Переписанные судьбы

— То есть я вижу не человека, а момент? — спросил Денис.

— И человека, и момент. Но главное — узел между ними.

— А тёмные линии?

— Самые опасные.

— В смысле — смерть?

— Не всегда. Иногда хуже.

Денис нахмурился.

— Что может быть хуже смерти?

Михаил Андреевич не ответил сразу.

— Утрата себя, — сказал он наконец. — Момент, после которого человек остаётся жить, но становится другим — сломанным, ожесточённым, способным причинить беду многим. Некоторые тёмные линии ведут к убийству, предательству, одержимости, безумию. Они не про конец тела. Они про излом воли.

Денис вспомнил мужчину у аптеки и невольно сжал пальцы.

— Значит, я могу видеть не только тех, кто умрёт, но и тех, кто… сломается?

— Да.

— И должен вмешиваться?

Михаил Андреевич приподнял бровь.

— Вот это уже второй опасный вопрос. Слово «должен» в нашем деле почти всегда ведёт к катастрофе.

Дядя Сергей негромко усмехнулся.

— Наконец-то хоть в чём-то мы с вами совпали.

Михаил Андреевич кивнул, не глядя на него.

— Второе. Остановка времени — не совсем остановка. Это сужение потока. Мир не замирает для всех; просто твой разум на короткое мгновение выводится в слой, где узел можно увидеть яснее, чем в обычном движении. Это крайне энергозатратно и потому случается только у настоящей грани.

— То есть я не колдую? — мрачно спросил Денис.

— Если тебе так проще, нет. Но и называть это просто изменённым восприятием тоже будет слишком бедно. Это рабочее окно. Краткое право на выбор.

— Право без права, — пробормотал Денис.

— Именно.

— А Аня?

Михаил Андреевич чуть изменился в лице. Не сильно, но Денис заметил.

— Девушка со снами, — сказал он. — Да. Я ждал, когда она проявится.

— Ждали? — резко переспросил Денис. — То есть вы и про неё знали?

— Не конкретно про неё. Но возле некоторых Переписателей возникают резонансные свидетели. Люди, случайно или неслучайно оказавшиеся рядом в момент первого сильного вмешательства. Иногда они начинают видеть фрагменты через сны, предчувствия или отражённые узлы.

— И что это значит?

— Что ты не совсем один в своём поле влияния.

— «Поле влияния»? Вы серьёзно?

— Не придирайся к словам. Я пытаюсь объяснить сложное без лишней мистики.

— Пока получается очень тревожно, — вставил дядя Сергей.

— Тревожно и должно быть, — спокойно ответил Михаил Андреевич. — Спокойный человек с таким даром опаснее напуганного.

Некоторое время в комнате слышно было только лёгкое потрескивание дров в камине.

Денис смотрел на Михаила Андреевича и пытался понять, кто перед ним на самом деле: спаситель, манипулятор, учитель или человек, который просто слишком долго прожил рядом с чужими судьбами и сам уже не до конца принадлежит обычной жизни.

— Хорошо, — сказал Денис. — Допустим, линии — это узлы. Допустим, я могу видеть опасные точки. Но вы написали: “Каждое спасение требует меры”. Что это значит на практике?

Вот тут взгляд Михаила Андреевича стал жёстче.

— Это значит главное правило. Никогда не вмешивайся дальше узла, который тебе открыт.

— Не понял.

— Объясню проще. Если ты видишь, что у ребёнка на рынке сейчас будет травма из-за тележки — ты можешь отдёрнуть ребёнка. Но не имеешь права потом идти к грузчику, ломать ему смену, увольнять начальника и заставлять мать переехать в другой район только потому, что тебе кажется, будто так надёжнее.

— Я и не собирался.

— Пока нет. Но почти все собираются позже.

Дядя Сергей бросил на Дениса многозначительный взгляд.

— Значит, — продолжил Михаил Андреевич, — первое правило Переписателя:

вмешивайся минимально.

— А если минимально не помогает?

— Тогда следующий вопрос: ты точно видишь узел, а не боишься его последствий?

Денис промолчал.

— Второе правило, — сказал Михаил Андреевич. —

не исправляй человека через судьбу.

— Что это значит?

— Это значит: если ты видишь, что кто-то может стать чудовищем после определённого события, ты не получаешь права перекраивать всю его жизнь заранее, чтобы сделать его “лучше”. Мы не воспитатели человечества. Мы не редакторы характеров. Мы работаем только с порогами, а не с правом создавать удобных людей.

Эти слова прозвучали как отголосок истории Артёма, и Денис это понял сразу.

— Он нарушил это правило, да?

— Да, — спокойно сказал Михаил Андреевич.

— Вы его знали.

Это был не вопрос.

Михаил Андреевич сделал паузу.

— Знал.

Дядя Сергей медленно выпрямился на стуле.

— Так я и думал.

— Тогда почему сразу не сказали? — резко спросил Денис.

— Потому что чужая история для новичка обычно звучит как легенда: “я таким не буду”. Пока человек не упрётся в собственные искушения, она не работает.

— А моя работает на вас? — прищурился Денис. — Вы всё это время проверяли, к чему я склоняюсь?

Михаил Андреевич посмотрел на него очень прямо.

— Да.

— И какой вывод?

— Ты опасен не жаждой власти.

— Спасибо, утешили.

— Дослушай. Ты опасен виной. А это сложнее.

Слова легли точно в старую рану.

— Почему сложнее?

— Потому что человек, жаждущий власти, рано или поздно показывает зубы, и его можно остановить. А человек, который хочет искупить прошлое, почти всегда выглядит благородно — даже когда начинает ломать мир. Он ведь “спасает”. “Исправляет”. “Не хочет снова опоздать”.

Денис сжал челюсти.

Дядя Сергей ничего не сказал, но его молчание было согласием.

— И что, по-вашему, мне делать? — тихо спросил Денис. — Вообще отказаться?

— Нет, — ответил Михаил Андреевич. — Для тебя отказ уже невозможен.

— Почему?

— Потому что ты уже услышал линии. Кто однажды по-настоящему их услышал, тот не сможет жить так, будто ничего нет.

— Тогда это проклятие, а не дар.

— Почти все Переписатели говорят это в первой трети пути.

— А во второй?

— Во второй они начинают понимать, что это инструмент.

— А в третьей?

Михаил Андреевич посмотрел в огонь.

— До третьей доходят не все.

Денис откинулся на спинку стула и долго молчал.

Слова Михаила Андреевича не успокаивали. Но при этом странным образом упорядочивали страх. Как будто вместо бесформенного ужаса перед ним начали выкладывать карту — не безопасную, но хотя бы различимую.

— Вы сказали, что для меня отказ невозможен, — произнёс он наконец. — Значит, вы считаете, что я должен учиться?

— Да.

— У вас?

— Пока — да.

— Почему у вас?

На этот раз Михаил Андреевич позволил себе лёгкую усталую улыбку.

— Потому что кто-то же должен объяснить тебе третье правило раньше, чем ты полезешь куда не следует.

— И какое оно?

— Никогда не работай с судьбой в одиночку, если узел касается твоей собственной боли.

Денис замер.

— Моей боли?

— Да. Вины, утраты, жажды вернуть, страха повторить. Если узел цепляет твою старую рану, ты перестаёшь видеть ясно. Начинаешь не переписывать узел, а бороться со своим прошлым через чужую жизнь.

В комнате стало очень тихо.

Потому что это было уже не просто правило.

Это был диагноз.

— Поэтому вы появились именно сейчас, — медленно сказал Денис.

— Именно. Ты уже подошёл к краю. Ещё немного — и начал бы подменять помощь искуплением.

Денис отвёл взгляд. Он хотел возразить. Но внутри уже знал, что возражение будет ложью.

— А если узел всё равно требует действия? — спросил он. — Что делать, если он цепляет мою боль, но рядом больше никого нет?

— Тогда первое — признаёшь себе, что ты необъективен. Второе — вмешиваешься только в самый малый доступный элемент. Третье — принимаешь, что после этого последствия могут быть не такими, как тебе хочется.

— То есть всегда быть готовым ошибиться?

— Нет. Быть готовым отвечать, даже если ошибся не со зла.

Дядя Сергей медленно кивнул.

— Вот это уже звучит по-настоящему.

Михаил Андреевич впервые посмотрел на него теплее.

— Вы полезны, Сергей Викторович.

— Не надо делать вид, будто это комплимент.

— И не делаю.

Потом Михаил Андреевич встал и подошёл к высокому шкафу у стены. Оттуда он достал тонкую тёмную папку и положил её на стол перед Денисом.

— Что это? — спросил тот.

— Записи. Старые случаи. Не все. Только те, которые стоит читать в начале.

Денис не сразу открыл папку. На обложке не было имени, только тот самый знак пересечённых линий.

— Здесь описаны ошибки? — спросил он.

— Ошибки, удачные вмешательства и несколько узлов, где правильного решения вообще не было.

— Такое бывает часто?

— Чаще, чем хотелось бы.

Денис открыл папку. На первом листе был аккуратный почерк, дата, краткое описание:

“Пожар в жилом доме. Выбор между задержкой одного человека на лестнице и возможностью опоздать к ребёнку на шестом этаже. Итог: спасены двое, погиб третий. Последствия для Переписателя — длительная утрата рабочего восприятия.”

Он быстро закрыл папку.

— Вы это специально? — глухо спросил он.

— Да.

— Чтобы напугать?

— Чтобы ты не пришёл к следующему узлу с иллюзией, будто можно выйти чистым.

Денис посмотрел на него тяжело.

— Очень человечно.

— А мы и не про комфорт говорим.

Он сел обратно в кресло.

— Теперь последнее на сегодня. Тебя наверняка мучает вопрос, как именно “правильно” работать с судьбами людей.

— Именно так.

— Ответ тебе не понравится. Правильно — это не значит безошибочно. Правильно — это когда ты соблюдаешь четыре вещи:

не лезешь дальше открытого узла,

не подменяешь спасение контролем,

не лечишь чужими судьбами своё прошлое,

и всегда оставляешь человеку пространство быть собой после твоего вмешательства.

— Это слишком общо, — сказал Денис.

— Потому что точных формул не существует.

— Удобно.

— Нет. Ужасно неудобно. Но правда редко заботится об удобстве.

— Тогда как вы понимаете, что сделали достаточно?

Михаил Андреевич взглянул на него внимательно.

— Когда после вмешательства мне не хочется продолжить.

Эта фраза поразила Дениса больше всего.

— Что?

— Если после спасения ты чувствуешь непреодолимое желание пойти дальше, подправить ещё, закрепить, обезопасить, дожать реальность — значит, ты уже пересёк опасную грань. Настоящая мера почти всегда сопровождается неудовлетворённостью. Потому что ты оставляешь миру свободу быть непредсказуемым.

Денис медленно опустил глаза.

Он вспомнил рынок. Девочку у остановки. Укол раздражения, когда спас не он. Желание ждать следующего случая.

И впервые по-настоящему понял, насколько близко уже подошёл к тому, о чём его предупреждали.

Когда разговор, казалось, начал стихать, Михаил Андреевич вдруг посмотрел на Дениса иначе — не как на ученика, а как на человека, у которого сейчас спросят самое главное.

— Скажи мне честно, — произнёс он. — Почему ты хочешь учиться?

Денис чуть нахмурился.

— Уже говорил. Потому что не понимаю, что со мной происходит.

— Нет. Это причина. Я спрашиваю — зачем.

Денис хотел ответить быстро, но слова застряли.

Чтобы спасать?

Чтобы не допустить новых смертей?

Чтобы исправить?

Чтобы больше не быть тем, кем был?

Все ответы были правдивы и одновременно неполны.

Наконец он сказал:

— Потому что если я однажды снова увижу грань и отвернусь, я уже не смогу жить с собой.

Михаил Андреевич кивнул очень медленно.

— Хороший ответ. И опасный.

— Почему у вас всё опасное?

— Потому что в тебе много правильного топлива, Денис. Но правильное топливо тоже взрывается, если огонь не под контролем.

Дядя Сергей тяжело поднялся со стула.

— Ладно. Допустим, вы объяснили ему азы. Что дальше?

Михаил Андреевич посмотрел на часы на стене.

— Дальше? Дальше судьба, как обычно, не даст времени на долгую теорию.

— В каком смысле? — спросил Денис.

Михаил Андреевич не ответил сразу.

Вместо этого его взгляд чуть сместился, словно он прислушивался к чему-то за пределами комнаты.

И в тот же миг Денис почувствовал это тоже.

Сначала слабо.

Потом сильнее.

Несколько линий.

Сразу.

Одна — тонкая, рвущаяся.

Вторая — тёмная, тяжёлая.

Третья — быстрая, дрожащая, как натянутая проволока перед ударом.

Он резко встал.

— Вы тоже это чувствуете? — спросил он.

— Да, — ответил Михаил Андреевич спокойно, но лицо его стало собранным. — Первый настоящий узел после разговора. Как обычно.

— Где?

— Недалеко. Три улицы отсюда. Перекрёсток у старого моста.

Дядя Сергей уже смотрел на них обоих с той смесью злости и тревоги, которая у него означала: “я знал, что всё пойдёт именно так”.

— Только не говорите, что сейчас будет практическое занятие, — мрачно сказал он.

— Не занятие, — ответил Михаил Андреевич. — Проверка.

Денис почувствовал, как внутри всё стягивается в тугой узел.

— Чего именно?

Михаил Андреевич взял со стола тонкие кожаные перчатки, надел их неторопливо и только потом посмотрел на Дениса.

— Того, услышал ли ты хоть что-то из сказанного.

Он шагнул к двери.

— Пойдём. И запомни с первой секунды: твоя задача — не спасти всех.

Твоя задача — увидеть, где заканчивается помощь и начинается самовольное переписывание.

Эти слова прозвучали как удар колокола.

Денис подхватил папку машинально, потом оставил её на столе и пошёл следом.

Дядя Сергей выругался себе под нос и двинулся за ними.

Когда они вышли из дома, вечерний воздух показался Денису острым, как стекло. Внутри уже вибрировали линии, где-то впереди, за поворотом, за тёмными деревьями, за старым мостом.

Первый урок закончился.

Начиналось испытание.

И в этот раз рядом с ним был человек, который знал правила.

Оставалось понять, хватит ли Денису сил им последовать.

ГЛАВА 6. Первый серьёзный выбор

Они шли быстро.

Михаил Андреевич впереди — ровно, без суеты, но с такой собранностью, что становилось ясно: каждая секунда уже на счету. Денис — рядом, чувствуя, как внутри натягиваются линии, будто кто-то тянет его за рёбра невидимыми нитями. Дядя Сергей — чуть сзади, хмурый, злой и молчаливый, как человек, который уже заранее ненавидит всё, что сейчас произойдёт.

Вечер был сырой. Над городом висел туман, фонари расплывались в нём мутными кругами света. Машины на дальних улицах гудели приглушённо. От старого моста тянуло водой, холодным железом и чем-то тревожным, почти электрическим.

— Что там? — наконец спросил Денис, не выдержав.

Михаил Андреевич не замедлил шага.

— Тройной узел.

— Это ещё что значит?

— Значит, одна судьба уже висит на грани, вторая может сломаться от последствий, а третья станет источником новой беды, если ты вмешаешься неправильно.

— Прекрасно, — мрачно бросил дядя Сергей. — Просто идеальное начало обучения.

— В нашем деле идеальных начал не бывает, — спокойно ответил Михаил Андреевич.

Денис почувствовал, как одна из линий внутри него дрогнула особенно резко.

— Кто-то умрёт? — спросил он.

— Если ничего не делать — вероятно, да.

— А если делать?

Михаил Андреевич впервые за весь путь посмотрел на него прямо.

— Тогда, возможно, пожалеют, что не умерли сразу.

Денис похолодел.

— Вы сейчас специально это сказали?

— Нет. Я просто не собираюсь лгать тебе, чтобы ты шёл на первый серьёзный выбор с красивыми иллюзиями.

Дядя Сергей тихо выдохнул через нос.

— Чем дальше, тем приятнее компания.

Они свернули к старому мосту.

И Денис увидел узел раньше, чем они вышли на сам перекрёсток.

Мир будто сам раскрылся перед ним.

Тонкая серебристая линия — пульсирующая, едва живая — уходила к тротуару слева.

Тёмная, тяжёлая, почти чёрная — тянулась дугой через проезжую часть, к машине, стоящей у светофора.

А третья — быстрая, резкая, дрожащая красноватым светом — рвалась вперёд, к самому краю моста, где над перилами мелькала фигура человека.

— Вон там, — выдохнул Денис.

— Уже видишь? Хорошо, — коротко сказал Михаил Андреевич. — Но не спеши.

Они остановились в тени старого тополя, откуда открывался вид на перекрёсток.

Картина была на первый взгляд обычной.

На тротуаре у моста стоял парень лет двадцати двух или двадцати трёх. Худой, в тёмной толстовке, с рюкзаком за спиной. Он держался за перила обеими руками и смотрел вниз, в тёмную воду. Не пьяный. Не растерянный. Слишком неподвижный.

Чуть дальше, в машине у светофора, за рулём сидел мужчина лет сорока. Лицо уставшее, руки сжаты на руле слишком сильно. На пассажирском сиденье — маленькая девочка в розовой шапке, уткнувшаяся в планшет.

А по тротуару справа к мосту бежал курьер на электросамокате, явно нарушая всё, что можно. Быстро, слишком быстро, подрезая пешеходов и не глядя по сторонам.

— И где тут выбор? — спросил Денис.

— Везде, — ответил Михаил Андреевич. — Смотри внимательнее.

Денис всмотрелся.

И тогда узел развернулся.

Парень у перил — на грани прыжка.

Мужчина в машине — на грани срыва, тёмная линия не про смерть, а про ярость.

Курьер — точка удара, механический спусковой крючок события.

В голове вспыхнули образы.

Самокат врезается в бок машины на повороте.

Мужчина резко выскакивает наружу.

Крик.

Девочка пугается.

Парень у перил оборачивается на шум.

Решение ломается.

Кто-то падает.

Кто-то бьёт.

Кто-то позже уже не сможет остановиться.

Денис стиснул виски.

— Я не понимаю. Слишком быстро.

— Не всё сразу, — спокойно сказал Михаил Андреевич. — Выбирай главный узел.

— Главный — парень, — сразу сказал Денис. — Он сейчас прыгнет.

— Возможно.

— Что значит “возможно”? Я вижу его линию!

— А я вижу твою спешку, — отрезал Михаил Андреевич. — Ещё раз. Главный узел — не всегда самый яркий.

Денис зло посмотрел на него.

— Да вы издеваетесь?

— Нет. Обучаю. Если кинешься к самому заметному, можешь пропустить то, что сделает беду необратимой.

Дядя Сергей тихо сказал:

— Денис, дыши. Иначе сейчас наломаешь.

Но Денис уже почти не слышал их. Внутри всё кричало: слишком долго, слишком долго, ты опять опоздаешь.

Парень у перил чуть подался вперёд.

— Чёрт! — Денис рванулся с места.

— Стой! — резко бросил Михаил Андреевич.

Но он уже бежал.

Он пересёк тротуар в несколько прыжков.

— Эй! — крикнул Денис. — Не надо!

Парень у перил вздрогнул и резко обернулся.

Лицо было белое, осунувшееся, глаза красные, но не пустые — наоборот, слишком живые, слишком загнанные.

— Не подходи! — выкрикнул он. — Не подходи ко мне!

Денис замедлился, поднимая ладони.

— Ладно. Не подхожу. Просто… не делай этого.

Парень нервно усмехнулся.

— И ты кто? Ангел на полставки?

— Нет.

— Тогда отстань.

Линия над ним дрожала, как струна перед разрывом.

— Послушай, — сказал Денис тише. — Что бы ни случилось, это можно пережить.

— Ты меня не знаешь.

— Не знаю. Но знаю этот взгляд.

Парень на секунду замер.

— Что?

Денис сделал ещё полшага, осторожно.

— Когда тебе кажется, что дальше только пустота. Что уже поздно. Что ты всех подвёл. Я знаю.

В глазах парня мелькнуло что-то живое. Недоверие. Боль. Злость на то, что кто-то вообще говорит с ним в этот момент.

— Замолчи, — сипло сказал он. — Не надо этого дешёвого дерьма.

Сзади Денис слышал приближающийся гул самоката. Слева — мотор машины, которая вот-вот должна была тронуться на зелёный. Мир сжимался.

— Как тебя зовут? — быстро спросил Денис.

— Какая тебе разница?

— Большая.

Парень сглотнул.

— Илья.

— Илья, посмотри на меня.

Тот не хотел, но посмотрел.

— Один шаг назад, — сказал Денис. — Только один. Не ради меня. Ради того, чтобы у тебя осталась ещё одна минута перед решением.

Илья судорожно выдохнул.

И сделал шаг назад.

В ту же секунду самокат вылетел на поворот слишком резко, скользнул по мокрому асфальту и ударился в бок машины у светофора.

Раздался глухой удар.

Крик девочки.

Сигнал клаксона.

Мужчина за рулём выскочил наружу так быстро, будто только и ждал повода взорваться.

— Ты совсем охренел?! — заорал он на курьера.

Курьер, молодой парень в яркой куртке, поднялся, матерясь и держась за плечо.

— Сам смотри куда едешь!

— У меня ребёнок в машине!

— И что, теперь давить всех можно?!

Тёмная линия над мужчиной вспыхнула так ярко, что Денис резко обернулся.

— Нет… — прошептал он.

— Что? — спросил Илья.

Но Денис уже видел дальше.

Удар в лицо.

Падение курьера.

Головой о бордюр.

Кровь.

Девочка видит всё из машины.

А потом, позже, мужчина окончательно ломается, потому что убил человека у неё на глазах.

— Стой здесь! — бросил Денис Илье и рванул обратно.

— Эй! Ты куда?!

Денис не ответил.

Он подбежал в тот момент, когда мужчина уже замахнулся.

— Не трогай его! — крикнул Денис.

Мужчина обернулся.

Лицо перекошено яростью, но под яростью — паника. Та самая паника человека, который давно держался на последней нитке.

— Пошёл вон! — рявкнул он.

Курьер попытался встать и тоже зло толкнул мужчину в грудь.

Плохое движение.

Очень плохое.

— Не надо! — Денис прыгнул между ними как раз в секунду, когда мужчина ударил.

Удар пришёлся Денису в скулу.

Мир вспыхнул белым.

Он качнулся, но устоял.

— Ты… — выдохнул мужчина, ошарашенный, будто сам не ожидал, что ударит не того.

— В машину! — резко сказал Денис, зажимая щёку. — Немедленно в машину, пока ты не сделал хуже!

— Ты кто такой вообще?!

— Тот, кто сейчас пытается спасти твою жизнь не меньше, чем его!

Курьер уже снова лез вперёд.

— Да пусть этот псих…

Денис развернулся к нему.

— Молчи и отойди!

Наверное, в его голосе было что-то такое, что даже тот на секунду застыл.

Из машины плакала девочка.

Мужчина слышал этот плач и ломался ещё сильнее.

— Папа! — закричала она. — Папа, поехали!

Слово ударило точнее любого довода.

Мужчина дрогнул.

Линия над ним всё ещё была тёмной, но уже не рвалась.

— Сядь в машину, — сказал Денис тише. — Сейчас. Просто сядь и уезжай.

Несколько секунд тот смотрел на него с яростью, стыдом и внутренним хаосом.

Потом резко выдохнул, развернулся и сел обратно за руль.

Машина рванула с места на жёлтый сигнал и исчезла за поворотом.

Курьер сплюнул в сторону.

— Идиоты…

— Живой? — резко спросил Денис.

— Плечо ушиб. Остальное цело.

— Тогда уходи отсюда, пока не вернулся.

— Да пожалуйста, — огрызнулся тот, подхватывая самокат.

Через несколько секунд всё почти стихло.

Почти.

Потому что Денис уже чувствовал: узел не распутался.

Он только сдвинулся.

— Ты вмешался грубо, — раздался за спиной голос Михаила Андреевича.

Денис обернулся тяжело, злой, с выбитым дыханием.

— Зато никто не умер.

— Пока.

Это слово прозвучало ледянее тумана.

— Что значит “пока”? — резко спросил Денис.

Михаил Андреевич перевёл взгляд на мост.

Туда, где остался Илья.

И Денис всё понял раньше, чем повернулся.

Парень исчез.

— Нет…

Он снова рванул к перилам.

Илья стоял уже с другой стороны ограждения, вцепившись в металл побелевшими пальцами. Он не прыгнул только потому, что смотрел вниз и как будто не мог решиться на последний рывок.

— Илья! — крикнул Денис, подбегая. — Нет!

Тот обернулся. В глазах — не гнев. Хуже. Пустое потрясение.

— Ты ушёл, — сказал он тихо.

Эти два слова ударили сильнее пощёчины.

— Там была драка, ребёнок…

— Ты ушёл.

— Я вернулся!

— Потому что я ещё не умер?

Денис замер в двух шагах от перил.

Потому что ответить было нечего.

Илья горько усмехнулся.

— Понял. Я был первым, пока был удобным. А потом нашлось что-то срочнее.

— Это не так.

— А как?

Денис тяжело дышал. Линия вокруг Ильи дрожала безумно, тоньше волоса.

— Послушай меня. Да, я отошёл. Потому что там тоже могло случиться непоправимое. Но я здесь. Сейчас я здесь.

— А потом снова уйдёшь, если где-то ещё кто-то начнёт падать?