Малая родина и депортация

Введение

В первой книге ,,Выжить чтобы жить", в предисловии я описывал, что меня побудило написать о том, как две семьи выживали во время второй мировой войне. Через что им пришлось пройти. Они испытали на себе весь ужас этой войны, а также послевоенного времени. Оскорбление, унижение человеческого достоинства, угрозу жизни, и борьба за нее, потерю близких, выживание в нечеловеческих условиях, непосильный труд, холод, голод, и нищета. Пройдя все это, они не озлобились, сохранили в себе доброту и милисердие.

Это не выдуманые истории, они написаны со слов самих пострадавших.

Во второй книге, в первой части, описываю про маленькую родину, про мленькую деревню, где прошло мое детство.

В детстве моя мама рассказывала нам, своим детям, о том что они вместе с родителями перенесли в трудное военное время да и после военного времени. Во второй части, история начинается с депортации немцев с Поволжья, когда мамину семью, насильно привезли в наше село. Маме на то время было тринадцать лет. Описываю жизнь в дали от родных мест, испытавших все тяготы жизни во время войны, разлуку, унижение человеческого достоинства, непосильный труд, надзор камендатуры под клеймом врага. Выживания в то непростое время.

Для того чтобы избежать особого внимания к персонажам этой истории и излишних кривотолков, некоторые названия населенных пунктов изменены. Также изменены фамилии, и некоторые имена и отчества.

Часть первая.

1. Детство и малая родина

Детство! – Какое оно у нас было, счастливое или нет? Прошло уже много лет, и в данный момент трудно определить какое оно было. Наше детство проходило спустя десять лет после окончания второй мировой войны. Жили мы в маленькой деревне, под названиеем ,,Чайковка", которую я называю своей маленькой родиной. В деревне была всего одна улица на шестьдесят дворов. Почему она так называлась, без понятия. Отец мой говорил, что одним из первых поселенцев в деревне был его отец, мой дед, и это он назвал эту деревню Чайковкой. Деревня распологалась в степи Казахстана, в Павлодарской области. Рядом небыло ни речки, ни другого водоема. Озеро ,,Топольное" находилось в километрах пятнадцати, двадцати от деревни. Возможно назвали из-за того, что летало много степных чаек, которых мы называли Мартынами, они охотились за мелкими грызунами, сусликами и мышами.

Чайковка относилась к колхозу ,,Путь к коммунизму", она была вторым отделением колхоза. Центральная усадьба клохоза находилась в трех километрах от нашей деревни. Этот поселок назывался ,,Боярское", он был побольше нашей деревни, состоял из трех улиц.

Шоссейная грунтовая дорога проходила по середине нашего села, разделяя его на две половины. С одной стороны она связывала нашу деревню с центральной усадьбой, с другой стороны с селом под названием ,,Ковалевка", расположенным в двенадцати километрах от нашего села. Для того чтобы зимой дорогу не заметало снегом, насыпь была высокая, кюветы глубокие. Один недостаток был весной, или во времена дождей дорога раскисала так, что проехать по ней в Боярское или в другую сторону было не возможно. Возможно было проехать только по проселочной дороге, пока шоссейка не просохнет и то на гусеничных тракторах.

Почему пишу была деревня, был поселок, потому что этих деревень больше нет. Сохранились только остовы нескольких строений, а также кладбища, одно в Боярском, второе в Чайковке где похоронены наши проедки.

Народ начал покидать нашу деревню, когда начали объединять, менее ректабельные колхозы присоединяя их к более ректабельным. Молодежь потянулась в города, а в последствии перестройки и развала Советского Союза, остальные жители начали переезжать туда, где еще можно было как-то выживать. Вот так не стало наших деревень, да и в последствии многих деревень. Едешь по дороге, а рядом с дорогой стоят заброшенные села, и что от них осталось. Пустые, черные глазницы окон в полуразрушенных зданиях, разобранные, растащенные крыши. Все не живое, мертвое, как после какого то разбоя. Только воронье летает, своим карканьем оповещая о трагедии, что здесь произошла. Сердце разрываеться от боли, сознавая, что здесь когда-то жили, мирно трудились люди, не задумывась, не предпологая, что с ними произойдет в ближайщем будущем.

Сколько разрушенных судеб? Сколько народа, сначала из-за перстройки, а в последствии развала Советского Союза, покинули эту солнечную, дружелюбную страну? Вся наша семья состоящая из двадцати одного человека оказалась в чужой для нас стране, на исторической родине нашей мамы.

В то далекое время, семья наша состояла из шести персон, отец, мать, три старших сына и одна младша дочь. Когда я родился, старший мой брат Владимир пошел в школу, в первый класс. Со средним братом Иваном мы погодки, сестра Светлана на четыре года младше меня.

Сколько помню, родители с соседями жили дружно, особено с семьей жившей напротив нашего дома. Семья наших соседей была побольше нашей. Отец, мать, шестеро детей, еще с ними проживали родители дяди Егора.

Соответственно, раз родители дружили, мы дети также дружили между собой, и проводили свободное время всегда вместе. Так вышло, я с Витей одногодки, мой брат Ваня и Витин брат Ваня, (они тезки), тоже одногодки. Нам с Витей на то время было по шесть лет, нашим братьям Иванам по семь. Старшие братья, наш брат Володя и ихний брат Яша с нами милюзгой не водились у них были свои интересы.

В четвером мы в свободное время бегали по степи, собирали паслен, душистую степную землянику. Как все дети того времени играли в войнушку, где в итоге мы побеждали, играли в другие игры. Нравилось бегать на кукурузное поле, в котором кукуруза казалась такой высокой, и как в лесу нам малышням можно было заблудиться, но мы всегда находили выход из этого поля, а поля были по два, три километра в длину и в ширину.

Однажды у меня с соседским Ваней произошел конфуз, который запомнился на всю жизнь, хотя этих конфузов было в детстве много, но этот особо запомнился. Побежали мы с Ваней в степь вдвоем. Не знаю по какой причине с нами небыло моего брата Вани и Виктора. Набрели мы на какуе то поляну-ложбину, заросшую неизвестными нам ягодами.

– Коля смотри сколько ягод растет, похоже на мак! – Воскликнул Ваня и начал есть; – Коля пробуй, очень вкусно, сейчас поедим, потом нарвем ягод для Вани и Виктора! – Предложил Ваня младшему другу. Рвали ягоду, запихивали в рот и за пазуху, для братьев гостинец.

Решив что достаточно, пошли в сторону поселка. По дороге домой со временем начала побаливать голова, хотелось пить. Подходя ближе к поселку, выбросили все, чем хотели угостить своих братььев.

Придя домой я увидел маму, она стояла по среди комнаты на табуретке и белила потолок. Посмотрев на меня с тревогой спросила; – Коля что случилось, почему ты такой бледный, где ты был и чем занимался?

– Мама мы с соседским Ваней бегали по степи, там кушали ягоду, а сейчас я хочу пить! – Ответил я на ее вопрос.

Увидев на столе двухсот граммовый, граненный стакан заполненый до краев водой, я подбежал к столу, схватил этот стакан, и, с жаждой, залпом выпил всю воду из стакана.

Мама, не успев ничего предпринять, онемев, с удивлением смотрела на меня, произнесла; – Коля ты что сделал? – Это же водка! – Испугано произнесла она!

Оказывается отец с товарищами в обеденный перерыв, зашли пообедать, немного выпили и ушли на работу, оставив стакан с водкой на столе. Что для шестилетнего ребенка двести грамм водки? Открылась рвота, мама заставила выпить еще воды, чтобы промыть желудок. После очищения желудка мама положила меня на кровать и я уснул. Эта процедура спасла меня.

Ваня же, родители не знали что делать, он корчился на кровати, извивался от боли в желудке, его не могли удержать.

Узнав от моей мамы, (которая прибежала узнать о Ванином состоянии), – -что Ваня со мной ел в степи какуе-то ягоду, тетя Эмма попросила мужа; – -Егор иди к Степану спроси рвзрешения, отвезти ребенка в больницу. (Дядя Егор работал шофером на дежурном грузовом автомобиле в нашем отделении колхоза. Степан, это мой отец, на то время работал бригадиром этого отделения).

– Не надо отпрашиваться, берите ребенка в машину и везите скорей в больницу, я сама предупрежу Степана куда вы поехали! – Посоветовала моя мама родителям Вани!

Больница находилась в тридцати километрах от нашей деревни. Вани в больнице промыли желудок, положили под капельницу, родителям сказали приехать на следующий день.

Оказывается мы ели какуе-то ядовитую ягоду похожую на мак, и хотели угостить своих братьев. Но какое-то второе чувство подсказало нам, что этот мак не тот мак, который выращивали в огороде, и мы подходя к дому выкинули все, что запихали за пазуху. Это послужило для нас уроком на всю жизнь.

Когда пришло время нашим братьям Иванам идти в школу в первый класс, мы с Витей завидовали им. Как же хотелось идти в школу со своими братьями. Школа нам представлялась чем-то не обычным, интересным, увлекательным, познавательным заведением.

Первого сентября, утром старший брат Володя оделся, и побежал к клубу где учеников старших классов ждал дежурный оборудованный для перевозки людей грузовик. Этот грузовик отвозил учеников в школу, а после окончания занятий привозил их обратно в отделение. В нашем селе была четырехлетняя начальняя образовательная школа. Восьмилетняя школа находилась на центральной усадьбе.

Как только Володя вышел и за ним закрылась входная дверь, Ваня начал собираться в школу. Одел новую школьную форму, подпоясался новым ремнем с блестящей бляхой, надел фуражку с какардой. Демонстративно взял новый портфель, зная, что я с завистью наблюдаю за его сборами, чинно посмотрев на меня, пошел с мамой в школу, в первый класс на первый звонок.

Я подождал некоторое время, подумал… Побежал в сарай, там нашел старый потертый Володин портфель, набил его какими то книгами, и отправился в школу. Но мне не повезло, навстречу шла мама. Мама, возвращаясь домой после торжественной части в школе, увидев меня с портфелем, раздутым от книг в моих руках, удивлено с иронией спросила; – Коля, и куда это ты собрался, не в школу ли? – Нежно потрепав меня за челку волос, участливо сказала; – Коля тебе еще рано учиться, пойдешь в школу на следующий год! – Пойдем домой?

Пришлось прервать свой поход в школу, и понурив голову возвращаться домой, и ждать еще целый год.

С детства нас приучали к труду, ведь в то время колхозникам зарплату не платили. Что колхоз мог дать на трудодни, смотря сколько мать с отцом их заработают? Стране нужен был хлеб, мясо, молоко, шерсть. Все это колхоз поставлял госдарству, выращивая пшеницу, ячмень, просо, овес, кукурузу и другую сельскохозяйственную культуру, а также занимаясь мясо-молочной продукцией. Овощи выращивали колхозники на своих приусадебных участках, колхоз также выделял колхозникам по десять соток под картофель. Поэтому нам детям приходилось помогать родителям, полоть от сорной травы, ухаживать за скотом, вести домашнее хозяйство.

В Казахстане где мы проживали, летом стояла жара, все выгорало, а осадков в виде дождя выпадало очень редко. Каждый вечер когда жара немного спадала, нужно было все поливать, а так-же напоить скот, вернувшегося с пастбища. Воду, мы малышня черпали ведрами из колодцев по очереди, не смотря на возраст, по три четыре раза в день в бочьки и другие емкостя. Вычерпаешь колодез до дна, побегаешь часа два, пока вода не наберется и опять черпаешь. Возможностей небыло в наше время где купить овощи, приходилось выращивать самим и этот труд ложился на наши детские плечи.

Для того чтобы самим одеться, детей одеть, купить школьную одежду, а также школьные принадлежности и обувь, родители не могли. Зарплату как на производстве ежемесячно они не получали. Работали в колхозе за трудовые дни, за которые колхоз мог расплатиться только после хлебоуборки натурпродктами, тоесть, зерном, и другой сельхоз продукцией. Осенью или весной, две, три семьи, договаривались между собой, выписывали в колхозе в счет трудодней пару грузовых автомобилей. Загружали в мешках зерном который получали за трудодни, также картофелем выращеным на своих участках, молочными продуктами в виде сметаны, сливочного масла, творога и другие жиры, все это везли за шестьдесят километров в город Славгород, на базар. За целый день продав все это, на вырученные деньги закупали все в чем нуждались. В основном школьную форму, и школьные принадлежности для детей, а также для себя в чем нуждались.

Дети носили в свободное время от школы одежду всю в заплатках, которая по возрасту переходила от старших детей к младшим. Зато в это время рванье считается модным и стоит оно дорого. Мы в свое время, от бедности стеснялись это рванье носить, но приходилось его одевать, другой одежды небыло.

Колхоз испытывал трудности со строительным материалом, приходилось строить из того, что было доступно. Весной когда земля прогревалась, бульдозером снимали верхний плодородный слой на участке, под этим слоем была сплошная глина. Трактором вспахивали эту глину, завозили к этой яме солому, подвозили водовозкой воду. Заливали водой вспаханую глину, засыпали ее соломой. Трое мальчишек сидя верхом на лошадях без седла, (чтобы не заморать седла глиной), месили эту глину.

Мы ребятня по договорености, стояли в очереди, меняя счастливчиков, сидящих верхом на лошадях. Взрослые в процессе замеса, засыпали глину соломой и поливали ее водой, доводя глину до нужной кондиции.

Доведя глину до нужной массы, закладывали ее в деревянные формы, оставляя сушиться под солнцем. Так получался строительный материал, называемый саманом. Строили из этого самана складские помещения, для овец овчарни, коровники, конюши для лошадей, дома и сараи.

Чтобы саман не разрушался от непогоды, летом женщины обмазывали такой же глиной эти строения внутри и снаружи. Крыши крыли горбылем, накрывали соломой, а поверху также покрывали глиной. Хватало на сезон, чтобы крыши не протекали. За два километра от села, находились солончаки. Там брали белую глину, размешивали ее водой до жидкого состояния, и этим раствором белили стены строений. Дома и остальные помещения стояли как на подбор белые и это впечатляло.

Это позже в шестидесятых годах, начали завозить цемент, известь. Ставить шлакобетонные стены, штукатуренные цементным раствором. Крыши ставили двух, четырех скатные, чердачные, крытые шифером.

На солончаках рос камыш, его рубили, утепляли им внутрение стены, набивали дранку. Штукатурили внутрение стены той-же глиной, белили стены уже известью. В доме зимой было тепло, а летом прохладно.

Взрослое поколение, начиная с раней весны и заканчива поздней осенью, без звыходных с раннего утра и до позднего вечера работали в колхозе. Весной полевые работы, летом сенокос, осенью хлебоуборка. Только зимой немного напряжение снижалось. Нам детям приходилось во всем помогать взрослям. В горячие дни весной, перед посевными работами, школа освобождала старшие классы от занятий. Вывозили на оборудованных автомобилях к полям, ставили в шеренгу на ширину поля, давали по коробку спичек, и мы цепью шли и сжигали копна соломы, оставшие не использованые после зимы. Таким способом освобождали поля перед вспашкой.

Летом на каникулах помогали на сенокосе, осенью во время хлебоуборки так-же, освобождали от занятий, помогать взрослым на току просеивать зерно, а бурты перелопачивать для того чтобы просушить зерно от влаги, иначе зерно начинало преть и пропадало. Помогали просушеное зерно грузить на автомобили, которые отвозили его на элеватор.

В ранем детстве мы вчетвером любили бегать на конеферму смотреть лошадей. Мы часами могли наблюдать за этими благородными животными, особенно за племенным жеребцом по кличке Буян, восхищаясь им. Кличка подходила ему по его норову, содержали его в конюшне, в отдельной клетке.

Мы всегда ловили момент когда конюх отлучался, и скотников небыло рядом. Пробирались во внутрь конюшни, понаблюдать за Буяном. Рослый, статный, сильный, голова доходила до самого потолка конюшни. Мы же зная его характер, не могли сдержаться, восторжено шептались, перебивая друг друга наблюдая за поведением жеребца и восхищаясь его статью. Услышав небольшой шорох, и наше шептание, Буян настораживался, подымал высоко голову, начинал бить передними копытами о земляной пол, фыркал, глаза наливались кровью. Мы в страхе бежали на перегонки к выходу, зная, что ему ничего не стоит разнести его деревянную клетку. Выбежав наружу радовались, что убежали от него. Зная его норов все равно в следующий раз, пробирались к нему, посмотреть и понаблюдать за ним.

Весной, летом, до поздней осени, коней, быков, (волов), использовали на колхозных работах. На зиму, оставляя небольшое количество коней для нужд в хозяйстве, остальных лошадей отправляли в табун. Табун всю зиму пасся в степи, и самым хорошим пастухом были такие жеребцы как Буян, а в последствии Каратай, потомок Буяна. Табунщики только контролировали, чтобы табун не уходил далеко в степь от деревни.

За зиму кони дичали, поэтому по весне, перед тем как подходило время сельхоз работ, и выгона скота на пастбище, Вылавливали лошадей в табуне. Мальчишки постарше, их по новому объезжали.

Меня удивляет то, что за все время, у нас в колхозе небыло случая, чтобы пропала хоть одна лошадь. Каждый год летом у деревни распологался табор цыган, но и от них небыло воровства, хотя ходили легенды о цыганском конокрадстве.

Наши селяне к цыганам относились дружелюбно. Скорей всего я думаю, потому что в нашей деревне проживали семьи разных национальностей. Они вместе пережили такое страшное военное и после военное время, помогая друг другу выживать.

Мы дети бегали к цыганам. одни несли кусок хлеба, другие кусок сала, или куринное яйцо. За это одна из цыганок гадала нам, а мы наивные верили тому, что она нагадала.

Входные двери домов у нас в селе никто не запирал на замок, щеколду набросят на петлю, вставят щепку и идут, кто на работу, кто в магазин, или по другим делам. Такое доверие было даже к цыганам. Они ходили по селу побиратся, подойдя к дому с закрытой дверью, со вставленой щепкой вместо замка, разворачивались и уходили, не хотели терять к себе доверие. На смену одного табора приходил другой, но воровства небыло. Я предпологаю, что цыгане одного табора передовали другому, чтобы в нашей деревне не шалить, или это все домыслы. Если бы от них было-бы какое то воровство, то я думаю, селяне их близко не подпускали бы к селу.

Сейчас с грустью вспоминаю, как в детстве любил часто уходить далеко в степь. Степь выжженая до желтизны под палящим солнцем, казалась без конца и края, ровная без бугорка, сходившая вдали в горизонте с небом. В детстве была мечта дойти до этого горизонта., казалось что там находится край земли. Я думаю не у одного меня в детстве была такая мечта дойти до горизонта.

Уходя в степь, я ложился на эту выжженую траву, и часами мог слушать как маленькая птичка, жаворонок, взлетевшая из под твоих ног, взвивается все выше и выше, почти до самого солнца. Превращаясь в маленькую точку, зависая часами на одном месте, заливается красивой трелью, и эта трель разносится на всю степь.

– Ваня, Коля, домой! – Это мама вечерами звала нас с братом домой. Мамы уже давно нет с нами, но родной голос мне не забыть никогда. Услышав голос мамы, мы с братом мчались на перегонки домой. Летом вся детвора в деревне бегала босиком, без обуви, подошва наших ступней была такой твердой, что никакая заноза не могла ее проткнуть.

После улицы мама застовляла мыть ноги, кормила ужином, и отправляла спать. Набегавшись за целый день, едва прикоснувшись головой к подушке, мы моментально засыпали.

И все-же какое это было прекрасное беззаботное время, мы не думали об этом, просто жили, трудились помогая взрослым, бегали, играли во всякие игры, дрались между собой, потом мирились. Все таки это было счастливое детство.

В пятидесятых годах когда произошло знаменитое ,,Поднятие целины", перепахали тысячи гектаров этой целины в Казахских степях.. Летом началась эрозия почьвы. Ветер подымал верхний перепаханный слой песка и этот песок гнал высокой стеной по степи, закрывая солнце, становилось темно. Не знали куда прятаться от этого песка, он засыпал деревню, пастбища. Это происходило из года в год, пока не начали пахать поля плоскорезами, оставляя стерню на полях. Это спасло от того, что степь где проводили ,,Поднятие целины", могла стать пустыней.

Зимой метели со снегом или одним словом бураны, могли мести дня три, неделю, а бывало и побольше недели. Снегу наносило столько, что приходилось откапывать входные двери, делать проходы от дома к сараю, где распологался скот. Во времена буранов мело так, что в двух шагах ничего не видно. Особено опасно было для колхозников работающих на фермах. Фермы находились в тристах метрах от села, а с дальнего края села и того больше. С трудом пробирались, собираясь толпой и вместе шли на ферму держась друг за другом. Скот надо было кормить, поить, коров доить. Были и такие случаи, не дождавшись колег, мог один пройти мимо ферм и заблудиться в степи. В последствии находили его замерзшее тело.

Случилось такое по млодости с тетей Гильдой, сестрой моей мамы. Решила в такой буран одна пойти на ферму. Так она заблудилась, кружила по степи долго. Повезло ей, что набрела на тракторный стан, выбившись из сил, открыла крышку сеялки, забралась во внутрь бункера, спрятавшись от ветра со снегом. Думала; – Все пришел конец!

Нашла ее соседская собака, которая привела хозяина на тракторный стан. Сосед тетин Гильды рассказывал; – ,,Услышал как собака лает и рвется с привязи, вышел на улицу. Отцепил ее и она меня привела на тракторный стан к сеялке, где и нашли Гильду. Незнаю какое чувство собаке подсказало, что Гильда находится именно сдесь".

Во время сильных морозов и буранов, Нас школьников освобождали от занятий. Если буран разыгрывался во время занятий в школе. Грузотакси не могло проехать за нами, так как заметало дорогу, нас школьников со второго отделения, разбирали по домам ученики, проживающие на центральной усадьбе, где находилась восьмилетня школа. Мы находились у них пока погода не успокаивалась, и нас могли отвезти домой.

Зимой во время буранов снегу наметало по самые крыши. Если смотреть из далека, домов небыло видно, только черные трубы торчали из под белого покрывала снега. Детвора, когда погода успокаивалась, высыпала на улицу. Строили из снега крепости, которые в последствии, разделясь на две группы, одни обороняли ее другие штурмовали снежками. Прокапывали туннели, строили горки. Домой приходили раскрасневшие от мороза, мокрые от снега.

Вечерами под треск поленьев в печи, и завывания ветра в трубе, мама читала нам на немецком языке сказки Андерсена и братьев Гримм. После прочитаного тут же переводила на русский язык, а мы затаив дыхание, слушали эти сказки. Так как отец запрещал дома говорить на немецком языке, мы его не понимали.

После войны в общественных местах запрещали говорить на немецком языке. Считалось что это вражеский язык. Не знаю где мама брала эти книжки, скорее всего передовались среди немцев друг другу, а сказки были замечательные.

Старший брат Володя, до пяти лет проживал с мамой у ее родителей, наших бабушки и дедушки. Отец проходил службу в армии, четыре с половиной года, а Володя родился перед тем как отца призвали в армию. Володя разговаривал и понимал немецкий язык. После запрета в доме забыл его.

Когда мы подросли уже постарше, мама со слезами расказывала нам, как ее семью и семьи ее родствеников, в начале войны, насильно привезли из родных мест в нашу деревню. Как было тяжело выживать во время войны и после нее. Ей было тринадцать лет когда их депортировали, она все помнит.

В детстве не воспринималось так серьезно, то, что перенесло старшее поколение, а также поколение наших отцов и матерей.

Которые пухли от голода, работали день и ночь на колхозных полях и на фермах, давая стране в тяжелое время хлеб, мясо и молоко. И не дай бог укради с поля хоть один колосок с зерном, или принеси стакан молока с фермы для детей. Судили за это строго если узнают, или донесли. Сразу без суда и следствия тройка выносила приговор, десять лет лагерей без права переписки за хищени государственного имущества.

С возрастом я чаще стал задумываться об этом. Моих родителей давно уже нет, и нет родителе моей жены, которые также перенесли горе, страдания, и ужасы того времени.

Нет нашей маленькой родины, нашей деревни, только остались остовы разрушеных домов и деревенское кладбище, в той далекой Казахской степи, по которой ностальгия не дает покоя. Хотелось бы как в детстве пойти в степь, лечь на выжженную солнцем желтую траву. Наблюдать и слушать трель жаворонка, а также услышать, такой родной голос мамы; – Коля домой? – Понимаешь, что это уже не возможно услышать ни когда.