Даже издалека видно — яркие, медные, огненные.
— Может, — говорю, медленно облизывая губы. — Надо разведать.
— Сейчас?
— А чего тянуть? До сбора час. Пойду, осмотрюсь.
Платон хмыкает.
— Осмотрится он. Ну-ну.
Игнорирую. Накидываю куртку, выхожу.
На улице ещё холоднее, чем казалось из окна.
Или это я просто успел согреться и теперь заново адаптируюсь. Ветер кусает щёки, забирается под капюшон. Снег скрипит под кроссовками — громко, отчётливо, в тишине звук разносится на всю территорию.
Иду по дорожке. Мимо нашего корпуса, мимо какого-то сарая, мимо занесённой снегом беседки.
Красиво тут, если честно. По-своему. Ёлки вокруг — огромные, пушистые от снега. Тишина такая, что уши закладывает. Никаких машин, никаких людей, никакого города. Только скрип снега и моё дыхание.
Внезапно телефон оживает видеозвонком. От брата.
Даже интернет есть. Я удивлён...
Принимаю вызов.
На экране появляется лицо брата. Лицо – идентичное моему. Мы близнецы.
— О, живой, — говорит Степан. — Как там твой лагерь смерти?
— Сам смотри.
Переворачиваю камеру, показываю ему территорию. Веду телефоном медленно — деревья, корпуса, снег, небо.
— Ни хрена себе, — присвистывает брат. — Это что, реально пионерлагерь?
— Ага. «Услада». Только табличку занесло — видно было «Ад». Романтика.
— Снега у вас — жесть.
— Завидуй молча.
— Завидую громко. Слушай, а ты куда поперся?
— Да так...
Переключаю камеру обратно на себя. Степан ухмыляется. За его плечом появляется ещё одно лицо — Феликс. Тоже лыбится.
— Привет, Остап, — говорит он. — Как ссылка?
— Заебись. Холодно, скучно, соревнования перенесли.
— Сочувствуем. А девчонки есть?
Вот чёрт. Как он угадал?
— Может, и есть.
— В смысле — может? — Степан придвигается к камере. — Есть или нет?
— Соседний корпус. Видел двоих. В спортивках.
— Спортсменки?
— Похоже.
— Какой вид спорта?
— Откуда я знаю? Я с ними не разговаривал.
— Так поговори!
— Я вообще-то на разведку вышел.
— Ну так разведывай!
Качаю головой, но иду в сторону соседнего корпуса. Корпус номер два — тот самый, со светлыми занавесками. Дорожка к нему расчищена, у входа стоят какие-то санки.
И тут я вижу их.
Точнее — её.
За корпусом — небольшая площадка. Наверное, летом там волейбол или ещё что-то. Сейчас — просто утоптанный снег. И на этом снегу — девчонка.
Она делает растяжку.
На улице.
В минус пятнадцать.
Нога вверх — выше головы. Потом в сторону. Потом назад — и она сгибается, касаясь головой колена. Потом — шпагат. Прямо на снегу.
Я останавливаюсь. Смотрю.
Она в леггинсах и тёплой куртке. Волосы выбиваются из пучка — рыжие, кудрявые, яркие. Лица не вижу — она отвернулась.
— Эй, — шипит телефон. — Ты чего замер? Покажи, что там!
Чёрт. Забыл про них.
Переворачиваю камеру, навожу на девчонку.
— Вот, — говорю тихо. — Видите?
— Это гимнастка, — выдыхает Феликс.
— Точно гимнастка, — подтверждает Степан. — Смотри, как гнётся.
— Вижу.
— Рыжая?
— Ага.
— Остап, — голос брата становится серьёзным. — Рыжую я забил.
— Чего?!
— Шучу. Но если она свободна — я приеду.
— Ты в тысяче километров!
— Ради такой — приеду.
Феликс ржёт. Я тоже хмыкаю.
Девчонка на площадке меняет позу. Теперь она стоит на одной ноге, вторая поднята вертикально вверх. Держит рукой стопу над головой. Спина прямая, подбородок поднят.
— Охренеть, — бормочу.
— Снимай, — командует Степан. — Нам надо это видеть.
— Я и так снимаю.
— Ближе давай!
Делаю пару шагов вперёд. Снег скрипит под ногами — громко, как выстрел в этой тишине.
Девчонка замирает.
Поворачивает голову.
Смотрит прямо на меня.
Глаза — светлые. Серые? Голубые? Отсюда не понять. Лицо — резкое, скуластое, без улыбки. Смотрит так, будто я таракан, который заполз на её территорию.
Опускаю телефон. Но поздно.
И она идёт ко мне.
— Стёп, я перезвоню.
— Э, погоди—
Сбрасываю.
Девчонка приближается. Шаг, другой, третий. Движения плавные, но быстрые. Как у хищника перед прыжком.
Останавливается в метре от меня. Смотрит снизу вверх — она ниже меня на голову. Но взгляд такой, что хочется отступить.
— Ты снимал, — говорит она. Голос низкий, хрипловатый. Не вопрос — утверждение.
— Я...
— Ты. Снимал. Меня. На телефон.
— Это был видеозвонок.
— И?
— Я брату показывал лагерь. Ты просто... попала в кадр.
— Просто попала в кадр, – чеканит недовольно.
— Ага.
Она смотрит на меня ещё секунду. Потом почти рявкает:
— Удали.
— Что?
— Запись. Удали.
— Там нет записи. Это был звонок.
— Ты лжёшь!
В её голосе — металл. Чистый, холодный.
Я открываю рот, чтобы ответить.
В этот момент она делает шаг вперёд и тычет меня пальцем в грудь. Я стою в полурасслабленной позе, на одной ноге больше веса, и от неожиданности — теряю равновесие.
Нога скользит.
Я падаю.
Спиной в сугроб.
Снег — везде. В лицо, за шиворот, в уши. Холодный, мокрый, обжигающий.
Лежу. Смотрю на серое небо. Потом — на её лицо. Она стоит надо мной. И — впервые — на губах что-то похожее на улыбку.
— Приятно познакомиться, — говорит она. — Меня зовут Соня. И если я увижу это видео в сети — найду тебя и закопаю. Здесь снега хватит.
Разворачивается. Уходит.
Я лежу в сугробе и смотрю ей вслед.
Рыжие волосы всё же выбились из пучка. Кудри развеваются на ветру.
Телефон вибрирует. Сообщение от Степана:
«Ты там живой? Что случилось?»
Пишу ответ мокрыми пальцами:
«Познакомился с рыжей»
«И как?»
Смотрю на небо. Думаю.
«Кажется, она хочет меня убить»
«Это любовь, братан»
«Иди нахер»
«Сам иди. И держи меня в курсе»
Поднимаюсь. Отряхиваюсь. Снег везде — в кроссовках, в карманах, за шиворотом.
А в груди — непонятное тепло.
Это не любовь, говорю себе. Это переохлаждение.
Точно.
Приветствую в новинке! Первый раз пишу романтическую комедию, но очень захотелось попробовать) И это совсем не значит, что не будет страстей. Попробую совместить и юмор и глубину чувств. Добро пожаловать в историю Остапа из Корпорации Монстрофф)
Глава 2. Конкуренция и старый друг.
Соня
Столовая пахнет котлетами и детством.
Серьёзно. Этот запах — варёная капуста, подгоревшее масло, компот из сухофруктов — как машина времени. Мне снова семь, я на первых сборах, боюсь тренера и плачу в подушку по ночам.
Только мне не семь. Мне восемнадцать. И я давно не плачу.
Длинные столы, лавки вместо стульев, раздача с подносами. Окна запотели от тепла. На стенах — плакаты с режимом дня и правилами пожарной безопасности. Год выпуска плакатов — примерно прошлое столетье.
— Бжассо!
Оборачиваюсь.
Рита Радионова машет мне от дальнего стола. Рядом с ней — ещё пять девчонок. Все наши, гимнастки. Все из Москвы.
Я из Краснодара. Единственная в сборной.
Беру поднос, иду к раздаче. Котлета, пюре, салат из капусты, компот. Классика жанра. Повар — тётенька лет шестидесяти — смотрит на меня поверх очков:
— Худенькая какая. Добавки положить?
— Спасибо, не надо.
— Как не надо? Замёрзнешь же!
— Я привыкла.
Вру. Не привыкла. Но вес — это вес. Лишние сто граммов — минус полбалла за эстетику. Математика простая.
Сажусь рядом с Ритой. Она подвигается, освобождая место.
— Ну как? — спрашивает с улыбкой. — Осмотрелась?
— Ага. Дыра дырой.
— Зато тепло. И кормят нормально.
Рита вечно видит плюсы. Даже в апокалипсисе скажет: «Зато пробок нет». Мы с ней давно — ещё с юниорок. Ближе всех из этих девчонок. Хотя «ближе» — понятие относительное.
В гимнастике нет подруг. Есть конкурентки, с которыми ты иногда разговариваешь.
Напротив сидит Ангелина Крылова. Смотрит на меня, жуёт котлету. Глаза внимательные, цепкие.
— Соня, — пропевает сладким голосом, — ты так быстро восстановилась после травмы. Просто удивительно.
Вилка замирает над тарелкой.
Травма. Растяжение связок голеностопа. Два месяца без тренировок. Два месяца ада.
— Работала много, — отвечаю ровно.
— Конечно-конечно. Молодец. Некоторые после такого вообще не возвращаются.
Улыбается. Ямочки на щеках. Ангел во плоти — родители не зря назвали.
Только я знаю, какая она на самом деле. На Кубке России она «случайно» облила мою ленту водой перед выступлением. А на чемпионате Москвы — «случайно» заняла мой разминочный квадрат.
Случайности, ага.
— Ангелина, — говорю так же сладко, — у тебя капуста в зубах.
Она дёргается, прикрывает рот. Капусты никакой нет, но рука уже там.
Рита давится компотом.
Когда-то мы дружили. Все мы. По-настоящему. В семь лет — делились конфетами. В девять — плели друг другу косички. В двенадцать — шептались про мальчиков.
А потом началось.
Отбор в юниорскую сборную. Рейтинги. Баллы. Квоты на соревнования. Одно место — и пять претенденток. Две поедут — три останутся.
И всё.
Конфеты закончились. Косички тоже. Остались улыбки, за которыми — расчёт.
Я не обижаюсь. Я такая же. Просто не делаю вид, что это иначе.
Доедаю котлету молча. Рита что-то рассказывает про свою комнату — мол, батарея шпарит, окно не открывается, душно.
Я живу одна. Нас нечётное число, а комнаты рассчитаны на двоих.
Повезло.
Двери столовой открываются. Входит группа парней в спортивных костюмах.
Лыжники. Их привезли вчера.
Рита оживляется:
— О, смотри. Свежее мясо.
— Рит.
— Что? Я же просто смотрю.
Смотрю и я. Не на всех — на одного.
Высокий. Светлые волосы, широкие плечи, знакомая походка.
Не может быть!
— Паша? — говорю вслух.
Он оборачивается. Ищет глазами — и находит. Лицо расплывается в улыбке.
— Бжассо?!
Павел Дорохов. Сосед. Живём в одном доме, в разных подъездах. Знакомы с детства — он во дворе гонял мяч, я возвращалась с тренировок. Иногда пересекались в общей компании. Иногда — в магазине у дома.
А потом ему исполнилось шестнадцать, и он вдруг начал краснеть, когда меня видел.
Это было странно. И неловко. И длилось примерно полгода, пока он не уехал на сборы, а я — на соревнования.
Сейчас он уже не краснеет. Просто улыбается — широко, открыто.
Подходит к нашему столу.
— Ты какими судьбами?
— Сборы. А ты?
— Аналогично. Соревнования перенесли.
— У нас тоже.
Он садится рядом.
— Девчонки, это Павел, — представляю его. — Мой сосед. Из Краснодара.
— Сосед? — Ангелина выгибает бровь. — Просто сосед?
— Просто сосед, — отвечаю спокойно.
Игнорирую её тон. Паша тоже.
Двери столовой снова открываются.
И в этот раз — как взрыв.
Парни вваливаются толпой. Громкие, развязные. Топают, толкаются, переговариваются на весь зал.
Ещё шире в плечах, чем лыжники. Двигаются иначе — тяжелее, увереннее. Как танки.
— Это кто? — Рита вытягивает шею.
— Самбисты, — говорит Паша. — Видел их автобус. Недавно приехали.
Их много — человек двадцать. Идут к раздаче, гремят подносами, шутят с поварихой.
И тут я чувствую взгляд.
Не сразу понимаю откуда. Просто мурашки на затылке. Кто-то смотрит. Пристально.
Поднимаю глаза.
Он.
Стоит у раздачи. Высокий, тёмные волосы. Смотрит прямо на меня.
Не отводит взгляд. Не смущается.
Просто смотрит.
Я выдерживаю секунду, вторую, третью...
Отворачиваюсь первой.
— Соня? — голос Паши. — Ты чего?
— Ничего.
— Ты покраснела, — говорит он вдруг.
А Ангелина, черт её дери, противно улюлюкает.