- -
- 100%
- +
Может быть, я однолюб.
Сколько лет ты с другими уйти не можешь,
Точно плотность иная.
В районе губ
Твое имя порхает. Во влажном ложе
Мокрой глины, досок дубовых, где
Даже кость истлевает, течет под камень;
Остается что-то назло судьбе,
Что нельзя ни понять, ни обнять руками;
Что меня заставляет сюда идти,
Говорить с тобой, словно ты можешь слышать…
Словно мы разминулись тогда в пути.
Но с годами все ближе, родной. Все ближе.
Знакомство.
Это произошло в конце июня, пахучего месяца, когда травы еще не потеряли свой цвет, мокрая из-за постоянных дождей растительность дотрагивается до тебя влажными зелеными языками. Меня это и злит, и смешит одновременно. В тот вечер больше злило, потому что я надела новые босоножки и в результате не могла сойти с асфальта: ноги сразу попадали в хлюпающие душистые джунгли. Занятая дорогой, лужами, собственными ногами, я не сразу заметила группку парней, сидящих около старого футбольного поля.
– Девушка, не проходите мимо! – звонко выкрикнул один из них, стремясь выделиться.
Мог бы и не стараться – густые, черные как у индейца волосы рассыпаны по плечам, джинсовые шорты разрисованы синими чернилами, лицо как у балаганного петрушки: крупный яркий рот, большой выразительный нос, густые прямые брови и сияющие янтарные глаза – как такого не заметишь?
Смерив наглеца строгим взглядом учительницы младших классов (сколько раз мне этот взгляд пригодился!), я прошла мимо с прямой спиной под одобрительный хохот молоденьких жеребчиков. Обратно возвращалась другой дорогой.
Так я познакомилась с «ужасным Эдди». Сколько я слышала о нем разноречивых толков, высказанных с осуждением, с восторгом, с иронией: Эдди неистовый англоман (отсюда и имя), влюбленный в английский язык и культуру, Эдди оставили на второй год за дерзости в деканате, Эдди меняет девушек чаще, чем некоторые белье, Эдди носит перевернутый крест, сутками слушает хард-рок и не признает никаких законов, кроме своих собственных. Для меня он был нравственным инопланетянином – свои «можно», «нельзя», «иногда, в исключительных обстоятельствах», «никогда и ни за что» я выяснила еще в детстве, дополнила совершеннолетием и не собиралась менять до конца дней, аминь.
Вот из чего я строила свои стены: закон Божий, социальные и семейные законы, некоторые подкорректированы с помощью «саморезов» типа «сейчас другое время» – «это противоречит Библии»-«маме незачем об этом знать», но в целом моя система ценностей мало отличалась от среднестатистической обывательской, что позволяло мне с комфортом уживаться с окружающими, не вызывая неприязни и пересудов.
Итак, я его увидела.
Через несколько дней состоялся сабантуй у Лешки Шакирова. Леха в тот период собирал странности, как некоторые коллекции марок: булавки в ушах, сатиновые шорты, разноцветная дворняга по кличке Пиночет – все это сильно отвлекало от реальных достоинств нашего друга, в кои входили хозяйственная смекалка, с которой он вел свои дела, красивая крепкая фигура, двухметровый рост и добрая душа. Зная мягкий нрав хозяина, «юзали» мы его свободную квартиру на полную катушку. Полагаю, что женитьба, случившаяся через пару лет после описанных событий, просто спасла шакировский дом от разорения. Вечеринка была в самом разгаре, когда в комнате появился Эдди. Застыл на минуту на пороге, поднял вверх руку в приветственном жесте и направился прямиком ко мне.
– Привет, я тебя помню, – дружелюбно начал он.
– Я тебя тоже, – промямлила я и уставилась в телевизор: там шел пиратский фильм с одноголосым переводом, очень смешным, так как половина слов произносились с неправильным ударением. Эдди сидел рядом, подливал вино в мой бокал, забавно подтрунивал над «озвучкой» и постепенно я расслабилась, мы разговорились как старые приятели. Оказалось, что он знает и любит современную литературу, классику. «Видик» отключили, теперь на экране транслировали «Темные аллеи» Бунина. Телевизор и раньше никого, кроме нас, не привлекал, теперь все разошлись по разным углам квартиры, на диване образовалось интимное пространство.
– Странно, – начал Эдди. – Бунин писал «Темные аллеи» уже стариком, а в повестях одни подростки, занимаются сексом и ни о чем, кроме любви, не думают.
– Что же странного, – возразила я. – Если бы ты был старым и немощным и только в своем воображении мог вернуться к собственной силе и привлекательности, ты бы тоже об этом писал.
– Надеюсь, что я буду писать о другом, когда мне стукнет 60, – парировал мой собеседник. – Прожитые годы должны что-то давать взамен силы. Неужели мы живем по стандарту кроликов – если нельзя все время трахаться, так и жизни нет? Плохо зависеть от тела до такой степени.
Я рассматривала Эдди и удивлялась. Сегодня он точно не был ужасным. Он оказался милым, приветливым, образованным, с нормальными моральными принципами. По крайней мере, на первый взгляд.
– Скажи, ты действительно все время слушаешь хард-рок? – выпалила я. – Почему? Что тебе это дает?
– Это «очень энергичный танец», – рассмеялся парень, намекая на известный фильм. – Правда, мне легче думать под эту музыку. Ты против?
– Я не имею отношения к музыке, которая звучит в твоей квартире, – начала я. – Сама никогда не слушаю такие вещи, просто физически не выношу низкие регистры, депрессия начинается, желудок болит.
– Значит, мы никогда не будем слушать эту музыку вместе, – серьезно пообещал Эдди. – Я не хочу, чтобы у тебя болел живот.
Я растерялась. «Мы», «вместе»? О чем это он? Будучи по натуре одиночкой, «мы» я допустила лишь однажды в своей жизни: было очень здорово, потом очень больно, повторений не предвиделось, хотя с тех пор прошло два года. Не то, чтобы я совсем обходилась без парней, просто без прицела на общее будущее и «умрем в один день». Так мне было проще и понятней, безопаснее, что ли.
Эдди смотрел на меня из-под своих невероятно длинных густых ресниц, тихо мерцал желтый огонь, и я видела себя его глазами: светловолосую, стройную, захмелевшую. Мне понравилось быть привлекательной для него. Мне слишком многое понравилось в его обществе и поэтому внутренняя система безопасности истошно засигналила.
– Мне домой пора, – засобиралась я. – Живу через две остановки, а транспорт уже не ходит. Пока-то я дойду… Завтра еду к бабушке, и, если сейчас не лягу спать, подняться рано на автобус точно не получится.
Эдди тоже поднялся и протянул руку:
– Спасибо за приятный вечер, мы скоро увидимся, я все для этого сделаю.
«Как, а проводить? Хотя бы предложить мог, – мысленно возмутилась я. – Все-таки он действительно легкомысленный ужасный ловелас. Как словеса словесить, так он тут как тут, а как две остановки пройти, сразу в кусты!». Недоверие росло, как температура у больного.
– Я провожу тебя, Вика, – насмешливо протянул Эдди. – Даже и не думал отказываться от такой возможности.
«У меня что, мысли бегущей строкой на лбу отражаются? – испугалась я. – Или он вообще их слышит на расстоянии?!»
– Возможности чего? – воинственно поинтересовалась я.
– Возможности побыть еще немного вместе, – спокойно и с достоинством ответил он, и мне стало неловко за свой вопрос.
– Я тебя был такой испуганный вид, хотя ты не похожа на трусиху, – продолжил мой спутник за дверью. – Пойдем скорей, я маме обещал до двух часов вернуться.
«Маме обещал? Ничего себе, ужасный хулиган слушается маму!»
Во дворе темная тень отделилась от стены.
– Вика, нам надо поговорить. Можно, я тебя провожу?
Это был мой бывший парень, мы расстались пару месяцев назад. Сначала дружили, потом стали встречаться и скоро поняли, что оставаться друзьями нам нравится гораздо больше: нет изматывающих разговоров о моих знакомых и степени нашей близости, ночных звонков с грубостями и бурных примирений с просьбами, чтобы все «мужские» номера в моей записной книжке были уничтожены…
По крайней мере, я думала, что мы оба приняли это решение.
От Олега я постоянно слышала об Эдди. Он был его другом, объектом для подражания: «Эдди сказал то, сделал это», – почему-то Олег не мог оставить жизнь друга без внимания.
– Привет, Бемби, как дела? – приветливо обратился Эдди.
– Хуже, чем у тебя, – мотнув в мою сторону головой, отозвался приятель.
Меня страшно возмутил его жест: делать выводы из мимолетной картинки, говорить обо мне так, словно я и не стояла рядом!
– Олег, я устала и мне не до разговоров, – резко начала я. – Да и разговаривать особо не о чем. Все и так ясно.
Выпалила и пожалела о сказанном. Олег посмотрел на меня так, словно я его ударила. Родившись в странной семье романтиков 70-х, он жил в атмосфере походов, песен у костра и хиппейского нестяжательства. Времена изменились, а его родители отказывались это признавать. Они по-прежнему считали, что кеды – это лучшая обувь для их позднего отпрыска, а проживание четырех человек разного возраста в тесной «малосемейке» только сближает.
Олег немного стеснялся их и своего вида, подрабатывал по вечерам, а днем учился в лучшем университете города на инязе.
Мне удивила точность прозвища, с которым Эдди обратился к другу. Когда я впервые увидела Олега, его кроткие темные глаза в сочетании с коротким носом и вздернутой верхней губой вызвали образ: олененок, застигнутый человеком, готовый ринуться прочь, если что-то испугает его. Вот и сейчас, он вскочил и исчез через мгновение за углом, словно грациозное животное, потревоженное человеком.
Эдди молча смотрел на меня, в темноте его глаза казались совсем черными.
– Вика, зачем ты так? – тихо выговорил он. – Это некрасиво. Он еще не свыкся с мыслью, что… только о тебе и говорит. Даже если парень тебе совсем не нужен, нельзя отталкивать человека, который тебя любит.
У меня загорелись щеки. Хорошо, что темно, не видно, как краска покрывает мое лицо, ползет по шее. Подавив желание объяснить, я поддалась жгучему чувству обиды:
– Эдди, Олег не нуждается в заступниках, он большой мальчик. И так как он уже большой, то должен знать, что означает «расстаться друзьями». Мне не жалко на него времени, просто это унизительно – он выслеживает меня, презентует перед тобой своей девушкой, которая «крутит» со всеми у него под носом. А это не так! Мы расстались, и вообще я никогда не давала согласие на то, чтобы стать его собственностью! А тебе не разрешала давать мне свысока жизненные руководства. И провожать меня не надо, сама дойду!
Я решительно направилась к своему дому, в глубине души надеясь, что Эдди остановит меня, или просто пойдет рядом, время-то действительно позднее.
Но он молча стоял на месте.
Я уходила – теплая нить, которая связывала нас весь вечер, слабела, истончалась, пока, наконец, не растаяла совсем. Это было очень грустно: остаться одной, с ощущением потери чего-то живого, важного, с пониманием, что сама все испортила.
«Ерунда какая-то! – успокаивала я себя. – Кто мне этот парень? Случайный знакомый, с которым я и не увижусь, наверное, никогда. Какая разница, что он обо мне подумает?! С Олегом плохо получилось, но тут уж ничего не поделаешь. Если я позвоню ему, будет еще хуже – полночи его обвинения, мои оправдания, до утра объяснения, что все действительно в прошлом и разбитый кувшин не склеишь».
Утром я уехала к бабушке, где детство всегда ждало со стаканом теплого молока, с куском свежеиспеченного пирога. Сидишь, уминаешь вкуснятину под прищуром добрых бабушкиных глаз, слушаешь ворчание-поучение. Сухощавый, сутулый от старости дедушка, похожий на длинный высушенный стебель, ходит вокруг и посмеивается над бабулей, мол, неважно это все, внучка, свою голову включай. Так хорошо, спокойно, словно я в самом надежном месте на земле, где никакая беда не достанет…
С понедельника все завертелось в привычном темпе: подработки, концерты, выставки, встречи, какие-то вечные дополнительные курсы, которыми обрастаешь в студенчестве, словно корабль ракушками. Меня несло по течению, но воспоминание об Эдди, словно какая-то выбивающаяся из ритма жилка, нет-нет, да и начинало биться у сердца.
Не пара.
В следующий раз мы встретились через месяц.
Я работала при иностранной молодежной группе: отвечала за жилье, питание, досуг. Для меня это была возможность заработать и познакомиться с новыми людьми. В тот месяц это были немцы: парочка девчонок, одна хорошенькая, другая некрасивая и целая куча парней на любой вкус. Мы восстанавливали памятники старины, а вернее, сильно мешали рабочим, которые ждали наших кирпичей, переданных по цепочки, вместо того, чтобы погрузить все по-быстрому в грузоподъемник и работать в привычном для них темпе. Мы были глупыми энтузиастами, гуманитариями с дурацкими фантазиями…
Первое время ребята общались только между собой, но через пару дней расслабились и попросили меня познакомить их с местной молодежью.
«Здорово, заодно и с Олегом помирюсь», – подумала я и набрала знакомый номер.
Состоялся странный диалог:
– Привет, мы все еще разговариваем? Олег, я твой друг. Может, не очень добрый и не очень вежливый… Прости за тот вечер. Ты знаешь меня и понимаешь, из-за чего я вспылила.
– Ты позволяешь себе любой тон, потому что знаешь, что я тебе все прощу.
– Неправда. Я не знала сегодня, будешь ты со мной говорить или бросишь трубку.
– Хорошо. Ты позвонила, чтобы извиниться?
– Да, и еще предложить тебе языковую практику. У меня есть группа ребят из Германии, жаждут общения. Правда, приходи и ребят из универа приводи.
– Эдди тоже привести? – голос у Олега стал напряженным.
– Как хочешь, мне все равно, – ответила я, хотя сердце сразу зачастило. – Я с ним всего раз в жизни виделась.
Еще один странный вопрос:
– Ты встречаешься с кем-то из этих немцев?
– Нет, я люблю их всех! – рассмеялась я. – Хватит, Олег. Я ничья, только своя собственная. Ты придешь?
– Конечно.
Олег привел с факультета двух высокомерных девиц с длинными накрашенными ногтями, что выглядело довольно глупо на стройке, и своего друга.
В рваных джинсах и клетчатой ковбойке Эдди выглядел ослепительно. «Нет, красавчик, на меня это не действует», – подумала я, сухо поздоровалась и направилась к бригадиру.
Пока я разбиралась с кирпичами и рабочими «связками», Эдди успел познакомиться с немками: они оживлено болтали о чем-то в сторонке. Хорошенькая Хлоя все время дотрагивалась в разговоре до его плеча и было видно, что он очень нравится ей.
– Виктория, это твой парень? – ревниво спросил один из моей группы.
– Конечно, нет, – стала отнекиваться я. – С чего ты взял? Мы едва знакомы.
– Вы постоянно смотрите друг на друга, и он, и ты, – настаивал парень. – Даже если сейчас не встречаетесь, то будете.
– Почему ты так говоришь? – заинтересовалась я.
– Потому что я этого не хочу, – грустно ответил Рональд. – Так бывает, ты стараешься что-то не замечать, но это настолько очевидно, что обманываться невозможно. Я хочу, чтобы ты забыла об этом обманщике и любила меня.
– Ты шутишь? – изумилась я.
Рональд был веселым и бесшабашным, как ребенок, его внимание ко мне было на уровне «дерганья за косички»: мне и в голову не приходило, что я ему серьезно нравлюсь. Сейчас немец выглядел растерянным, смятенным:
– Виктория, ты играешь в жизнь, а она уже пришла. Постоит рядом и уйдет, если ты ее будешь игнорировать.
– Что?! Послушай, я живу. Моя жизнь набита битком всякой всячиной, мне иногда трудно все тащить все, что я взяла себе.
– Тебе не нужна всякая всячина, тебе нужна твоя единственная жизнь. Я бы всегда любил тебя, уважал твои интересы. Правильно выбрать меня, потому что Эдди думает обо всех сразу, ты не станешь для него единственной.
– Мне и не нужен Эдди, – возмутилась я. – Он очень привлекательный парень, но я не собираюсь поддаваться его обаянию. Послушай, ты мне нравишься, просто я не готова к любым серьезным отношениям, а несерьезные не нужны тебе. Дай мне время.
Потом я узнала, что время нужно только для того, чтобы отказаться. То, что тебе на самом деле нужно, видно сразу. Будь то человек или событие – ты не сомневаешься, если это действительно твое. И почему оно твое? Разве ждала я от Эдди пользы или удовольствия? Нет, ничего рационального или чувственного. Просто без него я бы была другая, как при другой матери, с другими генами. Не я, не Виктория.
Прошло несколько дней, мы почти заканчивали объект. В тот день было очень жарко, поэтому «закруглились» раньше обычного. Мои подопечные иностранцы столпились за низкой оградой, обсуждая программу сегодняшнего вечера. Я стояла внутри церковного двора, прикрывая глаза от солнца, но оно все равно проникало под ресницы желто-оранжевым светом, горячим настойчивым прикосновением будоража слизистую.
Вдруг кто-то накрыл ладонями мои веки. Стало темно и сладко. Что-то странное произошло: я не знала, кто стоит у меня за спиной, но сразу поняла и приняла, что это руки любимого. Не нужно было никаких дополнительных доказательств, такая радость и покой накрыли меня! «На руках любимого я обрету покой». Я обернулась, чтобы увидеть его.
Это был Эдди.
Эдди, которого я не принимала в расчет, Эдди, который ушел на 30 минут раньше остальных, Эдди, который ухаживал за симпатичной немкой. Очевидно, разочарование отразилось на моем лице, потому что неповторимая улыбка, только что нежная и радостная, словно одеревенела:
– Извини, дурацкий жест. Все собираются в кафе. Ты пойдешь с нами? Если ты устала, то я провожу всех до гостиницы и прослежу, чтобы все было в порядке.
– Мне нужно приглядывать за всеми, а не за одной Хлоей, – вырвалось у меня.
Эдди помрачнел еще больше. Он не оправдывался, просто замолк окончательно. Мы шли рядом. Чувство острого разочарования буквально разрывало меня. «Почему он?!! Почему не какой-нибудь милый надежный парень, с которым не беспокоишься о соперницах, разделяешь взгляды на жизнь, и будущее кажется спокойным и незыблемым…»
В кафе я не пошла. Что за радость наблюдать, как твой только что обретенный избранник флиртует с другой? А он будет флиртовать – в этом я уверилась. Впоследствии много раз я наблюдала этот феномен: Эдди, красивый яркий парень, каждый раз радовался, встретив внимание симпатичной девушки, словно это редкость, неожиданность, что-то из ряда вон выходящее. Что это было – комплекс неполноценности, который он невидимо носил в себе, или это примативная радость самца, для которого секса много не бывает? Иногда я склонялась к первому, иногда, оскорбившись от его ликования, обвиняла его во втором. Может, было и третье, и четвертое, не знаю. Он никогда не оправдывался, только удивлялся: «Как ты можешь ревновать?! Ты моя любимая, сколько бы красивых женщин не было рядом. Я могу восхищаться другими, но это же на уровне слов, эмоций, здесь нет опасности для тебя. Только ты – любимая».
«Я не желаю быть даже первой в списке, никаких списков!!!» – негодовала я, но он только смеялся и целовал меня.
Через пять дней я передала группу другому человеку и уехала в монастырь. Я приезжала туда каждое лето на пару недель. Там было очень тихо, понятно, справедливо. Природа не отклоняется от заповедей, которые раз и навсегда установлены Творцом, она говорит Его языком, в ней нет страстей. Наверное, поэтому я так любила это место.
Старое монастырское кладбище, подбирающееся под окно моей кельи, молчаливые улыбчивые монахини, повседневные сельские заботы, в которые я погружалась, когда приезжала сюда – все это смиряло, успокаивало, делало мелким и незначительным городские потуги выглядеть модно, быть успешной, востребованной.
Здесь я вставала в 5 утра и шла пасти коров. Утром сырость пробирала до костей, поэтому я куталась в старую куртку и строила себе небольшое гнездо из влажной соломы, из которого можно было поглядывать на серенькое небо, прелую траву, на моих рогатых питомиц, которые бродили рядом. Были там выдающиеся особы: хитрая Дарина, которая обманным ходом через овес пробиралась к теплице с помидорами, маленькая Калинка, недавно отлученная от вымени, выпрашивающая молоко у матери, старая забияка Зорька с закрученными рогами… Иногда я кормила Калинку изюмом, который монахини давали пастухам, чтобы было чем перекусить в поле. Тогда молоденькая телка высовывала свой длиннющий язык и лизала мои штаны. Лучше они от этого не становились, это точно.
Перед вечерней службой я ходила на источник, найденный в 19 веке. Дорога вела под гору, она была такая знакомая, родная – казалось, каждый куст здоровается со мною.
До сих пор я совершаю туда мысленные прогулки: спускаюсь по извилистой узкой тропинке, заросшей по бокам травами и кустами, прохожу мимо густого орешника, внизу сворачиваю направо. Там светлый смешанный лес, сосны, березы, немного малины…
Я прохожу еще немного и вижу старый деревянный колодец с привязанным ведром и железной кружкой на борту. Этот сруб поставили 100 лет назад, когда обнаружили святой источник. Если жарко, я набираю полное ведро, быстро раздеваюсь, и опрокидываю его на себя. Еще не высохнув, натягиваю платье и сажусь на ветхую лавочку рядом. Через пару минут ногам становится щекотно: несколько десятков пестрых мелких мотыльков садятся на кожу и пьют воду. Это удивительное зрелище – разноцветное облачко, которое дрожит и переливается, а потом срывается с места, стоит тебе двинуть ногой. Больше такого я нигде не видела.
Перед закатом небо наливается синевой, умирающее солнце подсвечивает одинокое облако, белеет вызревшая пшеница, невидимые кузнечики трещат в травах – ты становишься в эту картину как органичный пазл, еще один кусочек вечной симфонии жизни, и никто здесь не главный, кроме Творца.
Так было, пока моя иностранная группа не приехала следом за мной.
«Вики, тут так замечательно, как ты и описывала! Мы поживем тут пару дней и поможем монахиням убрать поле!» – возбужденно галдели немцы, бегая вдоль ограды. Хлоя с Эдди стояли в стороне, занятые друг другом. Сюда они уже приехали как пара.
«Ну и пусть, мне совершенно все равно, – старалась себя уговорить я. – Мне не нужен этот человек. Он готов флиртовать с каждой смазливой девчонкой, прикрываясь этикетом, общими интересами и так далее. Да кто не интересуется литературой и музыкой! Все. А кто при этом вечно торчит рядом с хорошенькой цыпочкой?! Эдди!»
Я поспешила на кухню «обрадовать» матушку Мариам: у нас 15 лишних ртов на ужин.
– Ох, ты, что ж делать-то будем? Я одна не управлюсь, сестры на послушаниях, есть у твоих немцев кому помочь? Овощи надо почистить, воды принести…
Я побежала обратно. Хлоя и Дафна были отправлены на кухню, а остальных я повела к отцу Григорию – пусть дает им задание. В монастыре все работают, так заведено. По дороге у нас с Эдди состоялся невнятный разговор:
– Ты что-то имеешь против меня? До сих пор обижаешься, что я не проводил тебя в первый раз?
– Эдди, я давно бы сошла с ума, если бы лелеяла обиды такого масштаба. Конечно, я давно забыла об этом. Все в порядке. Я отношусь к тебе не хуже, чем к остальным, – стараясь ничем не выдать своего смятения, парировала я.
Эдди продолжал, нежно и настойчиво:
– Я не хочу быть для тебя «остальными», и много раз давал тебе это понять. Но ты всегда отталкивала меня с таким негодованием, словно я враг. Почему? Во мне есть что-то отвратительное для тебя?
– Что же в тебе может быть отвратительного? – насмешливо протянула я. – Ты просто магнит для симпатичных девушек, возможно, для любых девушек, но именно с красивыми у тебя особое взаимопонимание, не так ли?
– Внешность не имеет значения, – нахмурился Эдди. – Ты мне вся нравишься, целиком, не потому, что ты красивая.
– Очевидно, и ослепительная Хлоя оказалось гораздо умнее, во много раз добрее редкозубой Дафны, правильно? Да к тому же она из Западной Германии, увезет тебя от нашей «перестройки», – накинулась я. – Ты бы не распылялся на двух сразу. Может, для тебя это и стандартная ситуация, но Хлоя может обидеться, тогда ты проворонишь выгодную партию!
Эдди обиженно замолчал и шел рядом, глядя под ноги. Странное дело – только что парень подкатывался ко мне, пока его девушка чистила на всех картошку, ему указали на грешок и что же?! Почему я мучаюсь, глядя, как угасает свет в его глазах, почему мне хочется дать ему все-все-все, только бы он снова засиял, улыбнулся своей длинной забавной улыбкой? Не мне засиял, просто, чтобы шел себе и радовался, и я знала, что сейчас с ним все в порядке. Сколько раз в нашей семейной жизни я отдавала последние деньги, когда он прибегал с возбужденным видом из книжного магазина: «Там такая нужная вещь продается!» или на концерт, о котором он говорил с упоением, словно ребенок. Не потому, что я такая добренькая или щедрая – просто потребность видеть его счастливым была сильнее доводов разума.