Эйгология. Альтернативная история. Сборник лёгких рассказов - 2

Рассказ 1. Король Лир, задайте другой вопрос.

Фанфик по Шекспиру.Альтернативная история о том, как далеко может завести ошибка в понимании близкого человека — и какую бездну можно обойти, если вовремя увидеть его природу. Эйгология оставляет людей теми же, зато меняет судьбу.Эпизод первый. Конкурс любви

В старой Британии эйгологию знали давно.

Не все, разумеется, пользовались этим знанием разумно. Короли особенно.

Придворные портные как правило разбирались в эйгах лучше государственных советников: им достаточно было один раз увидеть человека, чтобы понять, чего ему нельзя предлагать, а что он наденет прежде, чем успеет спросить цену.

Поэтому три дочери короля Лира вошли в Большой зал именно так, что всем было ясно: принадлежали они не только к одной семье, но и к трём совершенно разным породам людей.

Старшая, Гонерилья, Рюга, была в густом винном бархате.

Ничего случайного.

Высокий воротник удлинял шею, золотой пояс собирал фигуру, тяжёлые рукава заставляли двигаться медленнее и потому заметнее. Даже драгоценностей было ровно столько, сколько требовалось, чтобы взгляд собеседника задержался там, где Гонерилье было нужно.

Рюги не просто входят в комнату.

Они довольно быстро понимают, где в этой комнате находится режиссёрское кресло.

Если кресло занято, это временная неприятность.

Гонерилья ещё не была королевой. Но вела себя так, будто вопрос находился на рассмотрении.

Рядом стояла Регана — Бьёргунарм, и ошибиться в ней было почти невозможно.

Тёмно-зелёное платье сидело плотно, почти по-военному. Волосы собраны идеально ,чтобы ни одна прядь не мешала движению; тонкая золотая цепь на поясе напоминала скорее перевязь, чем украшение.

Регана была красива той красотой, которую человек обычно замечает за секунду до того, как понимает: спорить не хочется.

Она терпеть не могла сложных обходных путей.

Если дверь закрыта — её открывают.

Если дверь не открывается — вышибают.

Если человек мешает — вопрос рассматривается примерно в той же логике.

Гонерилья предпочитала управлять пространством.

Регана — занимать его.

Они прекрасно дополняли друг друга и именно поэтому с детства едва выносили необходимость признавать родство.

Третья сестра стояла чуть в стороне.

Корделия. Скинанди.

На ней было светлое серо-голубое платье, расшитое по рукавам серебряной нитью. Ткань была великолепной, крой безупречным, но в одежде Корделии отсутствовало главное придворное качество: она ничего не доказывала.

Скинанди вообще плохо чувствуют себя там, где правду предлагается заменить подходящей формой. Особенно если форма оплачивается королевством.

Корделия была младшей. И любимой.

Два обстоятельства, сочетание которых обычно кажется счастливым только людям, никогда не воспитывавшим трёх дочерей.

А потом вошёл Лир.

И сразу стало понятно, откуда у дочерей такая внешность.

Король был Глазилегюром.

Изысканный. Изящный.

Высокий, стройный, удивительно лёгкий в движениях. Серебро в волосах почти не старило его — скорее придавало лицу ту законченность, которой молодости часто не хватает. Издали он и вовсе казался ровесником собственных дочерей, и приезжие послы иногда невольно искали глазами настоящего старого короля где-нибудь позади него.

Старого короля не было.

Был этот.

В тёмно-синем камзоле тончайшей шерсти, с узкой золотой вышивкой, в короткой мантии, подбитой светлым мехом. Даже корона на нём выглядела не тяжёлой государственной регалией, а ювелирным шедевром, созданным специально для его головы.

Лир умел носить власть красиво. И люди, плохо его знавшие, принимали лёгкость за мягкость.

Это была ошибка.

За изяществом Глазилегюра скрывался стальной стерженьчеловека, десятилетиями привыкшего к тому, что его слово меняет границы, судьбы, браки и иногда количество голов на плечах.

Он любил красивое.

Красивые лица.

Красивых лошадей.

Красивое оружие.

Красивые жесты.

И особенно — красиво выраженные чувства.

Вот последнее обстоятельство в тот день и оказалось самым опасным.

Перед королём на массивном дубовом столе лежала карта Британии.

Тоже красивая.

Моря были выведены дорогим ультрамарином, леса обозначены крошечными зелёными деревьями, замки выписаны до башенок, реки покрыты серебром. Через карту уже прошли три тонкие красные линии.

Королевство было приготовлено к разделу.

Оставалось решить, кто какую часть заслужит.

На нижней ступени трона сидел Шут.

Он единственный был одет почти безо всякой логики: серо-синий камзол, полосатые чулки, колпак с серебряными бубенцами и совершенно неприлично дорогие сапоги.

Шут был Форнтом.

Поэтому дорогие сапоги никто не мог объяснить.

Включая его самого.

Он сидел, положив подбородок на кулак, и смотрел не на дочерей, не на карту и даже не на короля.

На три красные линии.

Форнтов вообще чрезвычайно раздражают выводы, сделанные до того, как задан правильный вопрос.

Лир подошёл к столу.

Придворные стихли.

Он обвёл зал взглядом и улыбнулся.

Ему нравился этот момент.

Тишина, десятки лиц, направленных на него, три дочери перед троном, огромная карта под рукой — всё сложилось в прекрасную композицию.

Глазилегюр внутри него был совершенно доволен.

— Мы приняли решение, — произнёс Лир. — Пришло время освободить себя от забот управления и разделить владения между нашими дочерьми.

Шут поднял голову.

— От забот управления?

Лир посмотрел на него.

— Именно.

— А управлять после этого тоже перестанете?

По залу прошёл слабый шорох.

Король прищурился.

— Тебя спрашивали?

— Пока нет.

— Тогда молчи.

— Это заметно упростит сегодняшний Совет.

Лир отвернулся.

Он давно научился не казнить Шута за первые три фразы. Или даже за четыре.

— Мы разделим королевство согласно любви наших дочерей к нам.

Шут медленно снял колпак.

Посмотрел внутрь.

Потом снова надел.

Корделия заметила.

— Что? — почти беззвучно спросила она.

— Проверял, — так же тихо ответил он.

— Что?

— Не оставил ли там разум.

Лир продолжал:

— Пусть каждая скажет, насколько велика её любовь. И чем больше окажется любовь — тем щедрее будет наша доля.

Корделия побледнела.

Гонерилья едва заметно расправила плечи.

Регана посмотрела на сестру.

Шут прикрыл глаза.

Вот теперь всё встало на свои места.

Рюге предложили выступление.

Бьёргунарму — соревнование.

Скинанди — торговать правдой.

А Глазилегюр собирался судить по красоте формы.

Для большой трагедии этого было уже почти достаточно.

— Гонерилья, — сказал Лир.

Старшая дочь вышла вперёд.

Разумеется, она была готова.

Рюга, не подготовившаяся к публичной сцене, — явление почти такое же редкое, как трезвый менестрель после королевской свадьбы.

Гонерилья подняла лицо к отцу.

И зал оказался у неё в руках.

— Государь и отец мой…

Шут тихонько застонал.

Лир услышал.

— Что опять?

— Ничего, государь.

— Тогда почему ты стонешь?

Шут посмотрел на него.

— Потому что уже знаю, кто выиграет.

Эпизод второй. Сколько стоит любовь?

Гонерилья остановилась ровно там, где свет из высокого окна касался её лица и золотой нити на воротнике.

Шут заметил.

Лир — нет.

Вернее, заметил другое: как прекрасна его дочь.

— Государь и отец мой, — начала Гонерилья негромко.

Говорить громко ей не требовалось. Через три слова весь зал уже был только её.

— Я люблю вас больше, чем можно любить глазами, потому что зрение можно потерять. Больше свободы, потому что свободой можно пожертвовать. Больше богатства, почестей, здоровья…

Лир чуть улыбнулся.

Гонерилья увидела улыбку.

И прибавила ровно столько, сколько требовалось.

— Мне не дорого ничего, что существует отдельно от вас. Ни радость, ни покой, ни сама жизнь, если в ней не будет вашего благословения.

Шут повернул голову к её мужу.

Герцог Альбанский смотрел на супругу с неподдельным интересом.

По всей видимости, некоторую часть этой информации он тоже слышал впервые.

— Я не знаю слов, — закончила Гонерилья, — достаточно больших для моей любви.

Она опустила глаза.

Очень красиво.

Лир сиял.

— Подойди.

Он провёл ладонью по карте.

Красная линия пересекала леса, реки, города.

— От северного побережья до этих земель — твоё. Со всеми замками, доходами и правами.

Гонерилья склонилась перед ним.

И только Шут заметил, что первым её взглядом после отцовского лица была карта.

Он тихо звякнул одним бубенцом.

— Что? — спросил Лир.

— Ничего. Проверяю цену слова «ничего».

— Замолчи.

— Уже дорожает.

Лир повернулся ко второй дочери.

— Регана.

Регана выступила вперёд.

Она не была Рюгой и не собиралась устраивать спектакль.

Но была Бьёргунармом.

А Бьёргунармы крайне не любят проигрывать соревнования, даже если только что узнали, что участвуют.

Тем более сестре.

Регана посмотрела на Гонерилью.

Гонерилья ответила спокойным взглядом.

Между ними за одну секунду произошло всё то, для чего менее родственным женщинам иногда требуется полноценная война.

Потом Регана повернулась к отцу.

— Сестра сказала хорошо.

Уголок рта Гонерильи дрогнул.

— Но недостаточно.

Теперь дрогнул уже второй.

Регана продолжила:

— Всё, что она назвала, для меня слишком мало. Я не могу поставить рядом с любовью к вам ни здоровье, ни свободу, ни супруга, ни детей, которых ещё не родила. Я отдала бы всё.

Она говорила гораздо проще сестры.

Зато каждое слово падало на пол, как металлический предмет.

— Если понадобится моя жизнь — возьмите.

Шут поднял голову.

Вот этому он поверил.

Регана действительно могла.

Проблема заключалась лишь в том, что столь же охотно она могла предложить и чужую.

— Я не нахожу удовольствия ни в чём, — закончила она, — кроме вашей любви.

Лир был тронут.

Гонерилья — раздражена.

Корделия — потрясена.

Шут — заинтересован.

— Вторая часть королевства твоя, — произнёс Лир.

Регана склонилась.

Теперь две трети Британии имели хозяек.

Корделия посмотрела на карту.

Ей вдруг показалось, что они только что продавали не землю.

Что-то другое.

Гораздо более дорогое.

— А теперь ты, — сказал Лир.

Он улыбнулся младшей дочери.

И в улыбке этой было столько уверенности, что Корделии стало страшно.

Лир любил её больше сестёр.

Все это знали.

Гонерилья.

Регана.

Двор.

Корделия.

Сам Лир.

Именно поэтому он оставил её напоследок.

Лучший выход всегда должен завершать представление.

— Что скажет наша младшая дочь? — спросил он. — Та, чья любовь, надеюсь, окажется достойна самой прекрасной части нашего королевства?

Корделия молчала.

Скинанди не боятся правды.

Но иногда прекрасно понимают, какую цену за неё придётся заплатить.

— Корделия?

Она подняла глаза.

— Мне нечего добавить, государь.

Лир не сразу понял.

— Нечего?

— Да.

В зале стало тихо.

— Твои сёстры только что сказали…

— Я слышала.

— Так скажи ты.

Корделия посмотрела на сестёр.

Потом снова на отца.

— Я люблю вас.

Лир ждал.

— И?

— И всё.

Гонерилья медленно опустила ресницы.

Регана перестала дышать.

Шут прикрыл лицо ладонью.

Не от стыда.

От предчувствия.

— Всё? — переспросил Лир.

— Я ваш ребёнок. Вы мой отец. Я обязана вам жизнью, воспитанием, именем. Я люблю вас так, как дочь должна любить отца.

— Должна?

Это слово ему не понравилось.

— Да.

— И это всё, что ты можешь сказать мне сегодня?

Корделия нахмурилась.

Она действительно пыталась понять, чего от неё хотят.

— А что ещё было бы правдой?

Вот здесь Глазилегюр в Лире получил первый удар.

Не король.

Не отец.

Именно Глазилегюр.

Потому что две старшие дочери только что создали для него прекрасную форму любви.

А любимая младшая взяла и словно сказала: форма ничего не значит.

— Значит, твои сёстры лгут?

Корделия замерла.

— Я этого не сказала.

— Но ты не любишь меня так, как они?

— Я не знаю, как любят они.

Прекрасный ответ.

Если ваша цель — сохранить истину.

Катастрофический — если перед вами оскорблённый король.

Лир шагнул к ней.

— Тогда скажи, как любишь ты.

Корделия почувствовала, что зал исчез.

Остался только отец.

И странный, унизительный торг, в который он почему-то втянул самое дорогое.

— Я выйду замуж, — сказала она. — И если полюблю мужа, часть моей любви будет принадлежать ему. Иначе зачем мне муж? Если я отдам вам всё, как сказали мои сёстры, что останется человеку, с которым я проживу жизнь?

Альбанский снова посмотрел на Гонерилью.

На этот раз уже задумчивее.

Корнуолл — на Регану.

Регана это заметила.

— Довольно! — сказал Лир.

Корделия замолчала.

Он побледнел.

Красивые люди особенно страшны в гневе.

Лир не кричал.

Голос стал тише.

— Ты знала, что сегодняшний день решит твою судьбу?

— Да.

— Знала, что я оставил тебе лучшую часть?

Корделия посмотрела на карту.

— Нет.

— Теперь знаешь.

Он схватил перо.

Шут поднялся.

Но пока ничего не сказал.

— То, что предназначалось тебе, — продолжил Лир, — будет разделено между теми, чья любовь оказалась больше.

Гонерилья не двинулась.

Регана тоже.

Только обе одновременно посмотрели на карту.

Корделия побледнела.

— Отец…

— Государь.

Она вздрогнула.

Шут медленно повернул голову.

Это уже было серьёзно.

— Сегодня ты выбрала правду? — спросил Лир.

— Да.

— Получишь её целиком. Без земли. Без приданого. Без моего покровительства.

Он опустил перо к пергаменту.

Ещё одно движение — и судьба Корделии была бы записана.

Шут посмотрел на перо.

Потом на Лира.

Потом на трёх дочерей короля.

И впервые за утро перестал улыбаться.

Эпизод третий. А тем временем — у Глостера…

В другом крыле замка ничего красивого не происходило.

У графа Глостера вообще красота считалась приятным, но не обязательным свойством вещей.

Главным было, чтобы всё работало.

Его кабинет выглядел соответственно.

Тёмные дубовые панели. Прочные шкафы. Сундук с документами. Три связки ключей на отдельном крючке. Счётные книги на нижней полке, договоры — на верхней, письма — в ларце справа.

Ни одна бумага не лежала просто так.

Даже чернильница стояла внутри маленького кожаного подноса, чтобы случайная капля не испортила стол.

Глостер был Софнуном.

Ему нравился мир, в котором каждому предмету отведено место, каждому человеку — положение, каждой проблеме — порядок действий.

Он считал себя счастливым отцом.

У него было два сына.

Один законный.

Один незаконный.

В голове Глостера эта неприятная подробность давно была аккуратно уложена в соответствующую ячейку и потому более не требовала размышлений.

Эдгарнаследует имя, земли и титул.

Эдмундполучает достойное содержание, образование, положение при дворе и благодарность отцу за великодушие.

Всё правильно.

Глостер был в этом совершенно уверен.

Софнуны особенно уязвимы именно там, где уверены, что система уже выстроена.

У окна стоял Эдмунд.

И думал ровно об этом.

Он был одет гораздо проще старшего брата: чёрный камзол без дорогой вышивки, узкий кожаный пояс, высокие сапоги. Никакой демонстративной роскоши.

Она ему пока не принадлежала.

Эдмунд был Фрейстанди.

А Фрейстанди очень трудно объяснить, почему нечто прекрасное и достижимое должно принадлежать другому просто потому, что тот появился на свет немного раньше и при более удачно оформленных обстоятельствах.

Эдмунд не страдал от своего положения.

Он собирался его изменить.

Это разные вещи.

На столе лежал лист бумаги.

Ещё влажные чернила блестели после подписи.

Эдмунд перечитал.

Улыбнулся.

Сложил.

Развернул.

Снова сложил.

Для любого другого человека письмо выглядело бы достаточно убедительно.

Для Софнуна оно должно было выглядеть безупречно.

Дверь открылась.

Эдмунд мгновенно сунул письмо за пояс.

Вошёл Глостер.

На нём был плотный коричневый камзол, застёгнутый на все крючки до последнего, меховой жилет и цепь с печатью.

Его внешний вид сообщал миру, что в этом доме счета оплачиваются вовремя.

— Ты здесь?

— Да, отец.

— Что прячешь?

Эдмунд чуть замешкался.

Ровно настолько, чтобы замешательство заметили.

Но не настолько, чтобы оно выглядело намеренным.

— Ничего.

Глостер остановился.

Слово «ничего» в тот день вообще оказалось чрезвычайно опасным.

— Покажи.

— Это неважно.

— Тогда почему спрятал?

Эдмунд вздохнул.

— Я предпочёл бы этого не делать.

Глостер протянул руку.

— Эдмунд.

Пауза.

Эдмунд достал письмо.

— Я нашёл его случайно.

— Где?

— Здесь.

— Здесь где?

— Среди бумаг Эдгара.

Глостер взял лист.

Прочёл первую строку.

Лицо его изменилось.

Эдмунд отвернулся к окну.

Очень правильно отвернулся.

Фрейстанди, решивший сыграть спектакль, редко переигрывает.

Он не Рюг.

Ему нужен результат, а не удовольствие от постановки.

— Что это?

— Не знаю.

— Ты читал?

— Несколько строк.

Глостер продолжил читать.

Письмо рассуждало о старости.

О том, что молодые слишком долго ждут своего часа.

О том, что имущество могло бы приносить больше пользы в руках наследника.

И очень осторожно — так, чтобы мысль нельзя было назвать прямым призывом, — о том, как просто иногда помочь природе сделать то, что она всё равно собиралась сделать.

Глостер сел.

— Почерк Эдгара.

— Похож.

— Это его почерк.

Эдмунд молчал.

— Печать тоже.

— Да.

— Он желает моей смерти?

Эдмунд быстро повернулся.

— Отец, я этого не говорил.

Великолепно.

Глостер сам произнёс главное.

Теперь человеку редко требуется помощь, чтобы поверить собственной формулировке.

— Где он?

— Не знаю.

— Ты видел его сегодня?

— Утром.

— Он что-нибудь говорил?

Эдмунд медленно покачал головой.

— Был странным.

— Странным как?

— Я не придал значения.

Глостер встал.

— Говори.

— Спросил… как вы себя чувствуете.

Глостер побледнел.

Эдмунд внутренне отметил успех.

Иногда для разрушения семьи достаточно поставить правильное ударение в совершенно невинной фразе.

— И ещё?

— Спрашивал о завещании.

— О завещании?!

— Отец…

— Зови его.

— Я бы не стал.

— Почему?

Эдмунд посмотрел прямо на него.

— Если письмо настоящее, лучше сначала понять, чего он хочет.

Глостер сжал лист.

— Я знаю, чего он хочет!

Эдмунд опустил глаза.

Всё шло хорошо.

Даже слишком.

***

Эдгар в это время находился во дворе и спорил с конюшим.

Спор касался лошади.

То есть предмета, действительно достойного внимания.

Эдгар был светлым Бьёргунармом.

Высокий, крепкий, широкоплечий, он выглядел так, будто сложные жизненные вопросы предпочитал решать верхом, а совсем сложные — спешившись и засучив рукава.

Он носил тёмно-синий охотничий камзол, поцарапанный на плече веткой, кожаные перчатки и старый ремень, который отец уже трижды требовал заменить.

Эдгар не заменял.

Ремень был хороший.

У Бьёргунармов есть странная привязанность к вещам, которые доказали свою пригодность.

И к людям тоже.

— Она не хромает, — говорил Эдгар.

— Хромает, милорд.

— Не хромает.

— Вы посмотрите на левую заднюю.

— Я смотрю.

— Тогда почему не видите?

Эдгар присел возле ноги лошади.

— Потому что ты показываешь не ту.

Конюший посмотрел.

— А.

— Вот именно.

Из дверей вышел Эдмунд.

— Эдгар.

Тот поднял голову.

— Ты вовремя. Скажи ему, что эта кобыла не хромает.

Эдмунд посмотрел на брата.

На секунду в лице его промелькнуло нечто почти человеческое.

Брат доверял ему совершенно.

Это осложняло задачу.

Но не меняло её.

— Нам надо поговорить.

Эдгар встал.

— Что случилось?

— Отец в ярости.

— На кого?

— На тебя.

Эдгар рассмеялся.

— За что на этот раз?

— Я серьёзно.

— Я тоже. Что я сделал?

Эдмунд посмотрел по сторонам.

— Лучше уйди отсюда.

Эдгар перестал улыбаться.

— Почему?

— Он считает, что ты замышляешь против него.

— Что?

— Не сейчас.

— Нет. Сейчас.

Вот это тоже было очень по-бьёргунармски.

Эдмунд вздохнул.

— Он нашёл письмо.

— Какое письмо?

— Якобы твоё.

— Якобы?

— Эдгар, пожалуйста. Просто уходи.

— Где отец?

— Я сказал: уходи.

Эдгар шагнул к двери.

Эдмунд схватил его за руку.

— Не ходи!

Эдгар посмотрел на руку.

Потом на брата.

— Убери.

Эдмунд убрал.

— Он не станет тебя слушать.

— Это мой отец.

— Именно поэтому.

Эдгар не понял.

Люди вроде Эдмунда всегда были для него самой сложной частью человеческого устройства.

Если брат говорит «отец хочет тебя арестовать», Бьёргунарм слышит не «беги».

Он слышит: отцу плохо, надо идти.

— Я поговорю с ним.

— Ты не понимаешь.

— Тогда объясни.

И пошёл.

Эдмунд смотрел ему вслед.

План внезапно потребовал поправки.

Он ненавидел поправки.

Глостер встретил сына в кабинете.

За спиной отца стояли двое стражников.

Эдгар остановился.

Теперь даже он понял, что ситуация несколько серьёзнее обычной семейной ссоры.

— Отец?

Глостер бросил письмо на стол.

— Это твоё?

Эдгар взял.

Прочитал.

Поднял глаза.

— Нет.

— Почерк твой.

— Похож.

— Печать твоя.

Эдгар посмотрел внимательнее.

— Где вы это взяли?

— Неважно.

— Очень важно.

— Ты спрашивал о моём завещании?

Эдгар помолчал.

— Да.

Глостер отшатнулся.

— Значит…

— Потому что вы обещали земли возле реки и забыли, какие именно.

— Ты спрашивал о моём здоровье?

— Каждый день спрашиваю!

Глостер смотрел на него.

Все факты существовали.

Все стояли на своих местах.

И все вместе создавали чудовищную картину.

Для Софнуна это было практически неоспоримо.

— Отдай меч.

Эдгар не поверил.

— Что?

— Меч.

— Вы думаете, я хочу вас убить?

— Я не знаю, чего ты хочешь.

Это было худшее, что отец мог сказать Эдгару.

Он медленно расстегнул перевязь.

Положил меч на стол.

— Теперь знаете.

Глостер посмотрел на оружие.

— Возьмите, — сказал Эдгар. — Хотите — заприте меня. Но прежде скажите, кто принёс письмо.

В дверях появился Эдмунд.

Эдгар повернулся.

И всё понял.

Не доказательства.

Не план.

Только одно.

— Ты?

Эдмунд остановился.

Глостер перевёл взгляд с одного сына на другого.

— Что «ты»?

Эдгар шагнул к брату.

Стражники двинулись.

— Стоять! — приказал Глостер.

Эдгар остановился.

Но лицо его уже стало другим.

— Ты нашёл письмо?

Эдмунд ответил тихо:

— Да.

— Где?

— В твоих вещах.

— Врёшь.

— Эдгар!

— Он врёт!

— Довольно!

Глостер ударил ладонью по столу.