Эпоха перемен. Век трагедий и побед России. 1900-2020

Глава 3

Экономический импульс

Модернизация российской экономики – отнюдь не придумка «санкционной эпохи» начала XXI века. К ней обращались и в петровские времена, и в пореформенную эпоху Александра II Освободителя, и в начале прошлого века.

В правительстве признавали, что даже после промышленного подъема последнего десятилетия к началу XX века страна все же отстает от ведущих мировых держав по росту производства, поэтому необходимо было принимать срочные меры для стимуляции экономики. И прежде всего промышленности, для чего требовалась ее модернизация с переходом к максимальному использованию машинного труда. Модернизации остро требовали интересы обороны и экономической безопасности державы. Ожидались серьезные перемены в экономической политике.

Для этого нужны были зарубежные технологии, станки, материалы, но самое главное – инвестиции – «кровь экономики», дающие толчок к техническому перевооружению архаичного производства. В Петербурге отдавали себе отчет в том, что для политики «импортозамещения» еще имперских времен из-за границы нужно получать не товары, а деньги, на которые необходимые товары должны производиться в самой России. Для этого в России была проведена финансовая реформа, сделав рубль конвертируемым.

Прагматичной идеей правительства было «провести индустриализацию за счет иностранного капитала». В противном случае, считал министр финансов Сергей Витте, империи грозит лишение самостоятельности и положения великой державы, если она не сможет своими товарами закрыть потребности не только собственной страны, но и потребности азиатских стран, которые находятся или должны находиться под влиянием России.

Это было дорого и непросто, но, по словам министра, «великие задачи требуют и великих жертв».

При этом государство должно было строго контролировать поступления инвестиций. «Весь процесс притока иностранных капиталов в Россию происходит под самым строгим контролем правительства, как центральных его органов, так и местных, от усмотрения коих и создания общественной пользы и зависит усиление или сокращение или даже полное прекращение этого притока, – писал Витте во всеподданнейшем докладе императору. – При таком положении можно говорить скорее о слишком большом подчинении иностранных капиталов, рискующих направляться в Россию, ее властям, о слишком серьезных ограничениях свободы их обращения, нежели об опасности, что у правительства, имеющего право в любое время прекратить действие иностранной компании, не достанет средств побороть ее вредное значение, если оно когда-либо проявится».

Особенно остро вопрос притока инвестиций встал после поражения России в Русско-японской войне и потери такой дорогой военной «игрушки», как флот, который требовалось восстанавливать уже не как устаревший броненосный, а как новейший дредноутный.

«Неудачная для нас война вызывает необходимость крупных затрат на возрождение нашей армии и флота, – утверждал новый председатель Совета министров империи Петр Столыпин. – Как бы ни было велико наше стремление к миру, как бы громадна ни была потребность страны в успокоении, но если мы хотим сохранить наше военное могущество, ограждая вместе с тем самое достоинство нашей родины, и не согласны на утрату принадлежащего нам по праву места среди великих держав, то нам не придется отступить перед необходимостью затрат, к которым нас обязывает все великое прошлое России».

Собственных средств на это у разоренной революцией страны не было – к концу 1906 года государственная задолженность России достигла 8,525 млрд рублей, общая сумма гособязательств – 10,7 млрд рублей, внешний долг – 2,285 млрд рублей, дефицит бюджета – 481 млн рублей. При этом денежная масса в стране составляла всего 2,261 млрд рублей.

Заниматься привлечением капиталов как для развития промышленности, так и для обслуживания огромного внешнего долга выпало на долю нового министра финансов Владимира Коковцова. Он в 1906 и 1909 годах организовал получение французских займов в размере 2,25 и 1,4 млрд франков соответственно. При этом заемные средства предлагалось тратить осторожно и с умом.

«Для достижения и сохранения бюджетного равновесия необходимо жить по средствам и не допускать в области финансов никаких фантазий и авантюр, осуществляя налоговые реформы с величайшей осторожностью и памятуя, что и в области государственных финансов должно соблюдать историческую преемственность и сообразоваться с особыми условиями русской жизни, – говорил Коковцов. – Мы должны идти по пути развития наших собственных производительных сил и нашей промышленности, мы должны всеми силами стремиться к тому, чтобы повышалась наша трудовая и в особенности промышленная инициатива, и без развития, усовершенствования и расширения нашей промышленности мы обойтись не можем, для этого не нужно смотреть на капитал и на его организацию как на врага, нужно, наоборот, смотреть на него как на то необходимое, неизбежное, единственное условие, которое вместе с природными богатствами и трудолюбием населения поможет развиваться нашей производительности».

Впрочем, по мнению военного историка и экономиста Александра Нечволодова, французский заем стал не столько благом, сколько гирями на ногах российской экономики. При номинальной его величине 120 млн рублей, половина этого займа пошла на рефинансирование долгов от войны с Японией, вторая половина – на покрытие дефицита бюджета 1906 года. При этом страна обязалась не совершать в течение двух лет новых займов, по сути оказавшись в зависимости от французского капитала.

Структурными изменениями в экономике России стало появление на рубеже веков крупных сбытовых и индустриальных объединений, «птенцов» государственно-монополистического капитализма. Кризис 1900–1903 годов побудил промышленников искать пути выхода с помощью создания синдикатов, позволяющих избавиться от торговых посредников, контролировать рынок и поддерживать цены. В этом им помогало правительство, установившее высокие таможенные тарифы на аналогичные иностранные товары. Правительство было заинтересовано в реорганизации слабых предприятий, удешевлении посреднических и торговых расходов путем синдицирования и монопольного регулирования сбыта промышленной продукции. В этом оно видело свою опору в среде крупного промышленного капитала.

В начале века в стране появились такие знаковые синдикаты, как «Кровля», «Продвагон», «Продпаровоз», «Гвоздь», «Медь», «Трубопродажа», «Бахмутский соляной синдикат», «Товарищество солепромышленников Евпаторийско-Одесского района» и др. К 1905 году таковых в России насчитывалось свыше тридцати, часть из которых находилась под контролем французского капитала («Продамет», «Продуголь»).

Синдикаты согласованно выпускали продукцию ровно в том объеме, чтобы на внутреннем рынке постоянно ощущался ее дефицит. Это влекло за собой поддержание высоких цен на товары и появление сверхприбыли. Правительству это тоже было выгодно, ибо весь товар сверх установленного объема экспортировался, облагаясь акцизом. Власти поощряли создание монополий, через специальный комитет согласовывая с заводами-«фаворитами» цену на продукцию (рельсы, вагоны, железнодорожное оборудование). При Министерстве торговли и промышленности было создано особое Совещание, признавшее нецелесообразными ограничительные меры против трестов и синдикатов.

Министр торговли Василий Тимирязев подчеркивал: «Всякое объединение, будь то производители или рабочие, должно всячески поддерживаться и поощряться, ибо в объединении залог успеха и процветания промышленности».

Естественно, что монополисты, получив в руки такие инструменты, ради выгоды порой их использовали против самих властей. Тот же «Продуголь» в 1907 году по телеграмме из своей штаб-квартиры в Париже резко взвинтил цены с 7,5 до 10 копеек за пуд угля, попутно снизив добычу на своих предприятиях. Усилия руководства Министерства путей сообщения по снижению цены ни к чему не привели, так как многие крупные чиновники в хозяйственном комитете МПС состояли на содержании синдиката.

Одной из важнейших перемен в жизни российского общества начала XX века стало появление в результате аграрной реформы целой прослойки крепких сельских хозяев, которые, по задумке премьера Петра Столыпина, также должны были стать опорой империи. В ходе реформы удалось избавить крестьян от многовековой привязки к общине, выделить их в отдельные хозяйства на хутора и отруба, переселить избыточную безземельную крестьянскую массу на пустующие государственные земли на востоке страны.

«Если мы хотим видеть Россию великой державой, если мы верим в обособленность исторических путей развития русской нации, то мы должны круто изменить главное в нашей стране, – говорил он Николаю II. – Кто у нас дворянин-помещик? Это брак чиновного аппарата. Это отбросы департамента и помои канцелярий. Бюрократия их отвергла. Им нечего делать в городах. Вот они и живут с земли, которую сосут, угнетая крестьян. Мужика же мы сами связали круговой порукой. Один трудится в поте лица, имея от трудов кукиш. Другой пьянствует и тоже имеет кукиш. Но пьяница и бездельник одинаково пожирают плоды трудов работящего крестьянина… Этих сиамских близнецов надо разделить! Вся наша беда в том, что мужик уже не представляет землю своею. Столетьями над ним довлело общинное землевладение… Я делаю ставку на сильных! Слабый, ленивый и спившийся пусть подохнет – мне плевать на его прозябание. Мне нужен крепкий, деловитый и хитрый мужик-труженик, мужик-накопитель. Это будет русский фермер на единоличном хозяйстве, на закрепленной за ним земле, по примеру Американских Штатов…»

В июне 1906 года даже будущий лидер умеренно правых Петр Балашов в записке царю писал: «Дайте, государь, крестьянам их земли в полную собственность, наделите их новой землей из государственных имуществ и из частных владений на основании полюбовной частной сделки, усильте переселение, удешевите кредит, а главное – повелите приступить немедленно к разверстанию земли между новыми полными ее собственниками, и тогда дело настолько займет крестьян и удовлетворит главную их потребность и желание, что они сами откажутся от общения с революционной партией».

В августе 1906 года вышел указ о передаче Крестьянскому банку части государственных и удельных земель, которые затем продавались селянам. Став собственниками, наиболее работящая часть крестьян получила возможность самолично определять свою аграрную политику, нанимать при необходимости дополнительных работников-батраков, выходить на рынок с излишками своей продукции.

За счет программы переселения в Сибирь, на Дальний Восток за полвека перебрались около 4,5 млн человек. Рекордным стал 1908 год, когда на постоянное жительство в Сибирь переехало 664 тысячи человек.

Благодаря земельной реформе и государственной поддержке число переселенцев за 1907–1911 годы составило почти 2,3 млн. Правительство Столыпина прощало переселенцам все недоимки, продавало им дешевые билеты на поезда, выделяло транспорт (пресловутые столыпинские вагоны), выдавало беспроцентные ссуды на 5 лет в размере от 100 до 400 рублей на двор. В результате за Уралом возникли тысячи новых деревень и городов с населением 9,7 млн человек (к 1913 году население Сибири утроилось), которые ежегодно производили до 1 млн тонн зерна, полностью обеспечивая хлебом всю Сибирь.

Столыпин говорил: «Насколько нужен для переустройства нашего царства, переустройства его на крепких монархических устоях, – крепкий личный собственник, насколько он является преградой для развития революционного движения, – видно из трудов последнего съезда социалистов-революционеров, бывшего в Лондоне в сентябре настоящего года. Вот то, между прочим, что он постановил: «Правительство, подавив попытку открытого восстания и захвата земель в деревне, поставило себе целью распылить крестьянство усиленным насаждением личной частной собственности или хуторским хозяйством. Всякий успех правительства в этом направлении наносит ущерб делу революции».

При этом производство зерновых в империи выросло на 22,5 %, картофеля на 31,6 %, сахарной свеклы на 42 %. В частности, урожай пшеницы взлетел на 44,2 млн центнеров, ячменя – на 36,3 млн, картофеля – на 79,1 млн.

«Излишне говорить, – подчеркивал французский экономист Эдмон Тери в своей книге «Россия в 1914 году», – что ни один из европейских народов не достигал подобных результатов, и это повышение сельскохозяйственной продукции – достигнутое без содействия дорогостоящей иностранной рабочей силы, как это имеет место в Аргентине, Бразилии, Соединенных Штатах и Канаде, – не только удовлетворяет растущие потребности населения, численность которого увеличивается каждый год на 2,27 %, причем оно питается лучше, чем в прошлом, так как доходы его выше, но и позволило России значительно расширить экспорт и сбалансировать путем вывоза излишков продуктов все новые трудности внешнего порядка».

Крайне важная для тогдашней отечественной экономики деталь – положительное сальдо торгового баланса, по подсчетам Тери, составляло 1,1201 млрд против 207,28 млн франков. «Средний излишек годового экспорта достаточно велик, чтобы покрыть тяготы иностранного долга и промышленного дефицита». Это особенно актуально исходя из того, что российская экономика была плотно подсажена на иглу иностранных займов (главным образом французских), а ее стратегические отрасли в значительной мере контролировались зарубежным капиталом.

«Сегодня русские сами производят свои паровозы, железнодорожное оборудование, военные и торговые суда, все свое вооружение и большое количество скобяных изделий: хозяйственных предметов, земледельческих орудий, труб и т. д.».

Третий важнейший, с точки зрения Тери, фактор – образование. Если в 1902 году на просвещение тратилось 99 млн франков, в 1912-м – 312 млн (216,2 %). На оборону соответственно – 1,21 и 2,035 млрд франков.

«Таким образом, российское государство сделало за десятилетний период огромные усилия, чтобы поднять уровень народного просвещения, оно увеличило также в огромных пропорциях своих военные расходы, а широкое использование в экономике бюджетных ассигнований обычного порядка позволяет казне продолжать эти усилия, ибо кредиты, принятые Думой на 1913 бюджетный год, достигли: для народного образования – 366 млн франков, военные кредиты – 2,312 млрд франков».

Глава 4

«Мне на плечи кидается век-волкодав»

До XX века русскую культуру в Европе знали крайне слабо. Сказывалась, с одной стороны, закрытость русского общества и осторожность в общении с иностранцами, с другой – сама Европа не воспринимала всерьез какие-либо культурные веяния из «варварской» империи, где до середины XIX века людьми торговали наравне со скотом, презирали «современные ценности» и европейский путь развития. Россия несла на себе груз «черной легенды» и представлялась европейцам огромной, глухой, патриархальной азиатской деспотией на задворках «цивилизованного мира», агрессивной и не способной создавать прекрасное.

С удивлением узнавали, что, оказывается, здесь есть свои поэты и прозаики – имена Пушкина, Толстого, Тургенева, Чехова, Горького просачивались в Старый Свет. Но все остальное было terra incognita для среднего европейца.

Настоящим открытием, перевернувшим представление Европы о России, стали «Русские сезоны» – многолетние театральные гастроли, организованные на континенте и за океаном выдающимся антрепренером и импресарио Сергеем Дягилевым.

Именно он в 1906 году бросил в Старый Свет пробный камень – организовал на Осеннем салоне в Париже оформленную художником Леоном Бакстом выставку «Два века русского искусства и скульптуры», занявшую двенадцать залов во дворце Гран-Пале. На ней были представлены восходящие звезды отечественной живописи Игорь Грабарь, Валентин Серов, Александр Бенуа, Илья Репин, Константин Сомов, Мстислав Добужинский, Николай Рерих и др., а также выставлена коллекция древнерусских икон.

Салон стал настоящим откровением для чванливых европейцев, понявших, что в «варварской стране», оказывается, умеют держать в руках кисть.

В мае 1907 года там же на сцене Гранд-опера были организованы «Исторические русские концерты», где прозвучала музыка Михаила Глинки, Петра Чайковского, Николая Римского-Корсакова, Модеста Мусоргского, Александра Бородина и др. Играл пианист Сергей Рахманинов, арии из «Бориса Годунова» исполнял бас Федор Шаляпин. Чтобы добиться максимальной аутентичности по костюмам, художник Иван Билибин объездил всю Архангельскую губернию, а Бакст обошел петербургские барахолки. Александр Бенуа писал: «Особенно же Сергей пристрастился к расшитым золотом и блестками головным платкам, из которых надумал делать отложные воротники боярских кафтанов и шуб».

Наконец, «добило» европейцев открытие в 1908 году ставших знаменитыми «Русских сезонов», познакомивших приунывших французов с отечественным балетом – во французскую столицу привезли балеты «Павильон Армиды», «Половецкие пляски», «Пир», «Клеопатра» и «Сильфиды», имевших эффект разорвавшейся бомбы.

Дело в том, что к началу XX века такого жанра, как классический балет, в Европе уже не существовало. Старый Свет скатился к оперетте и канкану, балансируя на грани приличий. Кордебалет же считался обычным приложением к опере либо дивертисментом, заполняющим паузы между вокальными выступлениями даже без приглушенного света.

Дягилев же привез в Париж настоящее современное искусство – оригинальные костюмы, богатые декорации, продуманную постановку, симфоническую музыку, которая раньше не использовалась в балетах или которая была написана по заказу.

В «сезонах» блистали великие Анна Павлова, Вацлав Нижинский, Серж Лифарь, Михаил Фокин, Тамара Карсавина. В лондонских гастролях даже принимала участие идол царского двора балерина Матильда Кшесинская.

Французы, уверенные, что балет – чисто французское изобретение, признали, что существует такое мировое явление, как русский балет. Более того, попавшие в группу Дягилева иностранцы начали брать себе русские псевдонимы. К примеру, англичане Патрик Хили-Кей и Хильда Маннингс стали Антоном Долиным и Лидией Соколовой.

При этом блистательный антрепренер Дягилев был никудышним бизнесменом. При бешеном успехе своих «Русских сезонов» он так и не научился на них зарабатывать. Серж Лифарь как-то написал: «Он тратил миллионы и миллионы на своих артистов и практически ничего на себя. У него было два костюма, один серый и один синий, пиджак для приемов, полный вечерний комплект, летнее пальто и тяжелое зимнее пальто, изъеденное молью. Вот то, что он называл своим багажом, богатством, заработанным за жизнь, и умер он бедняком».

Зато Дягилев намного опередил свое время в плане пиара шоу-бизнеса. Именно он придумал наружную рекламу, когда завешивался ею весь город. Не стеснялся водить звезд по салонам, приемам и раутам, «сливал» прессе подробности их личной жизни, добиваясь лишней шумихи, как двигатель рекламы. Для Дягилева именно скандал стал основой хорошей кассы.

Рубеж веков – расцвет такого движения в культурной жизни, как символизм. Русский символизм вырос на формуле великого поэта Федора Тютчева: «Мысль изреченная – есть ложь». Живописцы, литераторы, композиторы старались передать чувства и эмоции посредством символов и аллегорий, создав целое модернистское течение в искусстве.