Эпоха перемен. Век трагедий и побед России. 1900-2020

Глава 1

Повисшая в воздухе оливковая ветвь

«Восход кровавого Марса» XX века, ознаменовавшегося двумя глобальными военными мясорубками, атомными бомбардировками, применением удушающих газов, концлагерями и геноцидом в различных частях света, для России начался, как ни парадоксально, с мирных инициатив. Министр иностранных дел империи граф Михаил Муравьев с подачи Николая II 12 августа 1898 года обратился к послам ведущих мировых держав с циркулярной нотой, звучавшей почти 130 лет назад крайне актуально и сегодня: «Охранение всеобщего мира и возможное сокращение тяготеющих над всеми народами чрезмерных вооружений являются, при настоящем положении вещей, целью, к которой должны бы стремиться усилия всех правительств. Все возрастающее бремя финансовых тягостей в корне расшатывает общественное благосостояние. Духовные и физические силы народов, труд и капитал отвлечены в большей своей части от естественного назначения и расточаются непроизводительно. Сотни миллионов расходуются на приобретение страшных средств истребления, которые, сегодня представляясь последним словом науки, завтра должны потерять всякую цену ввиду новых изобретений. Просвещение народа и развитие его благосостояния и богатства пресекаются или направляются на ложные пути… Если бы такое положение продолжалось, оно роковым образом привело бы к тому именно бедствию, которого стремятся избегнуть и перед ужасами которого заранее содрогается мысль человека. Положить предел непрерывным вооружениям и изыскать средства предупредить угрожающие всему миру несчастья – таков ныне высший долг для всех государств. Преисполненный этим чувством, государь император повелеть мне соизволил обратиться к правительствам государств, представители коих аккредитованы при Высочайшем Дворе, с предложением о созыве конференции в видах обсуждения этой важной задачи. С Божьей помощью конференция эта могла бы стать добрым предзнаменованием для грядущего века».

Причины столь необычной инициативы со стороны руководства государства, полвека считавшегося «жандармом Европы», выдержавшего десяток масштабных войн и бесчисленное количество локальных конфликтов, расширившего свои границы от океана до океана сразу в трех частях света (правда, в середине столетия Русская Америка была продана) и имевшего самую большую армию в мире, были не до конца ясны современникам. Одни считали, что Россия к началу XX века безнадежно отставала в экономическом отношении от мировых лидеров, готовящихся вступить в схватку за глобальный передел рынков. Поздно вступив в период «промышленной революции», она тратила большую часть бюджета на военные нужды, но из-за слабости производительных сил не успевала за гонкой вооружений. Другие утверждали, что Николай II решил перенять английскую модель сдержек и противовесов в Европе, пытаясь обуздать колониальный пыл своих конкурентов по империализму. Третьи подчеркивали реальную опасность новых видов вооружений, способных вывести войну на новый этап гигантских армий и таких же гигантских жертв. Недаром русский историк Василий Ключевский говорил: «Пролог XX века – пороховой завод. Эпилог – барак Красного Креста».

В любом случае мирная инициатива исходила именно от России, сумевшей усадить за стол переговоров международной конференции в Гааге весь политический бомонд из 26 государств. Вопросы, которые выносились на этот форум, были крайне важны тогда и актуальны по сей день: сокращение вооружений, запрещение новых видов оружия большой разрушительной силы, запрещение использовать метательные снаряды с воздуха и под водой, признание нейтральными судов, занимавшихся спасением тонущих людей, регламентирование «посредничества и добровольного третейского разбирательства в подходящих случаях, с целью предотвращения вооруженных между государствами столкновений».

Профессор международного права Парижского университета Жоффрей де Ла Прадель писал: «Мир был уже поражен, когда могущественный монарх, глава великой военной державы, объявил себя поборником разоружения и мира… Удивление еще более возросло, когда благодаря русской настойчивости конференция была подготовлена, возникла, открылась».

Как и предполагалось, мирные инициативы России не нашли поддержки у великих держав, лелеющих планы военного передела мира. Удивительнее всего, что их в первую очередь не поддержали ее союзники, англичане и французы. Русский дипломат, член Совета МИД империи Федор Мартенс, разработчик Конвенции о законах и обычаях сухопутной войны, в сердцах назвал французскую позицию «подлой». «Они, наши друзья и союзники, но не только не помогают нам, но, напротив, на каждом шагу пакостят, выступая против предложений России в военной и морской комиссиях», – сокрушался он.

При сопротивлении французов российскому МИДу все же удалось протащить в итоговых декларациях декларации о запрещении применения снарядов с удушающими газами и разрывных пуль.

Со своей стороны изрядно «гадила англичанка». Представители британского военного ведомства признавались: «Нежелательно соглашаться на какие-либо ограничения по дальнейшему развитию сил разрушения… Нежелательно соглашаться на изменения международного свода законов и обычаев войны».

Туманному Альбиону было с чем не соглашаться. Британия ввязывалась в трехлетнюю кровавую бойню в Южной Африке, где она впервые широко применила пулеметы, бронепоезда, концентрационные лагеря и разрывные пули «дум-дум». Декларации о запрете бомбардировок и применения удушающих газов Лондон ратифицировать отказался. Через полтора десятка лет это уложило в могилу миллионы молодых жизней на полях Первой мировой войны.

И хотя всех своих заявленных целей Первая Гаагская мирная конференция не добилась, мирные инициативы России все же не пропали втуне. Был учрежден постоянно действующий Международный суд (будущий Гаагский трибунал), определены некоторые гуманитарные рамки войны, вопросы арбитража. Профессору Мартенсу удалось убедить стороны принять конвенцию «О мирном решении международных столкновений», которая актуальна и по сей день. Согласно этому документу, право вмешательства в конфликт получает третья сторона посредством предложения «добрых услуг», которые не должны вредить кому-либо из его участников. В случае принятия посреднических услуг стороны выбирают нейтральную державу в качестве своего доверителя, которые между собой и вырабатывают пути выхода из конфликта. На время переговоров между ними (не долее 30 дней) все непосредственные сношения между спорящими державами прекращаются.

Чиновник имперского МИД, юрист Владимир Гессен отмечал: «Смелая попытка человеческого духа приблизиться к осуществлению далекого идеала вечного мира, эта конференция останется навсегда в анналах истории одним из лучших, одним из вечных памятников XIX века».

Потерпев фиаско на неблагодарном и тернистом пути миротворца, Россия свернула на привычную дорогу империалиста, по которой уже вовсю топали тогдашние «законодатели демократических мод»…

Собственно, самого инициатора конференции графа Муравьева сложно считать «голубем мира», ибо за пару лет до Гааги именно он инициировал захват у Китая Ляодунского полуострова с удобными незамерзающими портами Порт-Артур и Да-Лянь-Ван (Дальний), что потом привело к проигранной Русско-японской войне 1904–1905 годов. Тогдашний министр финансов Сергей Витте писал:

«В записке этой высказывалось: что ввиду того, что немцы заняли Цинтау, явился благоприятный для нас момент занять один из китайских портов, причем предлагалось занять Порт-Артур или рядом находящийся Да-Лянь-Ван.

В этом заседании граф Муравьев заявил, что считает такого рода занятие, или, выражаясь правильнее, „захват“, – весьма своевременным, так как для России было бы желательно иметь порт в Тихом океане на Дальнем Востоке, причем порты эти (Порт-Артур или Да-Лянь-Ван) по стратегическому своему положению являются местами, которые имеют громадное значение.

Я весьма протестовал против этой меры, высказывал, что такого рода захват, после того как мы провозгласили принцип неприкосновенности Китая, в силу этого принципа заставили Японию покинуть Ляодунский полуостров, – а в том числе Порт-Артур и Да-Лянь-Ван, которые входят в Ляодунский полуостров, – после того, как мы вошли с Китаем в секретный союзный оборонительный договор против Японии, причем обязались защищать Китай от всяких поползновений Японии занять какую-либо часть китайской территории, что после всего этого подобного рода захват явился бы мерою возмутительною и в высокой степени коварною».

Увы, коварство всегда было частью политики любого государства. И Россия начала XX века, ведущая вековую «большую игру» в Азии с Британией, не исключение. Колоссальная империя, достигшая к этому моменту пика своего могущества и размеров, постепенно утрачивала тенденцию к экстенсивности территориального развития. В Петербурге осознали, что славянофильский проект XIX века по созданию своеобразной славянской конфедерации в Европе (из балканских народов, болгар, чехов, словаков, поляков) под российским скипетром провалился. Старый Свет завязывался в тугой узел противоречий, где России из-за относительной экономической отсталости и отсутствия колоний отводилась роль аутсайдера.

Компенсировать это можно было на Дальнем Востоке, где после успешного участия в подавлении китайского восстания ихэтуаней (боксеров) Петербург рассчитывал на свою долю сладкого пирога Поднебесной в виде оккупации и предполагаемой русификации Маньчжурии. Аренда Ляодунского полуострова с выгодными гаванями и строительство Китайско-Восточной железной дороги (КВЖД), по задумке политиков, должны были постепенно втягивать Маньчжурию и Корею в российскую сферу влияния.

Один из разработчиков так называемого проекта «Желтороссия» князь Эспер Ухтомский, сопровождавший тогда еще цесаревича Николая в его путешествии на Восток в 1890–1891 годах, говорил: «Для Всероссийской державы нет другого исхода: или стать тем, чем она от века призвана быть (мировой силой, сочетающей Запад с Востоком), или бесславно пойти на пути падения, потому что Европа сама по себе нас, в конце концов, подавит внешним превосходством своим, а не нами пробужденные азиатские народы будут еще опаснее, чем западные иноплеменники».

Ему вторил этнограф Сибири Илья Левитов, говоривший, что «под Желтороссией я понимаю пространство, в котором русский элемент смешивается с желтой расой, особенно то, которое простирается от Байкала к Тихому океану. Это пространство как бы изолировано от России и имеет с ней нечто общее».

Со своей стороны, кайзер Вильгельм II пытался отвлечь императора Николая от европейских дел и утверждал, что Германия и Россия – «миролюбивые державы», которым противостоят «ненавидящие христианство японские вояки».

Коварство Петербурга оценили не только в Токио, но и в Лондоне. Маниакальная фобия премьер-министра Артура Бальфура, в кошмарах видящего постоянные посягательства на «самую ценную жемчужину в своей короне», Индию, укрепилась исследовательской активностью русских в Центральной Азии и враждебной позицией Российской империи в ходе Англо-бурской войны. Это привело к заключению англо-японского союзного договора 1902 года, направленного против России. Британская техническая помощь Японии и дипломатическая изоляция Петербурга привели к неожиданному и тяжелому поражению в далекой и кровавой Русско-японской войне. И как следствие, к крушению проекта «Желтороссия». Потеря половины Сахалина и Курильских островов продемонстрировали заметное падение престижа страны на международной арене, где возродились наполеоновские фантазии о «колоссе на глиняных ногах». Отечественной дипломатии, шарахающейся из стороны в сторону, необходимо было что-то менять. Искать надежных союзников, в компании которых надлежало констатировать крушение европейского концерта – венской системы мироустройства.

Какими бы «глиняными ногами» ни обладала империя, русская армия даже с потерей флота и тяжкими поражениями оставалась одной из самых сильных в мире. Для военных аналитиков было понятно, что в Маньчжурии воевали далеко не основные сухопутные силы, а в первую очередь запасники восточных регионов, которых можно было быстро отмобилизовать. Наиболее боеспособные подразделения находились на западе, в бой так и не вступили. Экономический потенциал огромной страны позволял достаточно быстро восстановить свои потери.

Поэтому Россия, как невеста на выданье, обхаживалась сразу несколькими потенциальными «женихами». Франция, не менее позорно проигравшая Франко-прусскую войну, втянула империю в союз, направленный против крепнувшей Германской империи. Кайзер Вильгельм II, используя родственные связи с русской монархией, пытался перетащить Николая II на сторону Тройственного союза. Кайзер приходился ему кузеном, одновременно числился английским и русским адмиралом, а также был шефом российского 13-го гусарского Нарвского полка.

В июле 1905 года Вильгельму почти удалось увести Россию от французов, заключив с Николаем Бьеркский договор о взаимопомощи. Счастливый кайзер был уверен, что это был «поворотный пункт в истории Европы – Германия наконец освободилась от жутких тисков Галло-России».

Однако франкофилы Владимир Ламздорф (глава МИД) и Сергей Витте (тогдашний председатель Совета министров) сделали все, чтобы он не был ратифицирован.

Окончательно отвратил Россию от сладких чар Тройственного союза выпад Австро-Венгрии, продавившей оккупацию Боснии и Герцеговины в 1908 году вопреки позиции Петербурга, считавшегося традиционным защитником интересов балканских славян. Министр иностранных дел Александр Извольский оправдывался: «Перед отъездом на свидание в Бухлау зашел к нашему военному министру и поставил ему простой вопрос: готовы ли мы к войне или нет? И когда он мне объяснил, что русская армия еще не успела залечить маньчжурских ран, я понял, что, кроме дипломатической лавировки, мне ничего не остается делать и я ничем не смею угрожать».

После такого унижения России ничего не оставалось, как резко сменить свой внешнеполитический курс и присоединиться к своей «злейшей подруге» Британии, заключившей с Францией l’Entente cordiale («сердечное согласие») – союз, вошедший в историю как Антанта.

Столь крутой разворот от вековой враждебной «большой игры» с Британией к союзу с ней стал мерой вынужденной и во многом подчеркивающей экономическую зависимость империи от франко-английских кредитов.

Именно эта зависимость от иностранных капиталов стала определяющей во втягивании России в мясорубку будущей Первой мировой войны, прямых причин для участия в которой у нее не было. Вступив в Антанту, Российская империя фактически стала таскать рояль, на котором уже играли другие два участника «сердечного согласия», наигравшие для себя победный марш в Версале 1919 года.

Глава 2

Крышка от котла

Промышленный подъем в России конца XIX века вызвал небывалый рост индустрии и концентрации в городах крупных рабочих масс. К началу XX века общая численность складывающегося в до недавнего времени чисто крестьянской стране нового общественного класса – промышленного пролетариата – составляла 3 млн человек. Отсутствие какого-либо регламентирования условий труда на предприятиях среди их владельцев – русских промышленников, вчерашних торговцев, а то и освободившихся в ходе Великой реформы крестьян – в условиях роста производства приводило к ужесточению эксплуатации в погоне за повышением его рентабельности. Для этого продолжительность рабочего дня была доведена до 12–15 часов. Широко использовался ручной женский и детский труд, в том числе на вредных производствах, система штрафов. Условия труда и жизни самих работяг, за редким исключением, владельцев предприятий волновали мало.

В этих обстоятельствах новым явлением в стране стали забастовки, до поры до времени носившие исключительно экономический характер. Наиболее дальновидные хозяева шли на определенные послабления для рабочих, создавая для них школы, больницы, строя жилье.

Менее дальновидные предпочитали закручивать гайки, объявлять локауты, обращаться к услугам полиции. Это провоцировало более серьезные конфликты, оборачивающиеся стачками, погромами и человеческими жертвами.

Когда подобное происходило на частных предприятиях, это было проблемой хозяев. Но когда на оборонном заводе, выполняющем государственные заказы, то уже становилось проблемой власти. В 1901 году страну потрясла стачка на Обуховском сталелитейном заводе, производящем дальнобойные орудия, бронещиты, мины, снаряды, оптическое вооружение. К ней примкнули рабочие и других предприятий. Произошли столкновения с полицией, восемь рабочих и несколько полицейских были убиты. Заказ, требующий сверхурочных работ, едва не был сорван.

Начальник завода генерал-лейтенант Геннадий Власьев вынужден был удовлетворить почти все экономические требования стачечников, отвергнув только политические. Правительство учинило тщательный розыск. Тогда впервые стало ясно, что за стачечниками стоят «кружковцы» – социал-демократы и прочие «социалисты», действующие в рабочей среде.

Проникновение политики в ранее пассивные, загруженные под завязку заботами пролетарские слои – новинка начала века. Раньше народнические организации работали в крестьянской среде, полагая, что именно здесь до поры до времени дремлет бунтарский дух русского народа, который рано или поздно должен «воспрянуть».

Влияние европейских идей марксизма, бернштейнианства, тред-юнионизма, экономизма привлекло внимание революционно настроенной социал-демократии к новому классу общества, который вследствие своей достаточной консолидированности мог стать потенциально «бунтарским» в экономически развивающейся стране. Именно на него на рубеже веков сделала ставку созданная эмигрантами, бывшими народниками, Российская социал-демократическая рабочая партия. Один из ее основателей Георгий Плеханов утверждал: «Революционное движение в России восторжествует как движение рабочих или совсем не восторжествует». Эсдеки, как их начали называть в прессе (СД – социал-демократ), по тактическим соображениям быстро раскололись на радикальных революционеров – большевиков во главе с молодым юристом Владимиром Ульяновым (Лениным) и умеренных меньшевиков-экономистов Плеханова.

В фабрично-заводскую среду начали инфильтровываться агитаторы от «социалистов», организовывавшие «маевки», чайные вечера, сходки, на которых вели беседы о жизни их зарубежных коллег, о рабочем движении в других странах, об отстаивании своих трудовых прав, о ситуации в стране, предлагали ознакомиться с нелегальной литературой. На базе этих сходок организовывались просветительские кружки, а затем политические ячейки, занимавшиеся уже не литературно-просветительской, а по сути подрывной, антигосударственной деятельностью. Рабочих убеждали, что своих экономических целей они добьются только путем социальной революции и политических изменений в стране.

Эта новая опасная тенденция привлекла внимание охранного отделения, где, наконец, сообразили, что одними репрессиями толку не добьешься. Следовало перехватить инициативу у «социалистов» и переманить пролетарскую массу на свою сторону.

Глава Московской охранки Сергей Зубатов предложил создать в Первопрестольной легальное Общество взаимопомощи рабочих механического производства, которое убеждало бы пролетариев, что правительство им не враг, а своих целей можно добиться путем конструктивного диалога с работодателями. В рамках Общества рабочим читали лекции профессора университета, их водили в Исторический музей, чайные, устраивали просветительские вечера. А порой даже Зубатов и «его команда» поддерживали забастовки, соглашаясь со справедливыми экономическими требованиями (на Шелковой мануфактуре). По признанию тогдашних московских «социалистов», в годы расцвета Общества первых лет XX века всякая социал-демократическая деятельность на предприятиях города была парализована.

Прогрессивных перемен в государстве желали и умеренные круги, настроенные их добиваться легальными способами. В кругах русской либеральной интеллигенции росли оппозиционные настроения по отношению к консервативному правительству, которые обретали реальные формы в виде активизации земских организаций. Их усилиями было проведено первое в истории нелегальное общеземское совещание в Белокаменной на квартире председателя Московской губернской земской управы Дмитрия Шипова с участием примерно 50 представителей большинства земских управ. Именно земцы предложили компромиссную между радикалами и реакцией мирную программу политических реформ, предусматривающую создание особого представительского органа – государственного Земского совета, основанного на древних русских традициях. В программе земцев говорилось: «Народное представительство должно быть построено не на всеобщем и прямом избирательном праве, а на основе реформированного представительства в учреждениях местного самоуправления, причем последнее должно быть распространено по возможности на все части Российской империи».

Из широких кругов умеренного земства выросла партия «Союз 17 октября» или просто октябристов со своим лидером банкиром Александром Гучковым, придерживавшаяся имперских, государственных позиций.

Левее их из интеллигентских центристских кругов оказались другие земцы, требовавшие политических свобод и невмешательства государства в хозяйственную жизнь. Они уже не просили, а требовали от правительства отмены исключительных законов, созыва Учредительного собрания для выработки конституции и освобождения политзаключенных, угрожая правительству «войной». После царского Манифеста 17 октября 1905 года они сформировали партию конституционных демократов (КД, попросту кадеты) во главе с профессором-историком Павлом Милюковым.

Русский экономист и либерал Петр Струве так характеризовал эту протестную прослойку:

«В облике интеллигенции, как идейно-политической силы в русском историческом развитии, можно различать постоянный элемент, как бы твердую форму, и элемент более изменчивый, текучий – содержание. Идейной формой русской интеллигенции является ее отщепенство, ее отчуждение от государства и враждебность к нему.

Это отщепенство выступает в духовной истории русской интеллигенции в двух видах: как абсолютное и как относительное. В абсолютном виде оно является в анархизме, в отрицании государства и всякого общественного порядка как таковых. Относительным это отщепенство является в разных видах русского революционного радикализма, к которому я отношу прежде всего разные формы русского социализма…»

Наиболее радикальная часть протестных сил в начале века сформировалась вокруг партии социалистов-революционеров (СР, эсеры), возникшей в 1902 году путем слияния трех постнароднических организаций: Южной партии социалистов-революционеров, Северного союза социалистов-революционеров и Рабочей партии политического освобождения России. Идеологи партии настаивали на «социализации земли» – перераспределении помещичьих земель в пользу крестьянства. А поскольку миром сделать это будет невозможно, эсеры главным инструментом борьбы называли вооруженное восстание, выдвинув партийный лозунг «В борьбе обретешь ты право свое».

Опираясь на многомиллионное крестьянство и унаследовав экстремистские приемы народовольцев, эсеры для большей убедительности перешли к тактике индивидуального террора. От единичных терактов по отношению к представителям власти они перешли к настоящей войне, создав боевую организацию, возглавляемую Григорием Гершуни, Евно Азефом и Борисом Савинковым. На их счету покушения на глав МВД Дмитрия Сипягина и Вячеслава Плеве, губернаторов Ивана Оболенского, Николая Клейгельса и Николая Богдановича, великого князя Сергея Александровича и др.

Эсеры и их политические родственники – анархисты-максималисты – стали главной головной болью охранного отделения и полиции, с началом первой русской революции столкнувшихся уже не только с террором, но и с целыми вооруженными отрядами повстанцев в городах и селах.

До этого российское МВД всерьез «социалистов» не воспринимало. Идеалом тогдашнего главы МВД Вячеслава Плеве была вечная мерзлота политического грунта. Его предупреждали, что со дня на день возможна студенческая демонстрация, – он отвечал: «Высеку». Ему говорили, что в демонстрации примут участие курсистки, – он отвечал: «С них и начну».