Эйгология. Альтернативная история. Сборник лёгких рассказов - 2

Чернильница подпрыгнула внутри своего кожаного подноса.

Это было почти землетрясение.

— Взять его.

Стражники подошли к Эдгару.

Эдгар не сопротивлялся.

Пока.

Но по тому, как напряглись его плечи, было понятно: «пока» может оказаться чрезвычайно коротким.

Эдмунд молчал.

Глостер держал письмо.

Двое стражников держали Эдгара.

И в этот момент дверь открылась.

На пороге стоял Шут.

Он посмотрел на письмо.

На стражников.

На Эдгара.

На Эдмунда.

Потом на Глостера.

— О, — сказал он. — И у вас тоже.

— Вон, — сказал Глостер.

— Кому?

— Тебе.

— Тогда плохо.

Шут вошёл и закрыл дверь.

— Я как раз пришёл за вами.

— Зачем?

— Король собирается разрушить семью.

Глостер мрачно усмехнулся.

— Не он один.

Шут снова обвёл глазами комнату.

— Вот поэтому и плохо. Два случая за утро — уже перебор.

Эпизод четвёртый. Задайте другой вопрос

Лир всё ещё стоял в Большом зале.

Перо было у него в руке.

Корделия — перед ним.

Гонерилья и Регана ждали.

Двор тоже.

Шут вернулся быстро.

За ним неожиданно появился Глостер.

— Государь, — сказал Шут.

Лир даже не поднял головы.

— Поздно.

— Тогда я коротко.

— Ты вообще умеешь молчать?

— Нет.

Лир опустил перо.

— Что тебе нужно?

Шут подошёл к столу.

Посмотрел на незаполненную строку, которой предстояло лишить Корделию наследства.

— Ответ.

— На что?

— На другой вопрос.

Лир сжал губы.

— Опять твои вопросы.

— Первый был ваш. Мы видим результат.

В зале все осторожно перестали дышать.

Шут повернулся к Гонерилье.

— Если завтра король перестанет быть королём, вы возьмёте его к себе?

— Разумеется.

— Со свитой?

— Конечно.

— Сто рыцарей.

Пауза.

— Если это будет необходимо.

— Полгода.

Гонерилья посмотрела на отца.

— Следует установить разумный порядок.

Шут кивнул.

— Уже меньше любви.

— Что ты себе позволяешь?

— Считаю.

Он повернулся к Регане.

— У вас?

— Отец всегда найдёт место в моём доме.

— Сто рыцарей?

— Они будут соблюдать правила.

— Если не будут?

— Заставлю.

— Если король не позволит?

Регана прищурилась.

— Тогда решим.

— Как?

— По обстоятельствам.

Шут удовлетворённо кивнул.

— Прекрасно.

Регана шагнула вперёд.

— Ты издеваешься?

— Нет. Именно сейчас впервые слышу правду.

Лир поднял голову. В глазах не было прежней уверенности…

Шут повернулся к Корделии.

— А вы?

— Что я?

— Король стар. Короны нет. Власти нет. Денег меньше, чем привык. Сто рыцарей. Плохое настроение. Привычка командовать вашим домом. Что делаете?

Корделия подумала.

— Приготовлю комнаты.

— Сто?

— Нет. Столько комнат у меня не будет.

В зале кто-то кашлянул.

— Остальных размещу поблизости.

— Они пьют.

— Погреб запру.

— Король будет сердиться.

— Пусть.

Лир вскинулся.

— Вот как?

Корделия посмотрела на него.

— Конечно. На меня. На кого же ещё?

— И что потом?

— Потом усажу за стол и вы поедите.

Шут чуть улыбнулся.

— Почему?

— Потому что когда отец сердит, он забывает поесть.

Лир замер.

Это была мелочь.

Унизительно маленькая.

И потому настоящая.

Гонерилья говорила о жизни.

Регана — о смерти.

Корделия знала, что отец забывает обедать, когда зол.

Шут подошёл к Лиру.

— Теперь другой вопрос, государь.

— Какой?

— Кто из них вас любит?

Лир посмотрел на дочерей.

Впервые за всё утро — не как король.

Гонерилья стояла идеально.

Регана — прямо.

Корделия — бледная, упрямая и совершенно не умеющая спасать себя красивыми словами.

— Это нечестно, — сказал Лир.

Шут улыбнулся.

— Правда редко заботится о манерах.

Лир посмотрел на перо.

И положил его.

Гонерилья первой поняла, что произошло.

— Отец…

Лир поднял ладонь.

— Нет.

— Но вы обещали…

— Вот это уже интересно.

Он медленно повернулся к ней.

— Ты любила меня больше жизни минут десять назад.

Гонерилья молчала.

— А сейчас тебя беспокоит недвижимость.

Шут тихо сказал:

— Любовь вообще быстро дешевеет после оглашения завещания.

— Молчи.

— С удовольствием.

Лир посмотрел на Корделию.

Очень долго.

— Подойди.

Она подошла.

— Ты могла сказать красивее.

— Могла.

— Почему не сказала?

Корделия пожала плечами.

— Потому что это было бы неправдой.

Лир прикрыл глаза.

Глазилегюр в нём страдал.

Отец — уже нет.

— Ты ужасная дочь.

— Знаю.

— Нет. Не знаешь.

Он неожиданно коснулся её щеки.

— Иди сюда.

Корделия обняла его.

Совсем не театрально.

Шут отвернулся.

Иногда даже Форнтам следует знать меру.

— Значит, королевство не делим? — спросила Регана.

Лир поднял голову от плеча младшей дочери.

И стальной стержень вернулся на место.

— Делим.

Сёстры насторожились.

— Но не сегодня.

Шут улыбнулся.

— Очень хорошо.

— Почему?

— Вы впервые решили сначала посмотреть, кому что даёте.

Глостер надеялся уйти тихо.

Не получилось.

— Стойте, — сказал Шут.

Граф обернулся.

— Что ещё?

— Теперь ваш случай.

— У меня нет случая.

— У вас старший сын под стражей.

Лир поднял брови.

— Что?

Глостер помрачнел.

— Семейное дело.

— Сегодня это заразно, — сказал Шут.

Эдгара привели.

Эдмунд пришёл следом.

Шут поставил обоих братьев рядом.

Это выглядело почти неприлично наглядно.

Эдгар — высокий, взъерошенный, с расстёгнутым воротом и яростью, которую он едва удерживал.

Эдмунд — собранный, спокойный, без единой лишней складки на чёрном камзоле.

Бьёргунарм и Фрейстанди.

Один привык идти прямо.

Другой — туда, куда решил попасть.

Разница невелика, пока между человеком и целью нет препятствия.

Потом становится огромной.

— Письмо, — сказал Шут.

Глостер протянул его.

Лир прочитал.

— Скверно.

— Почерк Эдгара, — сказал Глостер.

— Нет, — сказал Эдгар.

— Печать его.

— Украли.

— Он спрашивал о завещании.

— Спрашивал.

— О моём здоровье.

— Да!

Глостер развёл руками.

— Вот!

Шут посмотрел на него.

— Что «вот»?

— Всё сходится.

— У Софнуна?

Глостер нахмурился.

— Причём здесь мой эйг?

— При всём.

Шут поднял письмо.

— Вам дали систему. Почерк. Печать. Вопрос о завещании. Вопрос о здоровье. Четыре аккуратных факта.

Он положил письмо на стол.

— И вы испытали счастье.

— Счастье?!

— Софнунское. Когда всё объясняется.

Глостер побагровел.

— Мой сын хочет моей смерти!

— Возможно.

Шут посмотрел на Эдгара.

— Хотите?

— Нет!

— Очень содержательно.

— А что ещё отвечать?!

— Ничего. Я уже почти закончил.

Он повернулся к Глостеру.

— Вы правда считаете, что этот человекбудет убивать вас письмом?

Глостер посмотрел на сына.

— Что ты имеешь в виду?

— Эдгар — Бьёргунарм.

— Я знаю.

— Нет. Вы знаете слово.

Шут подошёл к Эдгару.

— Представим: вы решили, что отец зажился слишком долго.

— Что?!

— Представили.

— Нет!

— Постарайтесь. Это полезно для образования.

Эдгар сжал челюсть.

— Хорошо.

— Хотите получить наследство. Что будете делать?

— Ничего.

— Плохо представляете.

— Я не собираюсь…

— Представьте!

Эдгар вспыхнул.

— Да пришёл бы к нему!

Шут повернулся к Глостеру.

— Вот.

— Что «вот»?!

— Дверь.

Лир неожиданно рассмеялся.

Шут продолжил:

— Если Бьёргунарм решит вас свергнуть, он не оставит философское письмо о преимуществах раннего наследования. Он войдёт в ваш кабинет.

Эдгар кивнул.

— Да.

— Скорее всего, без стука.

— Скорее всего.

— Скажет: «Отец, так больше нельзя».

— Именно.

— Потом?

Эдгар подумал.

— Будем спорить.

— Громко?

— Скорее всего.

— Стол пострадает?

Эдгар посмотрел на Глостера.

— Если отец начнёт…

— Достаточно.

Шут повернулся к графу.

— Вот ваш сын.

Глостер молчал.

Эдмунд впервые за всё время чуть изменился в лице.

Совсем немного.

Но Шут увидел.

— А письмо, — продолжил он, — написал человек, которому нравится не сила, а результат.

Тишина стала другой.

Эдмунд сказал:

— Это обвинение?

Шут повернулся к нему.

— Пока вопрос.

— Тогда задавайте.

— Вы нашли письмо?

— Да.

— Где?

— В комнате Эдгара.

— В прошлый раз вы сказали отцу «среди его бумаг».

Эдмунд замер.

— Это одно и то же.

— Нет.

Форнты вообще неприятные люди, когда дело доходит до слов.

Для них «почти то же самое» — признание в преступлении против реальности.

— Где именно?

— На столе.

— Открытым?

— Сложенным.

— С печатью?

Эдмунд помолчал.

— Да.

— То есть Эдгар написал письмо о намерении ускорить смерть отца, запечатал своей печатью и оставил на собственном столе.

Лир поднял бровь.

Шут задумчиво посмотрел на Эдгара.

— Он Бьёргунарм, конечно. Но не настолько.

Эдгар фыркнул.

Глостер снова взял письмо.

На этот раз не как доказательство.

Как предмет.

Очень интересный перелом происходит с Софнуном, когда система, которой он доверял, вдруг перестаёт быть системой.

Он начинает проверять.

— Эдмунд, — произнёс Глостер.

— Отец.

— Кто ещё видел это письмо?

— Никто.

— Почему?

— Я нёс его вам.

— Почему не спросил Эдгара?

— Я хотел защитить вас.

— От чего?

Пауза.

Эдмунд впервые не нашёл мгновенного ответа.

Эдгар шагнул к нему.

— Брат.

Одно слово.

И в нём было столько боли, что даже Лир перестал улыбаться.

— Зачем?

Эдмунд посмотрел на него.

Вот здесь можно было ещё лгать.

Фрейстанди умеют долго идти к цели.

Но бывают секунды, когда ложь начинает мешать движению.

Эдмунд ненавидел то, что мешает.

— Потому что всё достанется тебе.

Глостер побледнел.

— Что?

Эдмунд повернулся к нему.

Теперь говорил уже без игры.

— Земля. Дом. Имя. Титул. Место рядом с вами. Всё.

— Ты мой сын.

— Когда удобно.

— Эдмунд!

— Я ваш сын без наследства. Ваш сын без имени. Ваш сын, которому с детства объясняют, насколько он любим, прежде чем напомнить, почему ничего не получит.

Глостер отступил.

Эдгар смотрел на брата совершенно ошеломлённо.

— Ты мог сказать мне.

Эдмунд рассмеялся.

— Что?

— Что тебе больно.

— Больно?

Фрейстанди почти оскорбился.

— Я не просил жалости.

— А я не предлагал.

Эдгар подошёл ближе.

— Ты мог сказать: мне нужна земля.

— И ты бы дал?

Эдгар подумал.

— Да.

Теперь замолчал Эдмунд.

Шут посмотрел на Лира.

Лир — на Глостера.

Глостер сел.

— Ты бы отдал ему часть наследства?

Эдгар пожал плечами.

— Он мой брат.

Для Эдгара разговор, видимо, был закончен.

Для всех остальных только начинался.

Шут тихо вздохнул:

— Один отец чуть не потерял хорошую дочь, потому что она плохо сказала.

Он посмотрел на Глостера.

— Другой чуть не потерял хорошего сына, потому что слишком хорошо написано.

Лир медленно сел рядом с картой.

Глостер — рядом с письмом.

Два отца.

Два доказательства.

Красивые слова.

Убедительная бумага.

И оба едва не поверили форме больше, чем людям, которых знали всю жизнь.

Лир посмотрел на Шута.

— И что теперь?

— Теперь?

Шут надел колпак.

Бубенцы тихо звякнули.

— Теперь, государь, можете принимать решения.

— Почему теперь?

— Потому что наконец перестали быть в них уверены.

Лир долго смотрел на него.

— Ты ужасно раздражающий человек.

— Форнт.

— Это не оправдание.

— Зато объяснение.

Корделия улыбнулась.

Эдгар засмеялся.

Даже Глостер вдруг коротко фыркнул.

Эдмунд не смеялся.

Гонерилья тоже.

Регана тем более.

И вот это было важно.

Потому что трагедия в тот день не состоялась.

Но люди, способные её устроить, никуда не исчезли.

Они просто впервые обнаружили неприятную вещь:

их начали видеть.