Непокорная

ГЛАВА 1

Лето висело над городом густое, как сироп. Асфальт плавился, каблуки прохожих оставляли в нём едва заметные вмятины, а

воздух дрожал над крышами припаркованных машин. Мартин

Варгас стоял у открытого окна своей машины, опустив локоть на

раму, и ждал, когда тронется светофор. Кондиционер гнал в лицо

прохладную струю, но солнце всё равно доставало — ложилось на

рубашку, на руль, на подставленную ладонь.

Он не собирался сворачивать. Дорога до управления шла прямо, через два квартала — отцовская приёмная, дела, бумаги, которые он

ненавидел. Но у перекрёстка полосу перегородили: рабочие меняли

бордюр, оранжевые конусы выстроились частоколом, и навигатор

повёл его в объезд, дворами, туда, куда он не заезжал никогда.

Вот так случайности и работают. Не спрашивают, не дают времени

приготовиться — просто сворачивают тебя за угол.

Он сбросил скорость перед узким проездом между старыми липами, пропуская женщину с коляской, и увидел её.

Девушка сидела на крыльце небольшого дома — невысокого, кирпичного, с облупившейся зелёной дверью. Ноги в лёгких

сандалиях упирались в ступеньку, на коленях лежал раскрытый

ноутбук, волосы были подхвачены наверх простой деревянной

заколкой. Она не смотрела на дорогу. Она смотрела в экран, чуть

склонив голову, и губы её беззвучно шевелились — она

проговаривала то, что писала.

Мартин притормозил. Сам не заметил, как нога отпустила педаль, как машина поползла вдоль бордюра, — просто увидел её и

перестал думать о маршруте.

Она подняла руку, убрала с шеи прилипшую прядь, и солнце легло

ей на ключицу. Потом нахмурилась, что-то стёрла, закусила нижнюю

губу — и снова застучала по клавишам, быстро, не глядя на пальцы.

Он просидел так минуту, а может, две. Сзади коротко бибикнули.

Мартин не обернулся, не вздрогнул, вообще не пошевелился. Он

смотрел, как она улыбнулась собственному тексту — едва заметно, уголком рта, — и впервые за долгое время ему захотелось узнать

чужое имя. Не потому, что было нужно для дела. Просто захотелось.

Свет он так и не увидел. Машина тронулась сама, под его рукой, медленно, вдоль тротуара. Девушка подняла голову на звук мотора, и на секунду их взгляды встретились через открытое окно. Глаза у

1

неё были светлые, серые, как вода в городском фонтане утром, пока

её не замутили монеты.

Она отвернулась первой. Вернулась к ноутбуку, поправила заколку, повела плечом — и снова застучала по клавишам.

Мартин усмехнулся и нажал на газ. Пальцы сжали руль крепче, чем

требовалось.

Вечером он уже знал: этот дом на улице Кленовой, дом номер

двенадцать. Дейли Харт. Писательница. Снимает жильё одна. Пишет

книгу. Больше ему ничего не было нужно.

Он откинулся в кресле, глядя в потолок, и медленно прокрутил в

голове её лицо — как она хмурилась над экраном, как кусала губу, как убрала волосы с шеи. Прокрутил ещё раз. Потом ещё.

— Дейли, — произнёс он вслух, пробуя имя на язык. Оно оказалось

тёплым, с мягким «л» посередине, как будто его можно было

держать во рту.

Он не знал, что с этим делать. Но точно знал: он хочет её.

Не так, как хотел других. Тех, кого забывал к утру, чьи имена путал, чьи номера не сохранял. Тут было иначе, и это раздражало — как

камешек в ботинке, от которого не отмахнуться. Дейли Харт, писательница с облупленного крыльца, — первая женщина, которую

он захотел узнать прежде, чем раздеть.

Он взял телефон, открыл её фотографию, которую ему прислали

вместе с адресом, — та самая, из соцсети: она у книжного стеллажа, с чашкой в руке, смотрит куда-то мимо камеры. Увеличил.

Рассмотрел тонкую жилку на запястье, угол наклона головы, тень от

ресниц.

— Ну что ж, Дейли, — сказал он темноте. Голос прозвучал ниже

обычного. — Посмотрим, кто кого.

Он не знал тогда, что эта игра обернётся против него.

Дейли в это время закрыла ноутбук, потянулась так, что хрустнули

плечи, и налила себе холодного чая. За окном догорало солнце, пахло пылью и липой. Она стояла у кухонного стола, прижимая

стакан к щеке, и думала о своей героине — та в этот вечер должна

была сделать неправильный выбор, и Дейли не могла решить, позволить ей или подтолкнуть назад.

Про мужчину в чёрной машине она не вспомнила. Мало ли кто

ездит по Кленовой.

2

На следующее утро Мартин проснулся с мыслью о ней — как будто и

не засыпал, а всю ночь сидел в той машине у облупленного крыльца.

Он лежал, смотрел, как солнечные полосы ползут по потолку, и

понимал, что день пойдёт не по плану. Бумаги в отцовской

приёмной подождут. Они подождут всё.

Он встал, выпил кофе стоя, не включая телефон, и оделся так, как

одевался редко: простые джинсы, светлая футболка, кепка, которую

не носил года два. Костюм и рубашку оставил висеть на дверце

шкафа.

— Куда-то собрался? — спросила мать, когда он проходил через

гостиную. Она сидела с чашкой у окна, листала журнал, не поднимая

глаз.

— Проветриться.

— В понедельник? В девять утра?

— Именно.

Он не стал объяснять. Взял ключи, вышел, и уже через двадцать

минут снова стоял на Кленовой, напротив дома номер двенадцать,

— уже без машины, пешком, как обычный прохожий, который

просто шёл мимо.

Крыльцо было пустым. Зелёная дверь закрыта, окно на втором

этаже приоткрыто, и занавеска шевелилась от сквозняка, как живая.

Он постоял, глядя на это окно, потом перешёл улицу и сел на

лавочку под липой, спиной к дому, чтобы её не спугнуть, если она

выглянет.

Так прошло минут сорок. Он почти поверил, что умеет ждать, — хотя

в жизни не ждал никого, даже отца.

Потом дверь скрипнула.

Он не обернулся сразу. Досчитал до пяти, как будто это что-то

меняло, и только тогда повернул голову.

Дейли вышла с сумкой через плечо, в светлом платье до колен, с

теми же сандалиями. Волосы сегодня были распущены, падали на

плечи, и она, зажмурившись, подняла лицо к солнцу — на секунду, как кошка, выбравшаяся на крыльцо. Потом сунула в ухо наушник, тряхнула головой и пошла в сторону перекрёстка.

Мартин встал и пошёл следом, держась на другой стороне улицы, чуть позади.

Она завернула за угол, миновала булочную, из которой тянуло

корицей, и вошла в кафе с жестяной вывеской «У Лоры». Села у окна, 3

заказала, судя по движению губ, что-то длинное — наверное, холодный кофе со льдом, — и раскрыла блокнот. Не ноутбук, а

обычный бумажный блокнот, потрёпанный, с торчащими

закладками.

Мартин вошёл следом и сел через два столика, так, чтобы видеть её

вполоборота. Заказал эспрессо. Достал телефон и сделал вид, что

читает почту, — а сам смотрел, как она пишет, быстро, наклоняя

голову то влево, то вправо, как губы её складывают слова, которые

она потом вычёркивает.

Она зачёркивала часто. Оставляла только иногда.

Официантка принесла ей стакан с мятной трубочкой. Дейли подняла

глаза, улыбнулась, сказала «спасибо» — Мартин прочитал по губам,

— и снова уткнулась в блокнот.

Он сидел и понимал, что это глупо. Взрослый мужчина, сын главы

города, следит за девушкой в кафе, как мальчишка. Можно было

подойти, сказать что-нибудь, разыграть случайность — он умел, это

было его территорией. Но впервые он не хотел разыгрывать.

Впервые хотелось, чтобы она сама подняла голову и заметила его —

без всякой подстроенности, просто так.

Этого, конечно, не случилось. Она допила кофе, расплатилась

наличными, сгребла мелочь в кармашек сумки и вышла, на ходу

надевая наушник.

Мартин бросил на стол купюру и вышел за ней. Он сам не знал, зачем идёт. Просто не мог не идти.

Она свернула в сквер, села на скамейку у фонтана, вытянула ноги и

снова раскрыла блокнот. Вода шумела ровно, голуби клевали у её

ног крошки, которые она машинально им сыпала из бумажного

пакетика. Мартин стоял за стволом старого каштана, как идиот, и

смотрел.

И тут она подняла голову.

Не на него — просто оторвалась от блокнота, посмотрела на фонтан, на небо, на голубей. Её взгляд скользнул по аллее, по деревьям — и

остановился на нём.

Он не отвёл глаз. Он вообще забыл, что надо что-то делать —

улыбнуться, отойти, сделать вид, что ждёт кого-то. Просто стоял и

смотрел.

4

Дейли нахмурилась — едва заметно, сдвинула брови, как будто

силилась вспомнить, где его видела. Потом узнала. Мартин понял

это по тому, как дрогнул её подбородок.

Она не испугалась. Она смерила его взглядом — с головы до ног, не

стесняясь, — и вернулась к блокноту, всем видом давая понять, что

человек, торчащий за каштаном, её не касается.

Это и решило всё.

Мартин отлепился от дерева, обошёл скамейку и сел на другой её

конец — не близко, но и не оставив сомнений, что пришёл сюда

ради неё. Она не шелохнулась. Только ручка остановилась на

полуслове.

— Вам не говорили, что подглядывать некрасиво? — спросила она, не поднимая глаз.

Голос у неё был ниже, чем он представлял, с лёгкой хрипотцой, как

будто она только что молчала слишком долго.

— А вам не говорили, что писать в кафе и в сквере — значит быть на

виду? — ответил он.

Она подняла глаза. Серые, спокойные, с золотистыми точками

ближе к зрачку.

— Я вас где-то видела.

— Возможно.

— На Кленовой. Вчера. Чёрная машина.

— И что?

— И то, что вы ехали вдоль тротуара так медленно, что за вами

пробка собралась. А сегодня вы за мной от кафе шли. Это начинает

походить на слежку.

Мартин усмехнулся, откинулся на спинку скамейки.

— Может, мне просто по пути.

— Через два квартала от моего дома до сквера — вам по пути? —

Она закрыла блокнот. — Послушайте, я не знаю, кто вы и что вам

нужно. Но у меня нет ни времени, ни желания выяснять. Если вы

ищете приключений, поищите в другом районе.

Она встала. Сумка качнулась, голуби вспорхнули и расселись

поодаль.

Мартин остался сидеть.

— Дейли, — сказал он тихо.

Она замерла. Медленно обернулась.

— Откуда вы знаете, как меня зовут?

5

Он поднялся, сунул руки в карманы и посмотрел на неё сверху вниз

— теперь, вблизи, он видел, что она ниже, чем казалось со стороны, и что у неё на скуле крошечная родинка, а на запястье — след от

резинки для волос.

— Знаю, — сказал он. — И вас не пугает. Вы злитесь. Это разные

вещи.

— Вы ошиблись, — сказала она ровно. — Мне всё равно, что вы

знаете. Но если вы ещё раз пойдёте за мной, я вызову полицию. И

поверьте, у меня есть кому позвонить быстрее.

Она развернулась и пошла к выходу из сквера, не оглядываясь.

Ручка блокнота торчала из сумки, как флажок.

Мартин смотрел ей вслед, пока она не растворилась за деревьями, и

улыбался — широко, сам не замечая этого. Он не ожидал, что будет

так весело.

ГЛАВА 2

Дейли шла домой, и сердце колотилось где-то в горле. Она злилась

— на себя, за то, что обернулась; на него, за то, что он посмел

произнести её имя так, будто имел на него право. Она не помнила, чтобы кто-то выводил её из себя за две минуты. А этот — вывел.

И всё же, закрывая за собой зелёную дверь, она поймала себя на

том, что стоит у окна и смотрит на улицу, — как будто ждёт, что из-за

угла снова появится чёрная машина.

Глупость, сказала она себе. Просто глупость.

Она заварила чай, села к ноутбуку и заставила себя вернуться к

героине. Но строчки сегодня шли туго: в голове вместо сюжета

крутились серые глаза незнакомца и то, как он, не моргнув, смотрел

на неё из-за каштана.

Вечером Мартин сидел на подоконнике в своей квартире и смотрел

на город с высоты двадцать четвёртого этажа. Огни внизу дрожали в

мареве, как будто весь центр медленно плавился в летней духоте.

Он прокручивал в голове её голос, её ровное «вызову полицию», то, как она обернулась на собственное имя.

Это было не просто сопротивление. Это было сопротивление с

характером, и оно задевало сильнее, чем он ожидал. Девушка из

дома с зелёной дверью не испугалась его и не подыграла. Она

поставила границу и ушла, не оглянувшись. Он не мог вспомнить, когда в последний раз кто-то уходил от него, не оглянувшись.

6

Телефон зажужжал. Он глянул на экран: отец. Пять пропущенных за

день, теперь шестой. Мартин сбросил звонок большим пальцем, не

переставая смотреть в окно.

Потом открыл её страницу в соцсети. Та же фотография у стеллажа.

Ниже — редкие посты, в основном про книги. Никаких селфи, никаких историй из примерочных, никаких «я в ресторане с

подругами». Она не жила напоказ. Мартин читал её старые записи, как чужой дневник, который забыли запереть.

В последней, трёхнедельной давности, она писала про своего героя

— мужчину, который не умеет оставаться. «Он уходит красиво, —

писала она, — потому что не умеет оставаться некрасиво». Мартин

перечитал фразу дважды и почувствовал, как что-то в груди

неприятно сжалось. Он знал, что это про неё. Такие фразы пишут не

из головы.

Значит, у неё кто-то был. Или был, и ушёл. Мартину вдруг захотелось

узнать имя этого человека — не из ревности, а из странного, почти

исследовательского азарта: кто оставил эту женщину и оставил ли.

Он лёг спать далеко за полночь, а утром снова оказался на Кленовой.

На этот раз он не прятался. Стоял, прислонившись плечом к

фонарному столбу напротив её дома, и ждал.

Она вышла в начале десятого — с той же сумкой, в льняной рубашке

навыпуск. Увидела его сразу. Остановилась на крыльце, поправила

сумку на плече, как будто решая, вернуться в дом или идти мимо.

Потом сошла по ступенькам и пошла в его сторону.

— Это уже не слежка, — сказала она, не останавливаясь. — Это

домогательство.

Мартин отлепился от столба и пошёл рядом.

— Домогательство — это когда я чего-то от вас добиваюсь.

— А вы разве нет?

— Добиваюсь, — согласился он. — Но пока только разговора.

— Мне не о чем с вами разговаривать.

— Вам есть о чём. Вы писательница. Вы всё время с кем-то

разговариваете — с теми, кого сами придумали.

Она споткнулась на ровном месте, едва удержала сумку, и Мартин

заметил, как дёрнулось её плечо.

— Значит, вы навели обо мне справки, — сказала она, глядя строго

вперёд.

— Немного.

7

— И что ещё вы знаете?

— Что вы снимаете дом одна. Что пишете книгу. Что любите писать в

кафе, когда дома не пишется. Что у вас есть парень, который в

отъезде.

Дейли резко остановилась. Повернулась к нему всем корпусом.

— Послушайте меня, — произнесла она, и голос её стал ниже и

твёрже. — Я не знаю, зачем вам всё это. Возможно, вам скучно.

Возможно, вы привыкли, что всё достаётся по первому требованию.

Но я не «всё». Я человек, у которого есть жизнь, работа и отношения.

И в этой жизни для вас места нет. Вы поняли?

Мартин смотрел на неё, и ему нравилось, как она говорит — не

срываясь на визг, не отводя глаз, как человек, который привык

отвечать за свои слова.

— Понял, — сказал он.

— Вот и славно. Идите своей дорогой.

Она развернулась и пошла. Он остался стоять.

— Дейли, — окликнул он.

Она не обернулась, только замедлила шаг.

— Парня, который в отъезде, — бросил он ей в спину, — у вас уже

нет.

Она замерла. Не обернулась, но спина её напряглась, и Мартин

видел, как медленно поднимаются её плечи — как у человека, который изо всех сил держит себя в руках.

— Не лезьте в мою жизнь, — сказала она тихо, не поворачиваясь.

И ушла.

Мартин смотрел, как она сворачивает за угол, и улыбка сползла с его

лица. Он сказал это наугад — почти наугад, просто чтобы проверить,

— и по её спине понял, что попал. Что-то у неё с этим парнем уже

сломалось, или ломалось прямо сейчас, и она ещё не знала об этом.

Ему стало не по себе. Он привык побеждать, а не бить по больному.

Но отступать было уже поздно: он влез, и влез глубоко.

Вечером он позвонил человеку, который наводил для него справки, и тот рассказал: парня зовут Тим. Работает в банке, уехал в столицу

на стажировку три недели назад. Звонит всё реже. Возвращаться не

собирается — Мартину это подтвердили по знакомству из его отдела.

Значит, он не соврал. Он просто озвучил то, о чём Дейли боялась

думать.

8

Мартин допил виски, глядя в тёмное окно, и впервые засомневался, стоит ли играть дальше. Но перед глазами стояло её лицо — как она

обернулась на своё имя, как горели её серые глаза у фонтана, как

вздрогнула спина на его последнюю фразу.

Он не знал, что с ним. Знал только, что остановиться уже не может.

Дейли в этот вечер не писала. Она сидела на кухне, обхватив

ладонями остывшую кружку, и смотрела на экран телефона, где

висел её последний непрочитанный диалог с Тимом — сообщение, отправленное вчера и оставшееся без ответа. Она не плакала. Ей

было слишком зло для слёз — и оттого ещё хуже, потому что злость

требовала выхода, а выхода не было.

Чужой человек, которого она видела три раза в жизни, сказал ей

вслед то, что она гнала от себя неделями. И от этого слова жгли, как

пощёчина.

Она набрала номер Тима. Гудки шли долго, один за другим, как

удары. Потом короткий сброс. Дейли медленно положила телефон

экраном вниз и уставилась в темноту за окном. За стеклом шумела

липа, и пахло пылью, и город гудел где-то вдалеке, не затихая.

Она не знала, что это только начало.

Тим объявился через два дня. Не сам — пришло сообщение среди

ночи, короткое, как квитанция: «Нам надо поговорить». Дейли

прочитала его утром, стоя у плиты, и перевернула телефон экраном

вниз, не ответив. Она знала этот тон. С него начинался не разговор, а

отступление.

Он позвонил в обед. Она как раз сидела в кафе «У Лоры», перед ней

лежал блокнот с неоконченной сценой, и строчки расползались

перед глазами. Дейли смотрела, как вибрирует телефон на столе, и

не брала трубку, пока официантка не покосилась на неё с соседнего

столика.

— Да, — сказала она, поднеся телефон к уху.

— Привет. Ты как? — Голос Тима был ровный, как будто не он

пропадал на недели.

— Нормально.

— Слушай, я долго думал… — Он замолчал, и в трубке зашумел

ветер или дорога, она не разобрала. — Мне кажется, нам надо взять

паузу.

9

Дейли откинулась на спинку стула и посмотрела в окно. По улице

шла женщина с ребёнком, и ребёнок тянул её за руку к витрине с

мороженым. Мир не остановился, чтобы дать ей перевести дух.

— Паузу, — повторила она ровно.

— Я не знаю, как по-другому. Здесь всё по-другому, люди другие. Я

понял, что мне нужно побыть одному, разобраться…

— Ты три недели был один, Тим.

Он замолчал. Она услышала, как он втянул воздух, и по этому вдоху

всё поняла — раньше, чем он успел сказать.

— Я встретил кое-кого, — сказал он наконец.

Дейли закрыла глаза. Внутри стало очень тихо, как бывает, когда

ждёшь удара и он наконец приходит.

— Ты поэтому не отвечал?

— Я не знал, как сказать. Не хотел, чтобы это было по телефону.

— Но оно по телефону.

— Да, — согласился он тихо. — Прости.

Она не заплакала. Даже голос не дрогнул. Просто стало пусто, как

будто из неё разом вынули что-то тяжёлое, что она таскала с собой

последние недели, — и она не знала, легче ей или больнее.

— Хорошо, — сказала она. — Спасибо, что сказал.

— Дейли…

— Я не злюсь. Правда. Ты имеешь право.

Она нажала отбой, не дожидаясь ответа, и ещё долго сидела, глядя

на погасший экран. Потом подозвала официантку, попросила счёт и

вышла на улицу, где солнце било в глаза, как ни в чём не бывало.

ГЛАВА 3

Она шла домой по Кленовой и не плакала. Ей было двадцать шесть, у неё была книга, которую никто ещё не прочитал, дом, который она

снимала на гонорар от прошлой, и телефон, в котором стало на один

контакт меньше смысла. Этого было и мало, и достаточно.

Мартин появился на следующий день, как по расписанию. Она

вышла вынести мусор и увидела его у калитки — он стоял, засунув

руки в карманы, и смотрел на неё так, будто ждал, что она сейчас

захлопнет дверь у него перед носом.

— Что вам нужно? — спросила она, не подходя.

— Узнать, как вы.

— Вы надо мной издеваетесь?

10

— Нет.

Она усмехнулась, покачала головой и бросила пакет в контейнер у

забора.

— Вы всё знали заранее, — сказала она. — Про Тима. Про то, что он

не вернётся. Вы пришли меня жалеть?

— Я пришёл, потому что не мог не прийти.

Она подняла на него глаза. Сегодня он был без кепки, в тёмной

футболке, и вблизи, при дневном свете, казался моложе, чем тогда в

машине. Но взгляд у него был тяжёлый, взрослый, и под этим

взглядом ей стало не по себе.

— Послушайте, — сказала она медленно, — я не знаю, кто вы. Но то, что вы делаете, — это не ухаживание. Это контроль. Вы следите, вы

наводите справки, вы знаете обо мне то, чего я вам не рассказывала.

От такого не влюбляются. От такого хочется закрыть дверь и сменить

замки.

Мартин смотрел на неё молча. Потом отвёл взгляд в сторону, на

улицу, и Дейли впервые увидела, как что-то в его лице дрогнуло —

не насмешка, не азарт, а что-то похожее на смущение.

— Вы правы, — сказал он тихо. — Я перегнул.

Она опешила. Приготовилась к наглости, к новому словесному удару, а он взял и согласился.

— Тогда уходите, — сказала она, помедлив.

— Уйду, — сказал он. — Но не из вашей жизни.

— Это не вам решать.

— Не мне. Но вы всё равно будете помнить меня, Дейли. Даже если

сейчас вам этого не хочется.

Он развернулся и пошёл по улице, не оглядываясь. Дейли стояла у

калитки, обхватив себя руками, и смотрела ему вслед, пока его

фигура не растворилась за липами. И только тогда поняла, что

колотится у неё не от злости.

Вечером она села писать и впервые за долгое время не смогла

выдавить ни строчки. Её героиня в этой сцене должна была сказать

своему мужчине «уходи», и Дейли знала, что та скажет. Но слова не

шли — потому что теперь она знала, как это звучит по-настоящему, когда человек уходит, а ты стоишь и смотришь вслед и не можешь

понять, чего в тебе больше — облегчения или пустоты.

Она отложила ноутбук, налила вина и села к окну. Где-то за домами

гудел город. Пахло липой и вечерней пылью. Дейли смотрела на

11

пустую улицу и поймала себя на том, что прислушивается к каждому

звуку шагов, — хотя и уговаривала себя, что ей всё равно.

А Мартин в это время сидел в машине двумя кварталами дальше, смотрел на огни своего телефона и впервые не знал, что написать.

Он набирал и стирал одно и то же сообщение, пока не отшвырнул

телефон на соседнее сиденье.

Он не умел ждать. Но с ней, кажется, придётся научиться.

Мартин продержался четыре дня.

Первые два он честно не подъезжал к Кленовой, не открывал её

страницу, не набирал номер, который всё равно не имел. Он

заваливал себя делами: отцовские бумаги, встречи, спортзал до

изнеможения, ужины, на которых он сидел с каменным лицом и

отвечал невпопад. Мать посматривала на него поверх чашки, но

молчала. Она умела ждать, когда сын сам созреет до разговора.

На третий день Мартин сломался на том, что просто проехал мимо

её дома. Один круг, без остановки. Он убедил себя, что это не

слежка — просто дорога. Но когда увидел в окне второго этажа свет, у него перехватило дыхание, как у мальчишки, и он понял, что

никакие дела не вытравят из него эту женщину.

А Дейли в эти дни жила странной, раздвоенной жизнью.

Днём она писала. Впервые за много недель строчки пошли —

горькие, злые, точные. Она выплёскивала в героиню всё, что не

могла сказать вслух: про предательство, про то, как человек уходит

не тогда, когда уходит, а задолго до этого, пока ещё сидит рядом и

отвечает на сообщения. Книга двигалась, и это было единственное, что держало её на плаву.