В архив не вносить. Остросюжетная повесть
- -
- 100%
- +
Нашего брата-фронтовика ненавидят лютой ненавистью, способны на любую пакость, а сами трусливы как шакалы. Вот на этом, мы с тобой и сыграем. Но сразу предупреждаю – по чистой тебе не выскочить. Карточка немецкого архива не даст! Главное для тебя – уйти из-под расстрела и миновать подвалы этого сучьего дома. Таких подвалов не было даже у Ваньки Грозного. Живым оттуда выйти невозможно, разве только что полным инвалидом? Там работают такие «спецы» по выколачиванию признаний, каких, возможно, не было даже у нацистов? Дальше: будем подводить дело к десятилетнему сроку, отмотаешь в лагере шесть – семь лет и выйдешь на волю живым и здоровым. Другого выхода я просто не знаю? Если ты мне поверишь, я все сделаю как надо. Коган отделит тебя от группы «заговорщиков» и пустит по делу одного. То, что я сейчас скажу, тебя шокирует, и, тем ни менее, это надо будет сделать…
– Что я должен сделать?
– Тебе придется признать плен и подписать протокол. Учитывая твои военные заслуги и ранения, «тройка» выпишет тебе не больше десяти лет…
Майор нервно прикурил папиросу, бросил горелую спичку под стол…
…плохо еще то, что гниды натрезвонили про мифическую офицерскую организацию во многих высоких кабинетах, и эта трескотня будет сильно нам мешать. Много хороших людей загубят, сволочи. У меня сердце кровью обливается, как подумаю о загубленных офицерах, а помочь им ничем не могу? Имена и фамилии оставшихся в живых, якобы бывших военнопленных, внесены в списки. Дано указание провести тщательное расследование и виновных отдать под суд. Даже если этот архив заранее спланированная акция «Абвера», карточки все равно сделают свое черное дело даже через много лет, копать глубже никто не будет. Архив огромен. Москва разослала списки по областям, сама уже не справляется…
И снова появились сомнения в искренности майора
«Так и вышло, как я подумал вначале допроса – Корюхов оказался тот самый „хороший“ следователь. Красиво работают, – профессионально, далеко пойдут, сволочи. Сейчас скажет про пистолет…»
– За пистолет забудь, в кабинете его нет. Хорошая игрушка, красивая и надежная. Другу подарю, скажу от тебя. Кореш мой, по войне, сейчас большой человек. Наших тварей прошибает в пот от одного его имени, их пути однажды пересекались. Мужик крутой и бесстрашный, служебные полномочия почти неограниченны. Сидит в Москве, на генеральской должности, но звание пока полковник. Вот к нему я и обращусь за помощью…
А мысли крутились разные
«А впрочем, какая разница – подпишу протокол или нет? Подпишут и без меня, только здоровье перед этим отнимут. Влетел я по крупному, запросто могут и к стенке поставить. В нынешние времена ничего удивительного в этом нет – сатана правит бал. А к стенке рановато, мне всего тридцать? Лагерь еще не конец жизни, отсижу и выйду, буду жить, как живут нормальные люди. Майор, похоже, искренне мне сочувствует и хочет помочь. Надо соглашаться, терять то мне уже нечего…»
– Слушай, майор, – почему ты мне помогаешь? Чем я лучше других?
– Все очень просто – я сам два года отпахал в разведке. Лучше других знаю: что такое рейд к немцу в тыл, какой ценой достаются разведчику медали и ордена, знаю, как тяжело бросать тела погибших друзей, когда немец прет по пятам, а у тебя на руках груз, из-за которого они и погибли. Я много чего видел и пережил. А ты мне всю душу расковырял своим появлением в этом треклятом кабинете, будь он трижды неладен! Сразу вспомнил ребят из своего взвода, комбата вспомнил, мы с ним два года в окопах вместе. Эх, брат, такое не забывается, да ты и сам наверняка всех помнишь.
– Да, майор, война навсегда останется в наших душах, – до самого конца!
– Ну, вот, видишь теперь, где собака зарыта?
– Вижу, и начинаю тебя понимать…
Корюхов вскочил из-за стола, нервно заходил по кабинету
– Ты думаешь, я добровольно пришел работать в «контору»? У меня выхода другого не было – два восьмилетних пацана у меня, близняшки. Жена в блокаду погибла. Теща, золотая женщина, спасла ребятишек. С нами сейчас живет, за детьми ухаживает. Она мне как мать родная, всем ей обязан. После войны уволился в запас, устроился на завод инженером. Работаю, деньги неплохие зарабатываю. Вдруг вызывают в горком партии: «Вы же кадровый военный, почему ушли из армии? А не желаете ли поработать в органах? Партия направляет: – попробуй, откажись, со свету сживут. А моим детям кто поможет, если меня не станет?
– Прости майор, я все понял. Делай что задумал, бумагу я подпишу. Но сам не попадись, цена за промах будет высока…
– Поехали дальше! Ранили в голову, в бессознательном состоянии попал в плен. При обыске немцы нашли в кармане гимнастерки медальон смертника, – вот откуда твои данные в немецком архиве. А в принципе, можешь, что и другое придумать, лишь бы было на правду похоже? Через сутки удалось сбежать, вышел к своим. Про плен не доложил: – потому что в начале войны за подобные вещи могли расстрелять на месте без суда и следствия. Вину свою искупил в боях, что доказывают награды и ранения. Подтверждающие документы будут в деле…
– Но как остановить следователя только на факте признания плена? Он же подводит меня к шпионажу в пользу Америки?
– Вот этим я и займусь. Объясняю вкратце для того: чтобы ты не падал духом, пока будешь сидеть в тюрьме под следствием. Кореша моего величают – Кузнецов Петр Иванович. Командует очень серьезным подразделением контрразведки. В определенных кругах личность весьма известная, и наши следователи его хорошо знают. Один раз попытались перейти ему дорогу, получили такую трёпку, что сразу пропало желание связываться с ним. Что мы с полковником кореша, они по сей день не знают, да им и не надо этого знать.
Запомни точно: до сорок третьего года вы служили с Кузнецовым в одном взводе. Командир батальона – капитан Лазарев Захар Петрович. В сентябре сорок третьего Кузнецов сдал тебе взвод и отбыл на повышение в Москву. С тех пор ты его больше не видел. Повторить для ясности?
– Не надо, давай дальше…
– Завтра, в девять утра, Коган выдернет тебя на допрос, будет дожимать до конца. Примерно в десять на его телефон будет звонок. После звонка, он начнет вынюхивать, откуда ты знаешь полковника Кузнецова? Ненавязчиво слей ему мою басню про сорок третий год, по – приятельски, назови Кузнецова – Кузей. Они знают, как его звали на фронте, наводили справки. Не дрейфь, дальнейшие события закрутятся в твою пользу. И еще: постарайся прикинуться простачком, пусть думает, что ты глуп…
Корюхов достал из пачки очередную папиросу, прикурил…
– Скажу больше, пока есть время. В мае этого года, гниды, сдуру или по ошибке, взяли его парня из местного отдела. Уже через сутки стояли под автоматами у лесной речки с привязанными траками на ногах, и с искренними слезами просили дать им шанс исправить свою ошибку. И Кузя им дал этот шанс. Парня выпустили. Но на него не было карточки в немецком архиве, там все было проще…
– Лихой мужик! Они же запросто могли его сдать?
– Кузя не только лихой и отчаянный, он еще умный и прекрасный психолог! А про тот случай я его позже спросил. Он мне отвечает: «Эти тыловые крысы – закоренелые трусы, у них духу не хватит меня сдать. Тем более они прекрасно знают, что мои парни за меня в короткое время их ликвидируют. Пусть пока живут – глядишь, пригодятся еще?»
Вот и пригодились? Ну и парни у него подобраны – оторви и брось! Все прошли войну, соблюдают негласные законы фронтового братства. Кузю уважают и любят, на смерть за него пойдут. А кличут – «Батей», как отца родного?…
В веселом настроении вернулся Коган
– Как идет допрос, Федор, есть положительные сдвиги?
– Сдвиги есть, и сдвиги положительные. Павлов признался, что был все – таки в плену. Утверждает: лишь одни сутки, потом сумел сбежать. Да сейчас он сам все тебе расскажет, парень вроде неглупый, понял, что запираться бессмысленно.
Следователь подозрительно посмотрел на обоих
– Странно? Арестованный так искренне оправдывался, что я чуть было не поверил в его честность? Ну что ж, я рад за Вас, Павлов, лучше поздно – чем никогда. Вы даже не представляете себе как я рад вашему признанию. Правда рано или поздно все равно всплывет, но тогда все будет намного хуже. Ну ладно, и мы, в свою очередь проявим к Вам снисходительность, поместим в хорошую, по тюремным меркам конечно, камеру. Ну а если следствие будет и дальше продвигаться при обоюдном согласии обеих сторон, тогда разрешим свидание с родственниками, и конечно передачу, если таковую принесут?
Федор! Спички и папиросы арестованному можно вернуть. Разрешенные по закону предметы гигиены и белье завтра отдадим. Сегодняшнюю ночь, Павлов, переночуете в камере предварительного заключения. Там Вы будете находиться в одиночестве, обдумайте в тишине и спокойствии свое дальнейшее поведение. Вас переоденут в гражданскую одежду, военная форма в местах лишения свободы запрещена,. накормят, я распоряжусь. А сейчас: вот бумага и ручка с чернильницей, изложите свои злоключения на бумаге. Завтра, на основании вашего письменного признания, составим соответствующий протокол, его так же надо будет подписать, ну и будем работать дальше…
Глава вторая
Павлов лежал на самом краю огромных нар и дремал. Ярус был второй. Переворачиваться с боку на бок и даже пошевелиться было опасно, крайняя доска под тяжестью его тела подозрительно прогибалась, казалось, не выдержит и треснет. Вдобавок ко всему храпел и чесался во сне, сосед справа. «Хорошая» камера была битком набита людьми. По стенам и нарам ползали вши и клопы.
Напротив, через двухметровый проход, в котором находился железный, вмурованный в бетон, стол, и такие же железные, вмурованные в пол, скамейки, стояли вторые огромные нары до предела заполненные людьми.
Сквозь сон он слышал, как внизу куражились урки.
Привычная к тюремной жизни шпана, сбилась в шайку из семи человек, и держала в страхе всю камеру. Обнаглевшая от безнаказанности банда мелких блатных3 занимала добрую половину нижних нар в углу у окна и под страхом избиения никого не пускала на свою территорию. От безделья шпана бесилась.
Они то ржали как лошади, то придумывали какие то дикие игры. Всегда обнаженные до пояса, и щеголяя разномастными татуировками, с визгом и криками, оголтелая толпа носилась по камере сметая все на своем пути.
Когда надоедали нехитрые эти забавы, принимались всей оравой изводить «расхитителей» государственной собственности – измордованных войной, голодом и начальством, колхозных мужичков, арестованных за кочан капусты или горсть зерна
– Чё, колхозная харя, отдыхаешь в тюрьме? Обворовал государство и балдеешь теперь на дармовых харчах? А баба небось одна с детворой мается? Папа же спрятался от семьи в тюрьме, а тут его не достанешь…
– Да лучше бы я в колхозе на поле горбатился, чем здесь бока пролеживать целыми днями, да вшей кормить?
– Но лежать целыми днями мы тебе не дадим, не заслужил! Давай бери швабру и подметай камеру. Подметешь, как следует, бери тряпку и пол помой. Ну а мы с корешками посмотрим какой из тебя получился работник? Эй, иди сюда! А ну приколи нам за доярок. Какие они? Толстые от молока и сметаны, наверное? Нет? А твоя баба кем работает? Скотницей??? Иди отсюда! Эй! Ты-ты! Иди сюда!…
Доставалось и интеллигенции. Со скуки урки вытаскивали на проход полураздетого и несчастного, единственного в камере музыканта
– Расскажи-ка нам, ентелегентная рожа, сказку на ночь. Сказку давай интересную, и чтобы бабы в ней были. Можно и в стихах…
Запуганный до полусмерти музыкант, сбиваясь и краснея, читал блатным стихи, пересказывал по памяти главы из книг, пел романсы и песни
Урки тешились…
– Очкарик, а на каком струменте ты на сценах играл? На скрипке? Ну скрипки у нас нет, к сожалению, а швабра, мы думаем, подойдет, сцену же вполне заменит параша. Схватил быстренько, и на помост! Мы все тебя внимательно слушаем…
Всех вновь прибывших урки тщательно допрашивали и сами отводили место на нарах. Сильных и крепких молодых парней определяли на лучшие места, и со временем затягивали в свою шайку.
Павлов тоже не миновал допроса, но прикинулся простачком, и на ходу сочинил легенду про деревенского «расхитителя» социалистической собственности
Только вошел в камеру, как подлетел урка в обвисшей грязной майке.
Заулыбался щербатым ртом
– Ты кто?
– Мужик!
Урка задумался…
– В каком смысле ты мужик? Я что-то вообще не понял – кто ты? Не похож ты на мужика, мамой клянусь! А… да ты легавый? Дверь попутал?
– Да мужик я! Деревня Погост. Колхоз наш называется – «Путь к коммунизму». Дрова в колхозном лесу украл.
Урке стало интересно
– Воришка? У государства крал? И много дров упер?…
Вся камера, человек, шестьдесят – семьдесят, наблюдала за Павловым и веселым уркой.
В глазах измученных неволей, и беспокойной тюремной жизнью, людей, теплилась надежда: – войдут когда-нибудь в опостылевшую камеру двое-трое серьезных парней, и загонят обнаглевшую донельзя свору тюремных шакалов, под нары. А может, переселят ее на жительство к параше, как раз у параши таким сволочям и место. И наступит тогда в камере рай – хочешь, гуляй, а хочешь, спи себе спокойно, никто тебе ни мешает, красота…
Но этот, в потрепанной, с чужого плеча, одежде, слегка обросший щетиной, то ли парень – то ли мужик, с простым деревенским лицом, явно не тянул на такую роль.
Интерес к Павлову пропал, камера занялась своими делами.
Лишь из самого дальнего угла, на него с любопытством смотрели, обнаженные до пояса, шестеро разрисованных татуировками парней.
… – Напилил ночью в лесу дров березовых, чурок пятьдесят всего? А когда домой стал перетаскивать, меня и застукали с поличным лесник с участковым… – с кислым видом рассказывал Павлов, – …и делов то, всего – навсего, полсотни чурок? Как ты думаешь, земляк – много мне дадут? А может домой отпустят?
Урке стало еще интересней
– Ну дядя, ты даешь? Конечно же отпустят домой… лет эдак через пятнадцать…блатной угол взорвался диким хохотом
…да ты не горюй. Старший лесник, то бишь прокурор, скоро отведет тебе делянку в колымской тайге, как выпилишь всю, так сразу и домой. Чего тебе бояться, ты даже в темноте пилить умеешь, значит быстро и выпилишь…
изгалялся веселый урка еще битый час…
И вот уже вторую неделю, Павлов, вместе с другими арестантами терпел эту камерную вакханалию.
С нар слезал только за едой. Молча, забирал свою пайку, когда раздавали баланду, и все так же молча, забирался обратно на нары.
Он ждал. Ждал, как будут дальше развиваться события по его делу Все получилось так, как и рассчитал бывший разведчик Корюхов…
Ночь Павлов коротал в одиночке.
Вечером бугаи привели его в подвал здания и закрыли одного в крохотной и грязной камере.
Короткие нары в три доски, да ржавое ведро-параша в углу. На нарах стояла алюминиевая миска с холодным супом, рядом горбушка черствого черного хлеба и обломанная ложка. Есть Павлов не стал, не хотелось.
Вскоре вернулись бугаи. Бросили на нары сверток поношенного тряпья, на пол поставили старые кирзовые сапоги
– Переоденьтесь! Военная форма у нас запрещена!
Разделся до белья, и аккуратно положил на нары полевую офицерскую форму с капитанскими погонами.
– Офицерское белье так же запрещено! Нательную рубашку снять, трусы и носки можете оставить.
С отвращением натянул на голое тело старую арестантскую куртку с одним карманом, и брюки, вовсе без карманов
– Что, материи у портного не хватило, карманы не пришил?
Бугаи молча сгребли капитанскую форму с бельем, и ушли…
Следователь вызвал его на допрос к девяти часам утра. Конвоиры сказали время, когда вели в кабинет.
Коган был в хорошем настроении и сразу приступил к делу, Достал из папки и подал на подпись уже заполненный протокол
Павлов прочитал бегло и подписал. Довольный следователь расщедрился и достал из кармана пиджака коробку папирос «Казбек». Ласково посмотрел на Павлова…
– Угощайтесь, Василий Павлович, и продолжим разговор. Раз Вы признались, что были в плену, то я думаю надо честно признаваться и в том что «Абвер» все же завербовал Вас.
Юлить не советую, правда все равно всплывет рано или поздно. Только тогда последствия для Вас будут весьма плачевные, могут и расстрелять? Не вижу смысла запираться – все и так ясно как божий день. Вы потому и не сознавались поначалу, что были завербованы немцами. На третьем этаже мой коллега допрашивает бывшего офицера. Тот уже дает признательные показания, сознался, что был завербован вражеской разведкой. Назвал фамилии и звания четырех членов некой организации действовавшей во вред нашей стране и армии. Сказал, что и Вы состояли в шпионской группе, даже кличку вашу назвал. А называли Вас друзья – предатели – Палыч!. Назвал имена и фамилии двух курьеров, что доставляли добытую информацию в «Абвер»…
Павлов закурил папиросу, бросил горелую спичку в пепельницу…
«Так звали меня ребята на фронте, значит взяли кого-то из наших. А кличку тот мог назвать в ходе допроса по наивности, и не предполагая что ее будут использовать как средство шантажа. Недомерок несет эту чушь на полном серьезе, сам – себе наверное верит? Обвинения весьма серьезные, наказание по таким статьям только одно – расстрел. Крутая заваривается каша? А Корюхова нет, и телефон молчит? Неужели майор все же развел меня как последнего простака?»
Коган так вошел в роль обличителя, что выскочил из-за стола и забегал по кабинету, жестикулируя на ходу и громко стуча каблуками ботинок. Зацепился ногой за ножку стола, на пол рухнула настольная лампа
В дверь заглянул один из бугаев…
– Я уж подумал – нападение?
закрыл тихо
…дислокация и количество советских войск. Номера дивизий, полков, батальонов. Звания и фамилии командного состава. Информация уже проверяется, и мы не сомневаемся, что она полностью подтвердится…
И Павлов не выдержал
– Желаете, чтобы я признался во всем бреде, что Вы тут насочиняли? Что якобы я состоял в этой мифической организации? Все, что Вы тут несете – явная чушь! Особый отдел вычислил бы вашу, так называемую организацию, в два счета! В тылу такие вещи возможны, но никак не на фронте. Там все и все друг о друге знали. Да и много ли увидишь из окопа или блиндажа? Вот в штабах другое дело, но там я не служил, к вашему большому сожалению…
– Вы опять за свое, Павлов? А между тем, есть достоверная информация, что Вы сыграли не последнюю роль в создании предательской и враждебной организации, что были одним из самых активных ее членов…
«Недомерок копает мне такую яму – что никакой длины лестница не хватит, чтобы выбраться из нее?»
Но такая лестница все же нашлась…
Зазвонил телефон на столе, Следователь подошел, сел на стул, не спеша снял трубку
– Алло? Следователь Коган! Слушаю Вас…
– Это ты, недоносок? Как раз ты мне и нужен!
раздался из трубки громкий и властный голос
…Урок не пошел тебе на пользу? Снова сунул свой поганый нос в мои дела?
– Извините, я не пойму в чем дело?
Коган побледнел на глазах
– Не прикидывайся дурачком, не пролезет! Зацепил моего парня и подводишь под вышку?
– Вы о ком говорите?
– О Павлове!!! Ты его взял, или второй недоношенный?
Бледность усилилась, затряслись ухоженные руки
– В…в… месте. Но он сознался что был в плену, а я уже доложил руководству, я же не знал что он ваш человек?
– Мне твои оправдания на хрен не нужны! Засунь их себе в одно место! Что ты сказал? Сознался что был в плену? Ну, ублюдок, я до тебя доберусь! Если моего парня расстреляют – я тебя достану даже на дне моря, точнее вас обоих! И делай выводы, тварь!
Из трубки донеслись длинные гудки…
Павлову много раз приходилось видеть испуганных людей, но такого он видел в первый раз: белый как бумага Коган медленно сползал под стол. Увеличенные стеклами очков глаза закатились вверх и даже зрачков стало не видно. Посиневшие губы шептали что-то нечленораздельное и мелко тряслись. В кабинете остро запахло мочой
«-Да он же подыхает на моих глазах, Корюхов кажется переборщил? Сейчас эта гнида сдохнет, и ее вонючий труп повесят на меня. Надо что-то делать пока не поздно?»
Павлов вскочил со своего табурета и схватил со стола графин с водой. Обежал по кругу огромный стол, и, приподняв правой рукой голову следователя, принялся лить воду в полуоткрытый рот, в спешке обливая лицо и шею
Следователь закашлялся и чихнул, открыл глаза
– В правом кармане пузырек с таблетками…
глаза снова закрылись
Пузырек нашел быстро. Высыпал на ладонь пять желтых шариков, и отжав пальцем посиневшую челюсть, по одной запихал таблетки в перекошенный рот. Так и стоял, не шевелясь, держа за шею сползающего со стула своего мучителя
Через несколько минут Коган пришел в себя. Втянул ноздрями воздух и покраснел
.-Последствия ранения, понимаете ли, давно уже мучают, проклятые…
«Интересно? Где это ты, тыловая мышь, получил ранение? В этом кабинете? Ай да Корюхов, чуть – чуть в гроб не загнал лучшего следователя „конторы“. Зря я на него грешил? А недомерок то припадочный оказался – Бог шельму метит! Не много ли таблеток я ему сыпанул, как бы новый удар не хватил?»
– Спасибо за помощь, друг. А где сотрудники, что дежурят за дверью? Неужели не слышали ничего, олухи?
Павлова передернуло
«Нет, гнида, ты мне не друг! Пока ты изводил бумажками и истреблял свой народ, я этот самый народ защищал. Между мной и тобой – огромная пропасть…»
Следователь нажал кнопку под столешницей. В кабинет влетели бугаи
– Арестованного в камеру! Подготовить сопроводиловку, и в «Кресты»! Выполняйте…
К вечеру Павлова перевезли в «Кресты».
А перед самым его отъездом, Коган, в сопровождении бугаев, неожиданно пришел в камеру. Сопровождающие остались стоять у открытых дверей
Посыпались вопросы
– При каких обстоятельствах и где Вы встречались с полковником Кузнецовым? Вы родственники? Кем он Вам приходится?
Павлов сделал вид что задумался
– Родственников по фамилии – Кузнецов, у меня никогда не было. Постойте, да это же Кузя? Точно! Ну, его то, я хорошо знаю, кореш мой по войне. Кажется, до лета сорок третьего, вместе воевали? Ну конечно точно, я у него еще взвод принимал, когда его забрали на повышение в Москву. Постойте, а как он в Ленинграде оказался, когда должен быть в столице? Ну, уж раз приехал сюда, тогда передайте ему чтобы одежонку какую-нибудь сообразил, он мои размеры знает, еще папирос и спичек, ну и продуктов конечно, тут знаете ли у вас хреново кормят. Нет, папирос не надо, лучше махорки больше, и газет на закрутки пусть положит…
Следователь опешил
– Вы что Павлов, рехнулись? Что Вы несете? Полковник Кузнецов понесет Вам махорку в тюрьму? Да Вы хоть представляете себе служебный уровень этого человека?
– Да мне наплевать на его служебный уровень, махорки то он мне всегда принесет. Это для вас он полковник Кузнецов, а для меня он – Кузя! Просто – Кузя!
«Прости меня, таинственный Петр Иванович. Спекулирую на вашем честном имени, но других вариантов спасения нет? А к стенке, за здорово живешь, очень даже не хочется вставать. На войне не сгинул, так свои тыловые мыши в угол загнали ни за что, ни про что…»
Коган вдруг заспешил
– Ну ладно, в основном все ясно. Значит так Павлов: посидите с месяц в «Крестах», здесь, в нашей внутренней тюрьме, мест не хватает. А я, за это время, еще раз перепроверю все материалы дела, появились некоторые сомнения в правдивости показаний вашего сослуживца? затем сформулирую обвинение, и вновь вызову Вас сюда. Мы вместе закроем дело и на этом расстанемся. В дальнейшем будете числиться за трибуналом. Не волнуйтесь, ваши дела не так уж и плохи, факт вербовки «Абвером» трудно доказуемый, и пока не подтверждается материалами дела. Ваш сослуживец все продолжает и продолжает называть новые имена? В его показаниях стали появляться фамилии и звания заслуженных и уважаемых людей, что наводит нас на мысль о том, что арестованный сошел с ума. А как Вы, наверное, знаете, показания умалишенных трибунал во внимание ни берет. Значит – останется только плен. Вину свою Вы чистосердечно признали, чем очень помогли следствию, и в трибунал пойдет соответствующий документ. На процессе зачитают вашу автобиографию, а значит и приговор не будет очень суровым. После войны судить стали не так сурово, даже «вышку» отменили, так что я думаю вы больше десяти лет не получите? В лагерях применяются рабочие зачеты. Если хорошо работать на производстве, и давать в смену две-три нормы, можно освободиться на три-четыре года раньше срока. Так, что еще? Ваши личные вещи после процесса передадим родственникам. Я дал Корюхову указание разыскать в городе ваших близких. Когда найдет, разрешу свидание. Ну, вот вкратце и все? До встречи, Павлов…
Следователь резко повернулся на каблуках и вышел из камеры…