Шепот Мертвого Тростника

Ночной гость

Дождь над Ханяном шел третий день. Не яростный летний ливень, что смывает пыль и приносит прохладу, а мелкий, упрямый, холодный плач осени. Он превращал столичные улицы в вязкие потоки грязи, пропитывал сыростью соломенные крыши бедняцких хижин и заставлял глухо, тоскливо барабанить по черепичным скатам домов благородных господ. Мир сузился до размытых силуэтов, до дрожащего круга света от одинокого фонаря и ощущения всепроникающего холода, что пробирался под слои одежды и селился в самых костях.

Именно в такую ночь за Юн Со-ри пришли.

Стук в ворота ее скромного дома, укрытого в дальнем, непарадном переулке, был негромким, но настойчивым. Три быстрых, отрывистых удара – условный знак. Со-ри, сидевшая при свете масляной лампы над старым медицинским трактатом, даже не вздрогнула. Она медленно закрыла книгу, провела пальцами по истертому кожаному переплету и поднялась. Ее движения были лишены суеты, в них сквозила привычка к ночным вызовам и глубоко укоренившаяся осторожность.

За дверью стояли двое в промокших насквозь дорожных шляпах, скрывавших лица. Один держал в руке фонарь, тусклый свет которого выхватывал из темноты их простые, но крепкие одежды слуг богатого дома. Они не произнесли ни слова. Молча посторонились, указывая на крытый паланкин, что чернел у самых ворот, похожий на большой угловатый гроб. Это тоже было частью ритуала. Чем меньше слов, тем меньше свидетелей.

Со-ри, накинув поверх своего простого платья темный, неприметный плащ, шагнула в промозглую ночь. Она несла с собой лишь небольшую холщовую сумку, в которой лежали не лекарства и не амулеты, а набор странных, для женщины немыслимых инструментов: тонкие пинцеты, острые иглы, несколько чистых льняных тряпиц и маленький флакон с едкой, пахнущей спиртом жидкостью.

Паланкин оказался тесным и душным. Сквозь плотно задернутые шторы не проникал ни свет, ни звук, кроме мерного покачивания и хлюпанья ног носильщиков по грязи. Со-ри сидела в полной темноте, ее спина была идеально прямой, а руки спокойно лежали на коленях. Она не знала, куда ее несут. Ей и не нужно было знать. Ее работа начиналась там, где заканчивались чужие жизни, и география не имела значения. В Ханяне ее знали не по имени. Ее знали по прозвищу, которое произносили шепотом, со смесью страха и надежды – «Призрачный лекарь». Лекарь, которого звали не к больным, а к мертвым.

Путь был недолгим. Паланкин опустился на землю с глухим стуком, и полог откинулся. Они были на заднем дворе богатого поместья. Высокие каменные стены глушили шум дождя, а архитектура дома, даже в темноте угадываемая своей правильностью и размахом, говорила о высоком статусе владельца. Ее провели через служебные постройки, по пустым коридорам, где даже прислуга, казалось, испарилась, затаившись по своим каморкам. Воздух был тяжелым, пропитанным запахом мокрого камня, благовоний и чего-то еще – густого, почти осязаемого страха.

В самой дальней комнате бокового флигеля, обставленной с изящной простотой, которую могли позволить себе лишь очень богатые люди, ее ждал хозяин дома. Господин О, чиновник из Ведомства ритуалов, был бледен. Его дорогой шелковый халат был помят, а холеное лицо с редкой бородкой подрагивало от нервного тика. Он метался по комнате, заламывая руки, и его состояние было смесью горя и паники, в которой паника явно преобладала.

– Она… там, – просипел он, указывая на ширму, расписанную летящими журавлями. – Все говорят… все говорят, что она сама… от тоски. Но я должен знать наверняка. Никто не должен узнать, что ты была здесь. Никто. Понимаешь?

Со-ри молча поклонилась и прошла за ширму.

Там, на низком топчане, лежало тело. Молодая девушка, едва ли достигшая двадцати лет. Ее лицо, даже в смерти сохранившее следы былой красоты, было синюшным и застывшим в гримасе ужаса. На тонкой шее багровела страшная борозда от веревки. Рядом, на полу, валялся разорванный в спешке кусок ткани, служивший удавкой. Это была любимая наложница господина О, красавица Аран. Официальная версия, которую уже шепотом передавали друг другу слуги – самоубийство от несчастной любви, от отчаяния или ревности. Банальная, печальная и удобная для всех история.

Со-ри опустилась на колени рядом с телом. Она на мгновение прикрыла глаза, отгоняя от себя суетливое присутствие господина О, шум дождя за окном, весь этот живой, дышащий мир. Ей нужна была тишина. Абсолютная тишина, в которой могли бы заговорить мертвые.

Ее дар – или проклятие – требовал полного сосредоточения. Медленно, почти благоговейно, она сняла перчатку с правой руки. Ее пальцы, тонкие и бледные, приблизились к холодной шее девушки. В тот миг, когда ее теплая кожа коснулась мертвой плоти в том месте, где веревка оставила свой страшный след, мир для Со-ри взорвался.

Это не было видением. Это было эхо. Шквал чужих, последних ощущений, обрушившийся на нее с силой урагана.

Не тоска. Не отчаяние. Не тихая печаль самоубийцы.

Ледяной, животный ужас. Резкий, незнакомый запах мужских духов – тяжелый, мускусный, слишком дорогой даже для господина О. Ощущение грубой, жесткой ткани, зажимающей рот. Скрип половицы за спиной. Низкий, угрожающий шепот, в котором не разобрать слов, но слышна сталь. И главное – чувство не удушья, а сокрушающего давления. Чужие, сильные руки, безжалостно затягивающие петлю. Она не сама надела ее на шею. Ей помогли.

Со-ри резко отдернула руку, с шумом втягивая воздух, словно это она только что задыхалась. Сердце колотилось в груди. Она снова была в комнате, слышала дождь и испуганное сопение чиновника за спиной. Но теперь она знала.

– Это не было самоубийством, – произнесла она ровным, лишенным эмоций голосом. – Вашу наложницу убили.Она поднялась, повернулась к господину О. Ее лицо было бесстрастным, как маска.

– Что?.. Что за вздор ты несешь? Кто посмел бы?.. Это невозможно! Она… она была так подавлена в последнее время…Господин О застыл. Его лицо из бледного стало пепельным.

– На ее теле нет следов борьбы, потому что она не могла сопротивляться, – так же холодно продолжала Со-ри. – Ее держали. А запах на ее одежде… это не ваши духи, господин.

– Господин… Простите, но прибыли из Королевского суда. Следователь Кан Му-ён.Именно в этот момент снаружи послышался шум. Резкие голоса, стук сапог по мокрому камню. В комнату, не дожидаясь разрешения, вошел начальник стражи дома, его лицо было полно смятения.

Имя прозвучало как удар грома. Королевский суд. Ыйгымбу. Высший следственный орган, который занимался делами государственной важности и преступлениями, затрагивающими знать. Его появление здесь означало, что дело уже вышло из-под контроля.

Дверь распахнулась шире, и на пороге появился он.

Кан Му-ён был молод, возможно, на несколько лет старше Со-ри. Высокий, статный, в безупречном синем мундире следователя, который казался сухим и чистым даже посреди этого вселенского потопа. С его мокрой шляпы, которую он держал в руке, стекали капли воды, но сам он казался высеченным из камня. Его лицо было из тех, что не забываются: резкие, аристократичные черты, умные, проницательные глаза, которые, казалось, видели все насквозь, и плотно сжатые губы, говорившие о привычке к власти и непреклонности. Он был сыном Левого советника Кана, одного из самых могущественных людей в Чосоне. И главного виновника гибели ее семьи.

Со-ри застыла, на мгновение ощутив, как ледяной холод сжимает ее сердце. Это был он. Сын ее врага. Воплощение той самой системы, которая растоптала ее жизнь.

Му-ён обвел комнату быстрым, оценивающим взглядом, задержавшись на перепуганном господине О, на теле за ширмой и, наконец, на ней. В его взгляде промелькнуло мимолетное удивление, смешанное с долей презрения. Женщина. Здесь. Ночью. Рядом с трупом.

– Следователь Королевского суда Кан Му-ён, – произнес он властным, четким голосом. – Поступило сообщение о смерти в доме чиновника О. Я прибыл для формального закрытия дела о самоубийстве.

– Повешение. Предсмертной записки, полагаю, нет? Мотив – несчастная любовь? Стандартная процедура.Он подошел к телу, бросив на него короткий, профессиональный взгляд.

– Это убийство, – тихо, но отчетливо сказала Со-ри.

– А вы, простите, кто? Местная знахарка, утешающая скорбящих господ сказками?Му-ён медленно повернулся к ней. Он смерил ее взглядом с головы до ног, оценивая ее простое, но чистое платье, отсутствие украшений, смелый, неженский взгляд.

В его голосе звучала неприкрытая ирония. Для него она была никем. Самоуверенной простолюдинкой, лезущей не в свое дело.

– Я тот, кто видит то, на что вы смотреть не желаете, господин следователь, – ответила она, вкладывая в вежливое обращение всю возможную колкость.Со-ри почувствовала, как внутри закипает холодная ярость. Этот человек, вся его порода, они были слепы и глухи. Они видели лишь то, что хотели видеть, что укладывалось в рамки их законов и правил. Она видела в нем бездушного, самодовольного слугу системы.

– И на чем же основаны ваши догадки, позвольте узнать? На гадании по внутренностям или на шепоте призраков?Му-ён слегка прищурился.

– На фактах, – отрезала Со-ри. – На запахе чужих духов. На странгуляционной борозде, нехарактерной для суицидального повешения. На том, что в этой комнате до сих пор витает ужас, а не отчаяние.

– Запахи выветриваются, борозды могут быть обманчивы, а страх и отчаяние – сестры-близнецы. У меня есть рапорт, показания слуг и тело. Этого достаточно, чтобы закрыть дело и не тревожить уважаемого господина О в его горе. А ваши… фантазии, госпожа, здесь неуместны.Он усмехнулся, но в его глазах блеснул интерес. Холодный, аналитический интерес хирурга к любопытному симптому.

Он отвернулся от нее, давая понять, что разговор окончен. Он подозвал своего помощника, начиная отдавать распоряжения. Для него все было решено. Очередная галочка в отчете.

Со-ри смотрела на его прямую, уверенную спину, и ее руки сжались в кулаки. Он не просто закрывал дело. Он хоронил правду. Он был частью той же лжи, что убила ее отца. И в этот момент она поняла, что эта ночь – лишь начало. Что их пути, пути тайного лекаря мертвых и слепого слуги закона, пересеклись не случайно.

Не сказав больше ни слова, она поклонилась и вышла из комнаты, растворяясь в тенях коридора так же незаметно, как и появилась. Дождь за стенами все так же монотонно оплакивал тайны этого города. Но теперь к его шепоту прибавился еще один голос. Голос убитой девушки, который услышала только она. И Со-ри поклялась себе, что заставит услышать его и всех остальных. Особенно – следователя Кан Му-ёна.

Паланкин плыл сквозь ночной Ханян, как лодка Харона по реке забвения. Внутри, в плотной, почти осязаемой темноте, Юн Со-ри была абсолютно неподвижна. Мерное покачивание носилок и глухой стук капель дождя по крыше были единственными звуками, но в ее голове гремела буря. Она снова и снова видела его лицо. Не испуганное лицо господина О. Не застывшую в ужасе маску убитой наложницы. Лицо следователя Кан Му-ёна.

Оно было моложе, резче, но в нем безошибочно угадывались черты другого лица, выжженного в ее памяти каленым железом. Тот же высокий, надменный лоб. Та же непреклонная линия челюсти. Та же холодная уверенность во взгляде, которая не допускала возражений и не знала сострадания. Десять лет назад она видела это лицо, принадлежавшее его отцу, Левому советнику Кану, и оно было последним, что она запомнила из своей прошлой, разрушенной жизни.

Встреча с сыном врага была подобна прикосновению к старому, плохо зажившему рубцу. Боль вспыхнула мгновенно, остро, и мрак паланкина перестал быть просто отсутствием света. Он стал порталом. Память, которую она годами держала на цепи, сорвалась с нее, утаскивая Со-ри в тот день, когда небо над ее головой рухнуло.

Тогда ей было всего тринадцать, и мир ее пах полынью, сушеным корнем женьшеня и старыми книгами. Ее отец, придворный лекарь Юн Сан-хо, был для нее целой вселенной. Он не был похож на отцов ее подруг, суровых и отстраненных мужей, для которых дочери были лишь разменной монетой в брачных союзах. Он видел в ней не будущую жену и мать, а ученика.

Она помнила его большие, теплые руки, которые с одинаковой нежностью перебирали тончайшие серебряные иглы для акупунктуры и гладили ее по голове. Он часами просиживал с ней в своей библиотеке, заставленной сотнями свитков и книг, и учил ее различать травы, читать пульс, понимать сложный язык человеческого тела.

«Тело никогда не лжет, Со-ри, – говорил он, указывая на сложную схему меридианов на старом пергаменте. – Люди лгут. Обстоятельства лгут. Даже слова могут лгать. Но тело хранит истину. Синяк, не появившийся при жизни, будет иметь другой цвет. Яд, попавший в желудок, оставит свой след на слизистой. Кости сломаются именно так, как к ним приложили силу. Ты должна научиться слушать его безмолвный язык. Это самый честный язык в мире».

Он учил ее медицине как науке, как искусству, требующему наблюдательности, логики и уважения к фактам. В мире, где болезни часто объясняли гневом духов или дурным предзнаменованием, ее отец был якорем разума. И она, его единственная дочь, впитывала эти знания с жадностью, на которую способна лишь та, кому этот путь официально заказан.

Конец наступил внезапно, в ясный осенний день, когда воздух был прозрачен и чист. В тот день, когда стражники из Королевского суда ворвались в их тихий дом. Они двигались грубо, с лязгом оружия, опрокидывая сушившиеся на дворе травы, пугая прислугу. Они схватили ее отца, не дав ему даже сменить домашнюю одежду на официальную.

Обвинение было чудовищным, немыслимым. Отравление наследной принцессы-консорта. Той самой, чьи мигрени он лечил последние полгода. Той, что всегда благодарила его с доброй улыбкой. Лекарство, которое он прописал, оказалось смешано с «Обезглавливающим змеем» – редким ядом, вызывающим стремительный паралич сердца. Ядом, который был обнаружен в его личной аптечке. Подброшен. Но кто будет слушать?

Суд был фарсом. Стремительным, жестоким спектаклем, цель которого была предрешена. Главным обвинителем, вершителем судьбы, был Левый советник Кан. Со-ри помнит его, стоявшего на возвышении, облаченного в безупречные одежды власти. Он не кричал, не обвинял с пеной у рта. Он говорил тихо, методично, и его спокойствие было страшнее любой ярости. Каждое его слово было камнем, брошенным в ее отца. Он представлял «доказательства» – показания запуганных слуг, флакон с ядом, дневник лекаря с вырванными страницами. Он сплел паутину лжи так искусно, что она выглядела прочнее стали.

Она видела отца в последний раз на месте казни, на рыночной площади, превращенной в театр ужаса. Он стоял на коленях на грязном помосте, но его спина была прямой. Он не плакал, не молил о пощаде. Он лишь искал в безликой толпе ее глаза. Когда их взгляды встретились, он едва заметно улыбнулся – не улыбкой отчаяния, а улыбкой прощания, в которой было и горе, и любовь, и безмолвный наказ: «Живи».

А потом вперед снова вышел Левый советник Кан. Он развернул свиток с приговором, и его голос, ровный и холодный, разнесся над затихшей площадью, зачитывая приговор о государственной измене. Казнь через обезглавливание для преступника. Лишение всех титулов. Конфискация имущества. А для его семьи – жены и дочери – обращение в государственных рабов и ссылка в самую дальнюю провинцию.

Со-ри не помнила удара меча. Она помнила лишь звук. Глухой, влажный, тошнотворный звук, после которого толпа ахнула. И взгляд Левого советника Кана, который на долю секунды скользнул по ней, тринадцатилетней девочке, с полным, абсолютным безразличием. Она была для него ничем. Просто сопутствующим ущербом в его большой политической игре.

Их с матерью спасло чудо – или чья-то тайная милость. По пути в ссылку на конвой напали «разбойники». Охранников перебили, а их двоих просто оставили в лесу с небольшим узелком денег. Мать, хрупкая женщина, сломленная горем, не выдержала. Она угасла через год, тихо, как свеча на ветру, оставив Со-ри совсем одну в этом мире.

Именно тогда, в свои четырнадцать, стоя на могиле матери, Со-ри дала клятву. Она не просто выживет. Она вернет отцу его честное имя. Она научится слушать язык мертвых так, как он ее учил, и однажды этот язык закричит правду так громко, что ее услышат даже во дворце. Она найдет тех, кто подставил ее отца, и заставит их заплатить. И главным в этом списке было одно имя. Кан.

Паланкин резко дернулся и остановился. Глухой удар о землю вырвал Со-ри из омута прошлого. Полог откинулся, и в проем хлынул знакомый запах мокрой листвы и дыма из ее собственного двора. Она дома.

Со-ри вышла в промозглую ночь. Не говоря ни слова слугам, принесшим ее, она прошла в дом. Внутри было тихо и холодно. Огонь в лампе почти погас, отбрасывая на стены длинные, пляшущие тени, которые казались живыми. Она прошла в свою рабочую комнату – ту самую библиотеку отца, которую ей удалось частично сохранить, выкупив свитки за бесценок у перекупщиков.

Воздух здесь все еще хранил его запах. Запах трав и старой бумаги. Это было ее святилище и ее мастерская. Здесь она была не безликой сиротой, а Юн Со-ри, дочерью своего отца. Здесь она была «Призрачным лекарем».

Она подошла к столу. Ее инструменты, еще недавно лежавшие в сумке, теперь казались продолжением ее рук. Пинцеты, иглы, скальпели. Она провела пальцем по холодной стали. Десять лет она оттачивала свое мастерство на телах безымянных бродяг, несчастных самоубийц, жертв бандитских разборок. Десять лет она училась читать самые страшные истории, написанные на человеческой плоти. И все это время она ждала. Ждала знака. Ждала шанса подобраться ближе к своему врагу.

И вот сегодня, в доме чиновника О, она получила этот знак. Судьба привела ее лицом к лицу с сыном убийцы ее отца. Она смотрела в его глаза и видела не просто следователя. Она видела ключ. Опасный, непредсказуемый, но, возможно, единственный ключ к той двери, за которой скрывалась правда о смерти ее отца.

Холодная ярость, которую она испытала в той комнате, уступила место ледяной решимости. Игра началась. И пусть Кан Му-ён считает ее самоуверенной знахаркой. Пусть он верит в нерушимость своего закона. Она заставит его увидеть правду. Даже если для этого ей придется выложить ее перед ним телами мертвецов, одного за другим.

Со-ри взяла со стола старый трактат отца «Записки о вскрытии тел». Она открыла его. «Тело никогда не лжет», – гласила первая строка, выведенная знакомым почерком.

– Я слышу их, отец, – прошептала она в тишину холодной комнаты. – И скоро их услышит весь Чосон.

Чернила и яд

Следователь Кан Му-ён ненавидел незавершенность. В его мире, построенном на логике, законе и строгой иерархии фактов, каждое дело должно было заканчиваться четкой, неоспоримой точкой. Дело о смерти наложницы Аран оставило после себя жирную, раздражающую кляксу.

В своем кабинете в здании Ыйгымбу, пахнущем старым деревом и сургучом, он снова и снова перечитывал рапорт. Слова были гладкими, правильными: «Самоубийство через повешение. Мотив – меланхолия. Дело закрыто». Но между строк сквозила пустота. Он не мог выбросить из головы образ той женщины в темном плаще. Ее спокойствие, граничащее с дерзостью. Ее абсурдные, но тревожно-уверенные заявления. «Запах чужих духов… ужас, а не отчаяние…» Вздор. Бредни знахарки, стремящейся набить себе цену.

И все же…

Му-ён был сыном своего отца не только по крови, но и по складу ума. Он был приучен видеть структуру, замечать детали, которые нарушали общую картину. И в деле Аран была одна такая деталь. Слуги в один голос твердили о ее подавленности, но одна из прачек, совсем молоденькая девушка, на допросе пролепетала, что всего за несколько часов до смерти госпожа тайком передала ей записку для своей сестры, живущей за городом. Записку, в которой просила сестру приехать как можно скорее, потому что ей «нужно было поделиться радостной новостью».

Радостная новость? Женщины, собирающиеся повеситься, не делятся радостными новостями.

Му-ён отодвинул рапорт. Это было ничто. Записка могла быть написана днем ранее. Прачка могла что-то напутать. Но клякса в его сознании стала еще жирнее. Он ненавидел, когда факты не сходились. А еще больше он ненавидел признавать, что слова какой-то безымянной женщины-лекаря занозой засели у него в голове.

– Господин следователь, только что доставили сообщение из дворца. Умер мастер-каллиграф Чхве.Именно в этот момент размышлений в его кабинет без стука вошел его помощник, молодой чиновник Пак. Его лицо было взволнованным.

– Сердечный приступ. Он работал у себя в мастерской. Его нашли помощники утром. Придворные лекари уже осмотрели тело и подтвердили…Му-ён поднял бровь. Мастер Чхве был живой легендой, человеком, чей почерк считался эталоном. Он переписывал важнейшие королевские указы и вел самые сокровенные записи двора. Ему было далеко за шестьдесят, но он славился отменным здоровьем. – Причина? – коротко спросил Му-ён.

– Я. Поеду. Сам, – отчеканил Му-ён таким тоном, что помощник Пак поклонился и выскользнул из кабинета, чтобы распорядиться насчет лошадей.– Я поеду туда сам, – перебил его Му-ён, поднимаясь. – Но, господин, дело уже передано столичному управлению… это обычная смерть по естественным причинам…

Мастерская каллиграфа Чхве была воплощением порядка и гармонии. Десятки кистей всех размеров покоились на специальных подставках. Стопки лучшей рисовой бумаги были аккуратно сложены в углу. В воздухе висел густой, умиротворяющий запах чернил – смеси сажи и клея. Но эта гармония была нарушена. Тело мастера уже унесли, но на том месте, где он сидел, на полу было рассыпано несколько белоснежных листов бумаги, а опрокинутая тушечница оставила на деревянном полу уродливое черное пятно, похожее на застывшую кровь.

Му-ён опустился на колени. Сердечный приступ. Внезапный, резкий. Человек хватается за сердце, падает, опрокидывая то, что было в руках. Все логично. Но его взгляд зацепился за одну деталь. Среди безупречно организованных инструментов на столе мастера лежал небольшой бронзовый нож для резки бумаги. Он лежал криво, не на своем месте, будто его бросили в спешке. Но самое странное было не это. На его лезвии, почти невидимый глазу, застыл крошечный, с ноготь мизинца, мазок. Не чернил. Вещества чуть более светлого, сероватого оттенка. Му-ён осторожно коснулся его кончиком пальца. Он был почти сухим и не пах ничем. Или… он уловил едва заметный, почти призрачный запах, который его мозг не мог идентифицировать. Что-то горькое, как перетертые косточки дикого абрикоса.

Он встал, пряча свои мысли за непроницаемой маской. Он опросил помощников каллиграфа. Все повторяли одно и то же: мастер в последнее время был задумчив, жаловался на усталость. Работал над копией какого-то старого земельного реестра для архива. Ничего необычного.

Му-ён покинул мастерскую с тяжелым сердцем. Два дела за два дня. Два удобных диагноза – самоубийство и сердечный приступ. И в обоих случаях – ощущение недосказанности, неправильности. Он снова подумал о той женщине. Ее слова про факты, которые он не желает видеть, теперь звучали не как дерзость, а как упрек. Ему нужна была она. Вернее, не она сама, а ее странные, немыслимые знания.

Найти ее было делом техники. Он не знал ее имени, но описание – «Призрачный лекарь», тайно осматривающий тела для богатых клиентов – было достаточно уникальным. Его люди через сеть информаторов в трущобах быстро вышли на повитуху, которая иногда устраивала для Со-ри подобные вызовы. Вечером того же дня Му-ён, переодетый в простую одежду, уже стоял перед знакомыми воротами в дальнем переулке.

– Господин следователь решил навестить бедную знахарку? – спросила она ровным голосом. – Или у вас в ведомстве закончились дела, и вы решили развлечься, пугая одиноких женщин?Со-ри открыла сама. Увидев его, она не выказала ни удивления, ни страха. Лишь ее глаза на мгновение сузились.

– Основания? – в ее голосе прозвучала нотка той самой иронии, что так взбесила его при первой встрече. – У вас, господин следователь, могут быть только факты и доказательства. Все остальное – это… как вы изволили выразиться… фантазии.– Умер придворный каллиграф Чхве, – без предисловий сказал Му-ён. – Сердечный приступ. – Я слышала, – так же холодно ответила она. – Весьма печально. Он был великим мастером. – У меня есть основания полагать, что это не так.

– Я предлагаю вам помочь установить истину. Я обеспечу вам доступ. Ночью.Он проигнорировал укол. – Мне нужно, чтобы вы осмотрели тело. Она рассмеялась. Тихим, горьким смехом. – Вы в своем уме? Это тело государственного служащего, которое осматривали придворные лекари. Оно сейчас в ведомственном морге под охраной. Вы предлагаете мне совершить преступление, за которое отрубают голову?

– Потому что я не люблю, когда в моих отчетах ложь, – честно ответил Му-ён. – А я чувствую, что здесь пахнет ложью.Ее взгляд стал тяжелым, испытывающим. Она смотрела на него, пытаясь понять – это ловушка или отчаянный шаг? – Зачем вам это? – спросила она. – У вас есть удобная версия. Зачем создавать себе проблемы?