Лето 93-го

— Неглубоко сидит, — сказал он. — Повезло тебе. Если бы чуть ниже — лёгкое. Чуть левее — артерия. А так — мышца. Мясо.

— Мясо, — повторил я.

— Достану.

— А чем?

Он огляделся. Потом увидел мой рюкзак — его, видимо, кто-то бросил в коридоре, пустой. Подошёл. Пошарил внутри. Вытащил плоскогубцы.

Мои плоскогубцы. Из подвала дома у оврага.

— Это сойдёт, — сказал Хардинг.

Он полил плоскогубцы из бутылки. Запахло спиртом. Полил мне на плечо.

Заорал я.

— Тихо, тихо, — сказал Хардинг. — Это ещё цветочки. Таблетки есть?

— В кармане, — прохрипел я. — В джинсах. Обезболивающее.

Он нашёл. Выдавил две. Сунул мне в рот. Дал запить из стакана.

— Подождём пять минут, — сказал он. — Хотя толку от них…

Мы ждали пять минут. Смотрел в потолок. Хардинг смотрел в окно.

— Я Том, — сказал он.

— Я… — я назвал своё имя. Оно прозвучало странно. Я его давно не произносил вслух. — Я страховщик.

— Страховщик, — повторил Хардинг. — Тогда держись за спинку кровати.

Это было хуже всего, что случалось со мной за эти пять дней.

Хуже кровати в коме. Хуже Дуэйна. Хуже бегуна.

Плоскогубцы вошли в рану. Почувствовал каждый миллиметр — холодный металл, внутри, в мясе, глубже, глубже. Хардинг что-то нащупывал. Поворачивал. Выл я, вцепившись правой рукой в спинку кровати так, что хрустнули пальцы.

— Есть, — сказал Хардинг. — Держу.

Он потянул.

Мир стал белым.

Потом — чёрным.

Потом я лежал на мокрой от пота подушке, и Хардинг показывал мне маленький, сплющенный, тёмный кусочек металла на ладони.

— Вот она, — сказал он. — Тридцать восьмой, кстати. Пистолетная.

— Тридцать восьмой… — повторил я.

Мой калибр. Из моего револьвера. Который стрелял с крыльца.

Кёртис.

Хардинг, кажется, понял то же самое. Посмотрел на пулю. Посмотрел на дверь. Ничего не сказал. Сунул пулю мне в правую руку и сжал мои пальцы вокруг неё.

— На память, — сказал он.

Дробину из предплечья он достал, быстро, почти не больно — после пули это было как укус комара. Плечо промыл, заткнул чем-то, туго замотал бинтом. Руку тоже.

— Всё, — сказал он. — Лежи.

За стеной, в соседней комнате, кто-то стонал. Тихо, монотонно, на одной ноте. Как скулит собака.

— Кто там? — спросил я.

Хардинг помолчал.

— Не спрашивай, — сказал он.

Он вышел. Дверь осталась приоткрытой.

Лежал и смотрел в щель.

В щели был виден кусок коридора и дверь в соседнюю комнату. Она тоже была приоткрыта. Внутри на полу у стены сидел человек. В клетчатой рубашке. Тот самый, которого обыскивали утром во дворе.

Он сидел, прислонившись спиной к стене, и смотрел в пол. Правая рука лежала у него на коленях.

Левой руки не было.

Вместо неё — култышка чуть выше запястья, замотанная бурым, грязным бинтом.

Он раскачивался взад-вперёд и стонал. Тихо. На одной ноте.

Смотрел на него и не мог отвести глаз.

Пока я лежал в двухстах метрах в траве и думал «процедура», ему отрубили руку.

Мэтт. С топором.

Меня затрясло от холода, который пошёл изнутри, из живота, по рукам, по ногам.

Хардинг вернулся под вечер. Солнце било в окно рыжим.

В руках у него был мой рюкзак. Он поставил его на пол у кровати.

— Твоё, — сказал он. — Что осталось.

Приподнялся я на локте. Заглянул.

Плоскогубцы — вытертые, со следами спирта. Тетрадь «Уход». Термос — пустой. Оружия и еды не было.

— Оружие и еду не отдадут, — сказал Хардинг. — Не проси.

Он поставил рядом бутылку воды. Пластиковую, литровую, полную.

— Это от меня.

Потом сел на стул у кровати. Посмотрел на свои руки — большие, в коричневых пятнах.

— Уходи сегодня, — сказал он. — Пока светло. Пока сержант не передумал.

— А он может передумать?

— Он может решить, что ты слишком много видел.

Посмотрел я на приоткрытую дверь, на соседнюю комнату.

— Что тут происходит, Том?

Хардинг долго молчал.

— Тридцать два года я носил эту форму, — сказал он наконец. — Тридцать два. Штрафы за превышение. Пьяные драки в баре по субботам. Кошки на дереве. Один раз — ограбление заправки, и то парень сам сдался. Я думал, хуже не бывает. Скука.

Он посмотрел в окно.

— А потом пришло это. И оказалось, что форма — это просто рубашка. А жетон — железка. И если тебя некому проверить, если над тобой никого — ты становишься тем, кем был всегда. Просто раньше это никто не видел.

— А вы? — спросил я. — Вы кем стали?

Хардинг усмехнулся. Невесело.

— Иди на восток, — сказал он. — Обратно, откуда пришёл. Полем, вдоль кустов. И сюда больше не возвращайся.

Шёл я через двор, держа рюкзак на правом плече. Левая рука висела на перевязи — Хардинг соорудил её из куска простыни.

Кёртис сидел на крыльце. На коленях у него лежал мой револьвер. Он чистил его — неторопливо, тряпочкой, как чистят любимую вещь.

Он поднял на меня глаза.

Ничего не сказал.

Промолчал и я.

У амбара на цепи лежал Барни. Когда я проходил мимо, он поднял голову и посмотрел на меня. Тихо заскулил. Хвост пару раз стукнул по земле.

Остановился.

Пёс Барни тоже с нами.

Этот, в клетчатой рубашке, на полу в соседней комнате, — это Джо?

— Прости, Барни, — сказал я тихо.

Олсен у ворот открыла их на ширину человека. Смотрела она в сторону, в поле, где лежали тела.

Протиснулся.

Ворота закрылись за спиной. Лязгнула цепь.

Шёл я на восток.

Полем, у кромки кустов, как сказал Хардинг. Шёл медленно, с привалом через каждые двадцать шагов. Плечо горело. Рука под перевязью пульсировала. Перед глазами иногда темнело, и тогда я садился прямо на землю и ждал.

Вчера я проходил восемьдесят шагов. Сегодня — двадцать.

Солнце садилось у меня за спиной, и тень от меня тянулась вперёд, длинная, тонкая, однорукая.

Где-то на полпути к дому у оврага я сел на край борозды и понял, что встать уже не смогу. Не сейчас.

Сидел. Открыл бутылку Хардинга — одной рукой, зажав её между коленями. Попил.

Разжал кулак.

На ладони лежала пуля. Маленькая, сплющенная, тёмная. Смотрел на неё долго.

«Ну что, — сказал Дон, — и кто тебе теперь за это заплатит?»

Подумал.

Раньше на такие вопросы у меня всегда был ответ. Страховая. Суд. Государство. Кто-нибудь да заплатит.

— Никто, Дон, — сказал я. Голос был хриплый, чужой. — Платить больше некому.

Сжал пулю в кулаке. Положил кулак на колено.

Небо над полем стало сиреневым. Где-то в овраге запела птица. Та же, что вчера.

Сидел на краю борозды и не знал, куда идти.