Возвращение туда-и-обратно

ПРОЛОГ

А:

Если возникло ложное откровение, то должен существовать материал, на котором оно осуществляется как истинное. Иногда для этого нужна трансформация в логике. То есть всякое даже такое ущербное откровение потенциально истинно.

М:

Конечно. В разных логиках, с разными аксиомами и предпосылками, разными правилами. Найдется и такая система, где ущербная в других мирах интуиция окажется истинной и даже формализуемой. Это нормально.

А:

Это не совсем нормально. Субстанция всякой интуиции органична. Для удовлетворения в истинности даже и ложной интуиции необходима инъекция в установленный мир сущих новых логосных предпосылок. Как с Первым Отрицателем. В сущих – отрицание; за пределами сущих – импульс не вмещённой дотоле логосности.

М:

Это уже не просто трансформация в логике. Это метафизический сдвиг, который делает возможной трансформацию в логике.

А:

Так ведь внутри установленной логосной парадигмы невозможны никакие манипуляции, которые позволили бы ложь сделать истиной. И, например, евклидова и лобачевская геометрия не противоречат друг другу. Как не противоречат друг другу факты, что лошадь ест овёс, а волк, «наоборот», – мясо. Это о разном утверждения. И оба истинны. У Лобачевского и Евклида речь идёт о разных объектах в разных геометриях.

М:

А что описывает парадокс лжеца, если не такую манипуляцию?

А:

В нём нет лжи. То, что «Лжец» называет ложью, есть просто один из элементов силлогизма. А ложного (как и истинного) вывода мы не имеем. Парадокс лжеца можно перекодировать, исключив понятие «ложь», но сохранив фактуру и суть парадокса.

М:

Оно, конечно, так. Но ведь суть парадокса все-таки в «оборачиваемости» истины и неистины.

А:

Суть парадокса в том, что имеется силлогизм, который недоказуем. Но здесь нет такого положения, чтобы в одних и тех же логических основаниях существовал правильный силлогизм, приводящий к факту истинности данного утверждения или, наоборот, к отрицанию.

Вот аналогичный парадокс, где никто не лжёт. В некоем городе, где всем надлежит бриться, есть только один брадобрей (имеет право брить других), который бреет всех тех, кто не бреет сам себя. И только их. Кто бреет брадобрея?

М:

Да, я помню и про брадобрея. Действительно, все так, как Вы сказали. Структура силлогизма одна и та же.

А:

Оба эти парадокса лежат в основе концепции манифестации, которая синтезируется в образе Уробороса. И разрешение этого парадокса описано, фактически, там тоже. Или, если угодно, в эквивалентном варианте описания при помощи Сети Индры.

М:

Только вот мною бы не сказалось, что в основе метафизической концепции лежит логический парадокс. Мне кажется, такой парадокс – это ключ, открывающий дверь за пределы данности. Но, с другой стороны, ключ можно назвать и «основой выхода»…

А:

Парадокс здесь есть сниженное полагание метафизической ситуации в логическую парадигму. По причине невмещения полноты этой ситуации. Можно сказать, что парадокс есть знак этой ситуации в сущих. Но ведь в уже явленном образ метафизической ситуации иначе и не может укладываться. И он отсылает интуицию в открытость помимо-сущего.

М:

Это, в общем-то, об одном и том же… Но потом всегда отбрасывает назад.

А:

В принципе, такие парадоксы возникают, когда предполагается, что наличествуют объекты действия (любого) и субъекты. Это разные классы сущих. Но в ситуации, дублирующей «бытовую», можно неявно отождествить некоторые сущие из разных классов. И тогда некоторые объекты действия могут одновременно быть и субъектами. Если же остаётся «рудимент» исходного взаимоисключения, то и возможен парадокс. В частности, коль скоро Лжец стал объектом определения в этом, он не должен иметь привилегию субъекта в оценке свойства объекта в той модальности, в которой сам и определён. Кстати, ситуацию с трагическим положением Отрицающего тоже можно рассматривать как подобный парадокс. В своём безусловном поклонении Единому он объект, а в эксклюзивном поклонении он субъект. А противоречие набирается за счёт специфики модальностей в определении действия.

Парадокс Лжеца есть всего лишь частность более общего противоречия. Оно является предпосылкой большинства противоречий в высказывании. Я попробую сформулировать подобный парадокс в том виде, который нам больше подходит.

Вот некто М. производит любое действие. Он тем самым отказывается от предыдущего положения вещей в пользу иного. Любое действие можно считать в этом смысле отрицанием бывшего положения. Всякий производящий любое действие совершает акт отрицания. Но сама эта процедура целиком есть некоторое положение тоже. Если М. совершит новое действие, то он отрицает предыдущее положение вещей и в случае с действием уже и над ситуацией второго уровня. Он отрицает предыдущее, которое на первом уровне было отрицанием. Но это и новый акт отрицания на первом уровне. Это значит, что он отрицает отрицание в самом конечном акте. Но если М. есть Дух Отрицания, то он должен это делать тотально. То есть только отрицать сразу во всём. И тогда получается противоречие, которое неразрешимо.

Я позволю себе упростить этот парадокс до совершенной очевидности. Вот Дух Отрицания (Универсальный, поскольку всякое его действие есть отрицание предыдущего положения в пользу иного) совершил любое первое действие. Этим он отрицает бывшее положение. Потом он совершил второе действие, которым тоже отрицает уже новое бывшее. Тем самым он совершает и акт перехода из первого положения в третье через второе. Но дважды последовательно отрицая, он в результирующем действии нарушил свою функцию отрицания. Он оказывается в ситуации, когда как тотальный отрицатель он должен на втором шаге тоже отрицать, но тогда он не отрицает в сквозном акте от первого положения к третьему. Чтобы разрешить это противоречие, необходимо постулировать существование третьего наряду с утверждением и отрицанием. Это значит, что никакие реальные действия (движение, в частности) не могут укладываться в логические парадигмы. Движение внутренне противоречиво! И исключённое третье тоже не спасёт. Но, поскольку всякая реальность должна получить объяснение в логике, коль скоро мы именно этим и заняты даже и сейчас, должна существовать и непротиворечивая логика, которая лежала бы в основе сказанного объяснения. Это может быть обеспечено переходом в иную фактуру различительности. Например, если снять модус последовательного усмотрения (в частности, и темпорального) в реальности как последовательности событий, то только что описанный пример с движением и модель предшествующего ему рассуждения могут просто совпадать. И таким образом может породиться логика, допускающая или отменяющая неразрешимое противоречие.

В случае с преткновением Азазила можно попытаться пристально проанализировать ситуацию, но это потребует искусственных построений. Но мы можем ограничиться констатацией того, что предъявленное к нему требование и есть требование совершить действие второго уровня.

Азазил отрицает всё (и потому он – Дух Отрицания), но настаивает в утверждении Единого. В этом он не совершает никакого акта. Он такой по существу. Он – ТОТ, КТО СТОИТ НА СВОЁМ (неизменно!). И он должен как Дух Отрицания быть отрицающим в поклонении Адаму, но в полноте своего действия он попадает в ситуацию противоречия. И эта метафизическая ситуация Азазила – центральный аккорд КНИГИ КИТАБ АТ-ТАВАСИН Мансура ал-Халладжа. Общеизвестен исторический факт: Халладж был подвергнут жестокой казни за утверждение «Ана ал-Хакк», «Я – Истина», для канонического ислама выглядящее абсолютным кощунством. Фактически это может значить «Я – Бог». Для интересующихся суфизмом и персональной трагедией Халладжа общеизвестно и то, что этой формулой он заявил противоположное: отношения искателя Знания и Того, Кто является и целью, и источником Знания, разрешаются их соединением, в котором «Я» ищущего поглощается и полностью растворяется в бесконечности Бога, и тогда от нашедшего остается только эта экстатическая констатация: «Я – Истина»…

Но как проникнуть в глубину сказанного Халладжем? Мало кто пытается это делать. И не удивительно: тому причиной инородность текста Халладжа не только нашему времени, но и вообще времени. Принципиальная инородность, иноприродность гностического опыта культурному миру любой конфессии. Несмотря на внешне очевидную – и действительную – вписанность этого текста в суфийскую традицию.

Поэтому предлагаемые тексты не претендуют на какую-либо однозначность и императивность в толковании сказанного Халладжем. Это лишь пробные версии того, как можно развернуть метафизические интуиции, сжатые в тесном пространстве этой книги и разлитые в бесконечности Знания.1

К ДИАЛЕКТИКЕ ЕДИНОГО

Вспомним об известном Парадоксе Лжеца в качестве мотива для уяснения диалектики Единого. При этом мы сознательно ограничимся сейчас только ссылкой на него в предположении, что его традиционные формулировки есть только вторичный факт, а исходную посылку попробуем обрисовать в нижеследующем тексте.

Мы уже уделяли диалектике Единого некоторое внимание в своих ранее написанных текстах. Там говорилось и о происхождении иного Единому. Говорилось и о том, что источником для явления Иного может быть только само Единое. Это очевидно из невозможности предположения, что независимо осуществившиеся сущие могли бы хоть как-то иметь долю друг в друге и опознавать друг друга как существующие в отсутствии всех внешних предпосылок.

Итак, Иное есть результат отражения Единого в себе. И, поскольку отсутствуют какие-либо сущности кроме Единого, то оно и есть Единое. Это уже само по себе чревато некоторым внутренним противоречием. Фактически происходит раздвоение Единого на субъект и объект. При этом они не разное, но и не одно и то же. Но у нас нет пока необходимости в определённости в этом.

Единое – образ себя в себе – Иное.

Иное и тождественно Единому, но всегда выявляет себя (свидетельствует) в инаковости (как Иное). Если Иное выявляет себя как Иное, то оно выявляет себя тем самым в модусе тождественности. При этом снимается инверсионность в акте выявления. И так выявляясь, Иное позиционирует себя в этом Единым. Что уже есть опять же в выявлении себя Иным. А если Иное выявляет себя как Единое, то в модусе выявления (свидетельства о себе) оно позиционирует себя как Иное. То есть, полагая себя в модусе выявления как Иное, свидетельствует о себе как о Едином. Но само выявление этого есть полагание в Иное.

Но всякое свидетельство Иного может быть только в модусе инаковости. Но, так выявляя себя (как иное Иному), Иное позиционирует себя как Единое. Но тогда оно должно было бы позиционировать себя в модусе тождественности.

И иначе ещё быть не может, поскольку в этом ещё только образуется парадигма иного и тождественного.

И важно ещё раз подчеркнуть, что Иного негде априори взять, кроме как из «себя» Единому. Поскольку независимая их явленность фатально и неизбежно не имеет никаких перспектив для опознания друг друга в бытии. Нужно третье. Но оно тоже имеет проблемы в такой ситуации, поскольку априори должно иметь долю в каждом из взаимно иных. И хотя Иное не тождественно Единому, оно ему и не нетождественно. Нет ещё априорных предпосылок для этого в отсутствии всех смысловых коннотаций, кроме напрямую заявленных как априорное положение.

Сказанное выше, мне кажется, есть существенное самой диалектики. И никакие суждения именно диалектического порядка не могут обойтись без отражения в них подобного положения.

Надо отметить, что исходно только Единое (Одно), а сущность не умножается. С точки зрения сущностной модусы инаковости или тождественности есть только присущности… Лица. В них Единое и претерпевает умножение, сохраняя единосущность. И объект – знак инаковости. В Ином нет ничего субъектного, поскольку оно Иное. Но в единосущности нет различия в инаковости и нет смысла в тождественности. Они «выделяются» как таковые, не делая то, из чего «выделяются», дуальным. Но в лицах есть тождественность, а потому они и субъектны.

Ничто не препятствует Единому прозревать себя в модусе инаковости. Ведь этот модус находится ниже «сущностности» Единого. И у Единого нет «психики», чтобы оно могло следовать её законам. Когда же даже и Я прозреваю себя как Я, то это может иметь разные наполнения. Когда я смотрю на себя в зеркало, то вижу «отчуждённого», но себя. И опознаю себя в том смысле, в котором я сущностно располагаюсь поверх всех модальностей и презентаций в чём бы то ни было. И это опознание не зависит от того, смотрю я на себя в зеркало или нет. Это ведь именно отображение меня есть иное. И отображение того, что в зеркале, – тоже, уже ему, иное. И это они не опознают свои взаимоотражения как себя, но именно как Иное. А я всё тот же един, и в том, кто перед зеркалом, и в отражённом. Поверх отражаемого и отражённого, которые самотождественны, но друг другу иные.

Диалектика Единого (Одного) имеет непосредственное отношение к рассмотрению мифологемы Духа Отрицания. Мы будем постулировать актуальность такого подхода к теме тем более, что об этом существуют традиционные представления. Тем не менее, мы иногда постараемся дистанцироваться от их конкретики. Главное, что нас сейчас может занимать, – это то, в чём именно выражается модус отрицания в его диалектической действенности. Первое, что приходит в голову, – вариант прямого отрицания чего-либо в привычном смысле в следовании формальной логике. Но в этом случае приходится констатировать, что такое отрицание не создаёт ситуации проблемы в его реализации как в логике, так и в сущих иначе, чем в формальном противополагании «равночестных» взаимоисключающих положений. В этом смысле отрицание чего-либо есть одновременно и утверждение ему противоположного. Здесь нет актуального отрицания, поскольку отсутствует проблема определения сущих в ситуации их внутренней логической несостоятельности.

В диалектике Единого мы рассмотрели парадоксальную структуру ситуации, когда именно сама фактура в отношениях в сущих исключает разрешение её в принятии для неё хотя бы какой-либо утвердительности. Никакой выбор в её определённости не может быть поддержан утверждением: «да!».

Мифологема Духа Отрицания может быть выражена в классическом представлении о том, что таковой позиционирует себя в безусловности абсолютного принятия императивности некой высшей инстанции и абсолютном подчинении (поклонении) ей. При этом он получает от этой инстанции указание в подчинении (поклонении) и чему-либо иному.