Границы памяти. Серия «Границы»
- -
- 100%
- +
– Вождь, ты уже ознакомился с моей сестрой? – спросил смотритель. – Это Илман.
Фред поперхнулся.
– Ты хотел сказать «познакомился»?
– Ой, – тот усмехнулся. – Прошу прощения за мой энхелиш. Я сказался что-то пошлое?
– Скажите, зачем вам душ посреди двора? – перевёл тему Фред.
– Некоторые из наших мужчин любят мыться на свежем воздухе, – ответила Варавит так, будто душ в открытом месте – это что-то нормальное.
– То есть, он только для мужчин? Хорошо я угадал.
– Почему только для мужчин? Женщины у нас более стеснительны. Фред, – она заметила, что что-то не так. – Ты переживаешь из-за сигарет?
– Что?! Не-е-ет… Да. Как вы узнали?
– Не трудно… догадаться.
4
Жар поднимался от плит мощёных улиц. Благо, толстовку Фред оставил дома, а наряд, который Илман так удачно обвязала ему вокруг туловища, легко пропускал воздух, при этом, не спадая и не разматываясь. Джинсы он, однако, надел, о чём и пожалел через полчаса прогулки на солнцепёке.
Центральный район, с параллельными двухъярусными улицами, отстроенный в форме шестиугольника, не был единственным. За тысячи лет, город, название которого переводилось как «шестигранник», – разросся несколькими относительно новыми районами. Они уже не были столь гармоничны – улицы шли вразнобой, дома отличались друг от друга по высоте, цвету и стилю, а мостовые были темнее и походили на лоскутное одеяло.
На юге от центра находился район бедноты с деревянными домиками и черепичными скатами. Эта часть города казалась самой серой, убогой и грязной, хотя и сохраняла архитектурную традицию параллельности и двух ярусов. Северо-запад был застроен бело-голубыми домами. Именно через этот район Фред Берроу впервые попал в город. На каждом углу здесь были высажены кусты с круглыми шероховатыми листьями. На юго-востоке расположился район с красными и чёрными крышами, железными оградами и широкими многолюдными улицами.
Самая богатая и престижная часть города располагалась на западе – в противоположном конце от квартала Культа. Западный район красовался множеством фонтанов и садов. Высокие здания были расписаны узорами, что, благодаря игре света, проявлялись не сразу, медленно, словно магические письмена. Люди здесь отличались от жителей центра и бедноты разительно: поведением, одеждой, походкой. Одевались они, в основном, в красное, хотя часто попадались и лиловый, и болотно-зелёный, и пафосный золотой, и пурпурный. Мужчины носили либо туники, гармонично сочетая их со штанами, либо нечто среднее между кимоно и френчем, а некоторые – рубахи, покрытые металлической чешуёй. Дамы предпочитали наряды, которые в Сата называли бы восточными. Большинство женщин носили хайратники, прикрывающие уши, а мужчины – козырьки от солнца. Лица некоторых людей были раскрашены цветными узорами.
– Аке́ ча́нтар бар, – произнёс Мэй на незнакомом языке, но тут же поправился. – Это район богачей и ф-фактических управленцев города. Здесь проживает страта чантаров.
– Извини? – Фред засмотрелся на фонтан. – Что за страта?
– Чантары. Это с-слово неизвестно в Сата. Чантары – люди, которые владеют искусством иллюзий. С ними надо быть осторожнее. Они не очень любят Культ, – смотритель опасливо оглядел улицу, хотя, по виду мирно гуляющих богачей нельзя было сказать, что они настроены враждебно. Скорее, им было всё равно. Тем не менее, смотритель башни заикался. Фред постарался не обращать внимания на этот дефект. Постепенно, у него получалось – заикание Мэя стало почти незаметным. – У нас с ними давняя вражда. Сейчас Культ переживает несладкие времена. Чантары оттеснили нас на восток. Но, знаете, вождь, я люблю здесь бывать! Приятно видеть, как район отстроили после разрухи. Да, тут была разруха когда-то. Мы, детьми, очень любили гулять по развалинам. Приносили хлеб местным детишкам. А теперь детишки выросли и проклинают Культ. И пишут на стенах «Не дадим злу вернуться».
– Зло – это, видимо, я? – хмуро спросил кандидат.
– Они верят версии Миенхота – лжеца и предателя! Но мы с вами докажем, что они не правы!
Ближе к центру, на улицах попадалось меньше роскошных нарядов. Зато бедняцкие лохмотья мелькали всё чаще. На базаре их была тьма. Одинокая башня глядела на всё это сверху вниз. С её приближением, Инкрим чувствовал себя легче, когда открылась центральная круглая площадь. Пробившись на неё, Фред уже привычно и смело ступил на побитую временем и дождями плитку. Он выдохнул и приложил три пальца к камню стены. Ничего не произошло.
– Вход находится не здесь, – пояснил смотритель. – Он с другой стороны, на северо-западе. Это символично. Башня, как бы, смотрит на столицу.
Во второй раз проходить сквозь стену оказалось легче – податливая, она стала вязкой, а затем жидкой. Войти теперь можно было без ощутимого сопротивления. Внутри Мэй зажёг факел, осветив узкий коридор.
– За мной, вождь. Мы приготовили для вас сюрприз.
Коридор привёл Фреда в просторный зал. В первое мгновение он подумал, что это просто комната, потому что свет факела терялся в окружающей черноте. Но в этот момент где-то высоко над головой вспыхнуло множество голубых огоньков. Они заискрились ярче, пожелтели, побелели, размножились и в следующий миг наполнили светом огромное здание. Сопровождалось это симфонией звуков, похожих на трение швабры об пол.
Оказалось, что это не просто зал. Появилось множество ярусов, винтовая лестница, ведущая на необозримую высоту, нетронутые вспышками проёмы, уводящие вглубь лабиринтов коридоров. А на самом верху, постепенно, на своде проявился символ, тот самый, что украшал центральный пик. Это был символ, напоминающий букву «Y», только галочка отделялась небольшим зазором.
Башня ожила, наполнилась и будто бы создалась из ничего. Сполохи сияли часто, как вспышки фотокамер, и в какую-то секунду слились в единый сплошной свет. Это длилось недолго, и вспышки начали медленно угасать. Ассоциация со швабрами была верной: несколько десятков служителей на каждом ярусе тёрли стены, создавая статическое электричество, и делали это именно швабрами.
Через минуту, сияние угасло совсем, оставив перед глазами стойкий отпечаток. Однако после, через каждые два десятка ступеней винтовой лестницы, один за другим зажглись факелы. Конечно, новый свет, тусклый и жёлтый, не заменил бы того равномерного белого, но и этого хватало, чтобы разглядеть лица служителей.
– Что это было?
– Наш небольшой подарок вам, вождь, – Мэй дал знак остальным, что можно спускаться.
– Это… это… – Фред обнял смотрителя, но тот вырвался из объятий. – Спасибо. Это лучшее, что произошло со мной сегодня.
Служители собрались на нижнем ярусе.
– Вождь, должен сказать, – подошёл один из них, лысый и полноватый. – Башня ещё не готова. На втором этаже завелись летучие мыши, а на обзорной площадке – дождевая вода.
– И ещё, – вставил слово другой, коренастый. – Я видел мышей, а братья говорят, тут водятся змеи.
Улыбка непроизвольно растянулась на лице Фреда.
– Идеально.
5
Древние чёрные стены. Строгие как дедовские портреты. Не ты смотришь на них – они на тебя. Инкрим проводил по ним рукой, едва касаясь, будто гладил по щеке возлюбленную, боясь её разбудить. Стены, что покоились тысячи лет. Они рассказывали истории, заключённые в таинственные письмена. Непонятные закорючки, рисунки и знаки, в которых чувствовалась мощь, великая память. Символы и образы вещали о былых потерянных временах.
В одиночестве гуляя с факелом по коридорам шестигранной башни, Фред пытался читать письмена, однако не понимал ни буквы. Он вернулся на лестницу и снова с упоением от головокружения посмотрел наверх, туда, где в темноте, недосягаемой для факела, покоился символ, похожий на букву «Y».
Воспитательница детского сада убеждала маленького Фредди, что это буква латинского алфавита, и читается она по-английски как «уай». Нередко возникали комичные сцены: маленький Фредди спрашивает, почему, а воспитательница упорно кивает и повторяет: «уай», ведь на английском слово «почему» звучит аналогично. Но маленький Фредди спорил. Он упорно доказывал, что это цифра три. Вот только он до сих пор не представлял себе, почему цифра три изображена на флаге.
Фред вернулся в коридоры лабиринта. Здесь он чувствовал дрожь и холодное покалывание в груди – не физическое, скорее, от волнения, пробуждённого прикосновением к истории. Через какое-то время он перестал бояться, и вплотную касался стен, смело проводил по ним руками. Мрачные стены отвечали эхом на его шаги. От этого становилось жутко. Но темнота закончилась, и вдалеке, в конце коридора, показалась вертикальная полоска белого света. Чем ближе подходил к свету Фред, тем отчётливее слышал то, во что в этих мёртвых коридорах было труднее всего поверить. Пение птиц. Пение стало громче, когда Фред различил в полоске света узкое окно. Оно выходило на площадь. К щебетанию добавились голоса горожан, гуляющих по улицам Чхимтосэна. Какофония голосов. Городская суета. Вдруг – дождь. Лёгкий, недолгий, лишь прибивший пыль и немного ожививший город.
Оказалось, что птицы выдолбили в стенах норы. Фред засмеялся, прижался спиной к стене и сел у окна. Он был счастлив как ребёнок, непонятно от чего. «Мыши – внутри, птицы – снаружи». Он провёл рукой по лицу, несмотря на то, что руки почернели, и вымазал лицо чёрной пылью.
Из темноты коридора появился Мэй. Как всегда, он заикался от волнения.
– Вождь! Мы вас ищем. Куда вы пропали? Кто же так делает?
– Мэ-э-эй! – протянул Фред и распростёр руки. – Мыши внутри, птицы снаружи, – он нарочно испачкал свой нос, проведя по нему чёрной ладонью. – Кругом жизнь!
Наружу выходить не хотелось – холод, мрачное одиночество и таинственное величие башни тянули назад и едва ли не буквально пьянили. Но выйти всё же пришлось, иначе кандидат рисковал подхватить воспаление лёгких.
В сопровождении Мэя и полноватого служителя, имя которого Фред не успел запомнить, кандидат направился на базар. Это было ещё одно место, которые должно было пробудить воспоминания из прошлой жизни. Чего только здесь не продавали: пряности, сладости и сочные фрукты, рыбу, хлеб странной кольцевидной формы, огурцы, вишню, пироги и многое другое. Удивляло даже не изобилие вкусностей, а наличие знакомых с детства пирогов или вафель в трубочку. На вид, здесь царило разнообразие, да и на слух тоже – бесчисленное множество разноязыких голосов: женских, мужских и детских. Но вот о запахе сказать такого было нельзя. Запах в той части базара, куда явились кандидат и двое служителей, доминировал только один. Ненавистный Фреду с детства, он будто преследовал его всю жизнь. Дары моря! Осьминоги, кальмары, лобстеры, креветки, раки, крабы и невообразимое число сортов рыбы – вся эта гадкая масса, что ещё недавно плавала в море, теперь источала общий зловонный дух.
– Пошли отсюда! – не вытерпел Фред, зажал нос рукой и развернулся.
– Но вождь, – обратился полноватый, – мы специально сюда пришли. Будучи Инкримом вы так же не любили запах рыбы.
– Никто не любит запах рыбы.
– Но у вас он должен связываться с воспоминаниями из прошлой жизни.
– Что значит «связываться»? Я вообще иногда не понимаю, что ты говоришь. Кстати, как тебя зовут?
– Я уже два раза вам представился, – полноватый надул щёки и сложил руки на груди. – Вот нарочно не скажу. Вспоминайте.
Над головами на большой скорости пронеслась птица, не машущая крыльями. Нет, это не походило на самолёт. Именно на птицу, не машущую крыльями. По крайней мере, выглядело это чудо именно так.
– Это птица? Это самолёт? Это Супермен! – пошутил Фред, запрокинув голову. Служители обменялись фразами: видимо, Мэй пояснил другу, кто такой Супермен.
Только вблизи, когда летательный объект пошёл на посадку, стало видно, что это всё же самолёт, сделанный в форме чайки. Сильнее всего сбивало с толку то, что самолёт был абсолютно бесшумен и летел, казалось, против всяких законов аэродинамики. Дети радостно приветствовали его и бежали следом, махая руками. Будто в ответ, самолёт сделал «бочку», а затем мёртвую петлю. После, «чайка» вновь набрала высоту, покружила над городом и начала спускаться за городскую черту.
6
Служители с кандидатом вернулись домой ни с чем. Когда Фред вошёл в свою комнату, чтобы переодеться, Илман преподнесла ему чашу в которой курились какие-то чёрные травы.
– Вы сегодня утро просить дым. Вот вам дым, – сказала она, радостно кивая на чашу.
– Что это?
– Ароматический трава. Раз уж вы без ней не можете.
За обедом собралась та же компания, что и вчера, плюс Кордой и девочка лет десяти, с лицом, разрисованным синими узорами. У девочки было странное имя. Фреду пришлось переспросить, дабы убедиться, что он не ослышался. Лазер.
– В свой десять год она уже иметь выбрать себе имя, – гордо сообщила Илман.
– Дорогая, – сказала Варавит. – Фред Берроу только недавно в Э́ттоме, и наверняка не знает многих наших обычаев и особенностей. Насколько я слышала, в Сата за тебя имя выбирают родители.
– Эм… да.
– Как это жестоко! – возмутилась Илман. – Лишать детей выбор.
– Это только у нас имя имеет значение в судьбе, – пояснила настоятельница Культа. – В Сата к этому относятся проще. Фред, расскажи нам чуть больше про Сата.
– О, это превосходный мир! – чуть не подпрыгнула на стуле Лазер, будто обратились к ней. – Там очень много удивительных цивилизаций и технологий. Есть трубы, долетающие до небес, и даже до Луны! А ещё есть ящики, которые показывают то, что находится на другой стороне планеты. А ещё есть…
– Потоки света, режущие металл, – улыбнулась Варавит, зная, к чему девочка обязательно сведёт разговор.
– Да! – оглушительно пискнула она. – Я очень хочу там побывать.
– Лазер интересуется технологиями Сата.
– Это я уже понял.
– Вождь, а что вы знаете о з-запретной истории Сата? Кайрил что-нибудь рассказал вам?
– А правда, что Сата весь завалять мусор? – поинтересовалась Илман. – И что там люди поедать друг друг?
Фред прожевал крупный кусок кабачка, прежде чем ответить.
– Насчёт мусора – правда. Что до остального – я мало что понял. Только то, что миром правят ублюдки. Но об этом я знал и до Марка. Ещё он сказал, вы владеете магией. Это так?
– Не совсем, – покачала головой Варавит. – Либо вы не так поняли Кайрила. Мы не называем тонкие техники магией. Это варварское слово.
– Но вы умеете читать мысли. Это правда?
– Умеем, – кивнула Варавит.
Фред едва не подавился.
– Серьёзно? Так он не пошутил? Какое число от одного до ста я загадал?
– Ну, допустим, тридцать девять, но…
Тяжело дыша, Фред отодвинулся от стола и оглядел собравшихся, будто видел их в первый раз. Только теперь он почувствовал себя голым перед публикой, несмотря на то, что был одет. Этого чувства не было даже когда он шёл по коридору после душа. Стало невыносимо стыдно за пошлые фантазии с участием Илман, а то, что эти фантазии вернулись теперь, когда их не звали, подлило масла в огонь.
– Извините, я должен уйти. Немедленно.
– Вам нечего бояться, – остановила его хозяйка, когда Фред уже поднялся из-за стола. – Это работает не так, как вы предполагаете. Читать мысли непросто, тем более, когда вы мыслите быстрым потоком. К тому же, вторгаться в чужую голову без крайней нужды у нас не принято.
– Допустим, я поверю, – он осторожно сел. – Хотя, какое к дьяволу «допустим»? Почему я должен вам верить?
– Вы научитесь так же.
Глава 4. Аммерт
1
Вечерний город красовался множеством огоньков, которые местные зажигали в честь предстоящего праздника. И всё же главным светилом этого вечера оставалась прибывающая луна. В небе, вокруг неё, почти не было других светил – несколько туч укрыли собой звёзды, словно одеялом. Тучи пригнал северный ветер, слегка разбавивший зной. Когда на улицах стало прохладнее, с неба посыпались редкие снежинки, на радость детям. Правда, чудо природы продлилось недолго: немного покружив, все они растаяли, не успев коснуться мостовой.
Ещё днём центр города казался грязным и убогим. Теперь, когда народ зажигал ароматические свечи в каждом доме, выставлял на окна лампы и выходил на улицы в нарядных туниках, район преобразился, наполнился красками, оттенками и звуками.
В небе, один за другим, пронеслось несколько самолётов-птиц, и никогда не устающие дети, с криками «Имме́рти, иммерти!», погнались за ними.
Один ребёнок подпрыгнул и на секунду завис над крыльцом. Мама тут же ловко поймала его за руку, спустила на землю и отругала. Фред подумал, что спит, или что его обманывает зрение, но через минуту девочка лет четырнадцати покружилась вокруг своей оси и, к изумлению Фреда, плавно, как невесомая, взлетела на высоту человеческого роста. Она была чем-то похожа того на мальчика, что завис над крыльцом. Наверное, старшая сестра. Своим прыжком она, как бы, дразнила младшего брата, ведь ему не позволяли делать то, что она уже могла. Девочка приземлилась на носочки, и развела руки. Мать подбежала к ней и заботливо потрогала её за щёки.
В воздухе появился светящийся огонёк, похожий на негаснущий сполох от костра. Он завис на высоте пары метров над мостовой и медленно поплыл, наполняя улицы золотистым светом. За ним вспыхнул и пустился в плавание другой. Молодая пара запускала огоньки из полосатой трубки, напоминавшей хлопушку. Не только пара занималась подобным – множество людей выстреливали из трубочек летающие огоньки, и те зависали в воздухе, взлетая высоко над крышами или оседая у самой земли. Каждый получался своего цвета, веса и яркости, и вот уже вся улица была усыпана блеском маленьких звёздочек. Особенно они нравились детям, и те смело брали их в руки, не обжигаясь. Правда, огоньки тут же гасли, превращаясь в маленькие угольки, пачкающие пальцы.
Когда Фред, как всегда, сопровождаемый служителями, проходил по улицам, толпа расступалась, то ли от страха, то ли из почтения. Вскоре, Фред немного привык и, подобно служителям, перестал обращать внимание на толпу, просто радуясь празднику.
– Напоминает Рождество, – заметил Фред, оглядывая цветные огоньки.
– Что, простите?
– Рождество. В том мире у меня было не так уж много счастливых дней. Только один день в году я радовался по-настоящему. Двадцать пятого декабря. Мачеха Стоун тогда становилась доброй и мы даже не ссорились. Она красиво одевалась, была такой ласковой, милой. Она угощала меня конфетами. Особенно я любил такие леденцы, в виде трости. Знаешь? Ну, ты, наверное, их не видел никогда. Люблю Рождество! Ненавижу свой день рождения, и все остальные праздники, но вот его… да.
Однако Фред ещё больше загрустил при воспоминаниях о Рождестве. Ему казалось нелепым, неправильным и абсурдным отмечать этот праздник с мачехой Стоун, когда все остальные дети проводили вечера со своими родителями. Он не хотел признаваться, но именно Рождество было для него самым грустным, самым тяжёлым из всех праздников.
Пальцы Фреда замёрзли, несмотря на то, что вечер был тёплым. Прохлада северного ветра прошла, и последняя снежинка растаяла в небе. Снова напомнил о себе субтропический климат.
– А что это за праздник?
– День окончания Великой Межмировой войны, – пояснил Мэй. – Самой страшной в истории человечества. Она длилась двадцать пять лет и погубила больше миллиарда жизней.
В груди у Фреда похолодело.
– Миллиарда?!
Совсем по-другому воспринимались теперь случайные прохожие, что останавливались посреди улицы, чтобы обняться. Даже захотелось прижать кого-нибудь к своей груди, пожелать счастья и мира. Но, несмотря на праздник, люди сторонились Фреда: слухи, что этот иномирец – кандидат на признание реинкарнацией Инкрима – не обошли ни одного жителя.
– Расскажи мне об этой войне.
– Я вам не расскажу. Я вам покажу!
На площади в западном районе это время вот-вот должна была начаться пантомима. Фред и Мэй поспешили, чтобы успеть к началу. Как объяснил по дороге Мэй, действие пантомимы разворачивалось во Вторую Эпоху Эйров, три тысячи лет назад.
– А мы живём в какую эпоху?
– Третья Эпоха Эйров, пятьсот двадцать шестой год.
Добрались до площади. К этому времени как раз показывали смерть царя Вепря, которая многими считалась отправной точкой на пути к Межмировой войне. Актёры, облачённые в наряды, напоминающие античные, скорбели над мёртвым телом, накрытым голубым саваном.
– Голубой у нас считается траурным цветом, – дал комментарий Мэй.
Тело царя плавно опустили под сцену. После этого свет на сцене погас на несколько секунд, а затем начался новый акт. Всё окрасилось алым, появились восемь мужчин в масках животных, облачённые в панцири и вооружённые короткими мечами. Среди масок Фред тут же распознал ежа и зайца, потом ворона по длинному клюву, напоминающему маску чумного доктора, а после – медведя, лиса и орла. Ещё один зверь остался загадкой. Также была одна птица с коротким клювом, но поскольку в птицах Фред разбирался слабо, пришлось обратиться к ходячему либретто.
– Мэй? Кто это?
– Наследник престола – Соловей. Он взошёл на царство после смерти отца – Вепря, но семеро удельных князей остались недовольны. Они объявили войну Соловью, и началась легендарная осада Симмаратана.
Фред не особо внимательно следил за зрелищем – его куда больше интересовало, какого зверя изображал седьмой из удельных князей.
«Броненосец? Панголин? Росомаха? Чёрт его поймёт».
Пантомима затянулась, и Фред начал осматриваться в поисках красивых девушек. Таких оказалось на удивление много – едва не каждая третья. Единственной трудностью было то, что Фред не знал языка.
– Мэй! – перекричал он музыку и толпу. – Как сказать «привет» на вашем языке?
– Что? – поглощённый действием пантомимы, служитель Культа отвлёкся неохотно. Берроу повторил вопрос.
– Зачем тебе сейчас?!
И толпа, и сцена, в этот миг осветились ярким голубым. Пантомима подошла к ещё одному трагичному моменту, причём куда более тяжёлому – казни Соловья. С девушками во время этого эпизода говорить было бесполезно – их взгляды были направлены только на сцену. Многие из них плакали.
С актёра сняли птичью маску, обнажив прекрасное лицо юноши, в голубых глазах которого застыла бесконечная скорбь. На мгновение холодок пробежал по спине Берроу. Актёр был непозволительно хорош в этой роли. Десятки девушек протянули вперёд руки с платочками, будто преподнося актёру подарок, и этот жест был понятен без пояснений. Многие отвернулись, когда Соловья начали пронзать копьями. Одно за другим, в его бледное тело вошло четырнадцать копей. Когда семеро палачей разошлись, Соловей упал на колени и окинул зрителей прощальным взором. Душа покинула его, оставив пустую оболочку, и безжизненное тело рухнуло набок. В это невозможно было не поверить – актёр, казалось, умирал тысячи раз и, будто в первый и последний раз, умер на сцене.
Дальше семеро в масках животных бились между собой: то трое против четверых, то внезапно двое на двое, то пятеро против двоих. Так и не решив, кто из них сильнее, они разошлись, и сцена окрасилась в разные цвета. Пока это происходило, Фреда не покидало чувство утраты – настолько врезался образ.
– Дальше – восстание тархамэлитов, – шепнул Мэй.
Самая горькая часть пантомимы прошла, и толпа заметно расшевелилась.
До появления Инкрима Фред не дотерпел – он был измотан за полный впечатлений день, и решил уйти домой спать пораньше.
«Домой, – поймал он себя на мысли. – Я уже называю это место домом».
2
На следующее утро, встав ещё до рассвета, Фред в очередной раз прогуливался по коридорам своего древнего жилища. Ему нравился сырой пещерный запах, нравилась тусклая полутьма, по-своему инфернальная в свете факела, но, в то же время, величественно-спокойная. Он задрал голову, пытаясь увидеть символ на потолке. Ничего не было видно, однако символ чувствовался. Он был там, не одно тысячелетие, и словно взирал сверху вниз, заставляя задуматься о высоком и вечном.
Варавит как-то посоветовала заглянуть в подвал.
«Интересно, что там? И как туда попасть?»
Фред интуитивно догадался попробовать спуститься на нижний этаж и прикоснуться к полу тремя пальцами. Никакой реакции пол не выдал. Тут Фред заметил небольшое углубление в стене, ближе к полу, со скруглёнными краями и высотой не больше метра. Он прикоснулся к углублению, и тут же провалился вперёд, упал в какую-то тёмную шахту, как Санта Клаус в дымоход, и оказался лежащим на полу в круглой светлой комнате. Рёбра гудели от удара. Но Фред нашёл в себе силы оторваться от пола.
В комнате было пусто и настолько светло, что слезились глаза, но к свету они привыкли довольно быстро. Свет равномерно исходил от стен, или, точнее сказать, от одной сплошной замкнутой стены. Фред заметил дверной проём и прошёл туда.