- -
- 100%
- +
Астрид к лыжам относилась спокойнее — каталась хорошо, без страсти, зато рано увлеклась рисованием и конструированием: ещё в начальной школе она строила из снега целые крепости с продуманной планировкой, а дома чертила на обоях планы несуществующих домов, чем неизменно вызывала гнев Ингрид и восхищённые взгляды сестёр.
— Она у нас архитектор с пелёнок, — смеялся Ларс, разглядывая очередной «чертёж» шестилетней Астрид, изображавший дом с крышей в форме морской раковины.
Кайя, младшая, оказалась самой азартной и в лыжах, и в жизни вообще: она не столько каталась технично, сколько неслась вперёд с полным пренебрежением к собственной безопасности, дважды за детство ломала руку на спусках и один раз, в двенадцать лет, умудрилась провалиться под тонкий лёд на замёрзшем озере, куда полезла кататься наперекор всем предупреждениям взрослых. Тот случай — Ларс, к счастью, оказался неподалёку и вытащил дочь из ледяной воды за считанные секунды — надолго остался в семейной памяти как самый страшный момент их жизни в Стейнгордене.
— Ты меня чуть до инфаркта не довела, — сказал тогда Ларс, растирая дрожащую, посиневшую от холода Кайю полотенцем у печки. — Обещай, что больше никогда так не будешь делать.
— Обещаю, — пролепетала Кайя сквозь стучащие зубы, а через год снова полезла куда-то, откуда её пришлось спасать — на этот раз с крыши амбара, куда она забралась за закатившимся мячом.
Учёба в маленькой школе давала дочерям то, чего, как признавала сама Ингрид, не могла бы дать никакая городская гимназия: настоящую самостоятельность и уверенность в собственных силах. Дети здесь рано учились принимать решения, потому что взрослые физически не могли контролировать каждый их шаг — слишком много было хозяйственных забот, — и эта ранняя самостоятельность закалила всех трёх сестёр по-разному, но одинаково прочно.
Учительница литературы, фру Сульбьёрг Хауг, женщина преклонных лет, преподававшая в школе Стейнвика ещё когда сама Ингрид была студенткой педагогического колледжа и проходила здесь практику много лет назад, однажды сказала на родительском собрании:
— Ваши дочери, Ингрид, из тех детей, кого не нужно подгонять. Их нужно, скорее, немного придерживать, чтобы не бежали впереди самих себя.
Слова оказались пророческими: Сульвейг поступила в ветеринарную академию в Осло, а затем перебралась в Берген раньше, чем родители успели привыкнуть к мысли, что старшая дочь уже совсем взрослая. Астрид отправилась изучать архитектуру в Тронхейм, город, откуда родом была её мать, что казалось Ингрид особенно трогательным совпадением. А Кайя, самая непредсказуемая из троих, выбрала журналистику в Осло — специальность, которая, по мнению Ларса, была «занятием для тех, кто любит совать нос в чужие дела», хотя он говорил это скорее с гордостью, чем с осуждением.
Проводы каждой дочери — а происходили они с разницей в несколько лет, но всё равно слились в памяти Ингрид в один долгий, тянущийся эпизод расставания, — сопровождались одним и тем же ритуалом: полный багажник еды из погреба (несмотря на протесты дочерей, что «в городе тоже есть магазины»), долгие объятия на пороге дома, и потом — тишина, которая с каждым разом становилась в доме всё гуще.
— Помню, как Сульвейг впервые уехала, — сказала как-то Ингрид Ларсу, когда уже все три дочери жили отдельно. — Я думала, сердце разорвётся. А потом Астрид уехала — было легче, но всё равно тяжело. А когда Кайя, последняя, села в автобус до Будё, чтобы лететь в Осло… — она замолчала, вспоминая.
— Что тогда? — спросил Ларс, хотя прекрасно помнил тот день сам: он специально взял отгул на промысле, чтобы проводить младшую дочь, и всю обратную дорогу домой на пикапе молчал, глядя на пустое пассажирское сиденье.
— Тогда я поняла, что дом наш теперь навсегда будет вот таким. Тихим. Пока не приедут в гости.
Ларс тогда обнял её на кухне — редкий для него жест, потому что нежность он привык выражать делом, а не словом или объятием, — и сказал только:
— Зато мы вырастили их такими, что им есть куда лететь. Это ведь и есть настоящая работа родителя, Ингрид. Не удержать детей рядом, а дать им крылья.
Она вспоминала эти его слова часто — особенно в те дни, когда усадьба казалась слишком тихой, а хозяйственные дела, некогда шумные и суетливые благодаря трём девчонкам, теперь выполнялись в почти полной, глубокой тишине.
Глава 5. Пожар
Это случилось семь лет назад, зимой, когда Сульвейг уже жила в Бергене, Астрид только собиралась поступать в Тронхейм, а Кайя, самая младшая, ещё училась в старших классах интерната районного центра и приезжала домой только на выходные.
Ларс был в море — «Полярная Звезда» ушла на десятидневный рейс тремя днями раньше, — и Ингрид оставалась в доме одна, если не считать Бамсе, тогда ещё молодого, полного сил пса, и Кайи, которая как раз в ту пятницу приехала на выходные.
Ночь была ясной и морозной, минус двадцать два по термометру у двери, тихой настолько, что казалось, будто весь мир вокруг усадьбы затаил дыхание. Ингрид проснулась около трёх часов ночи от лая Бамсе — не обычного, предупреждающего лая на проезжающую машину, а истерического, панического воя, от которого волосы вставали дыбом.
Она вскочила, ещё не до конца понимая, что происходит, и в этот момент почувствовала запах гари, просачивающийся сквозь щели в окне. Выглянув во двор, она увидела то, от чего сердце оборвалось: старый хлев, стоявший метрах в двадцати от дома, полыхал так, что пламя было видно даже сквозь плотно закрытые ставни, а из щелей под крышей валил густой, чёрный дым.
— Кайя! — закричала она, бросаясь к комнате дочери. — Кайя, вставай, хлев горит!
Дальнейшие минуты слились в памяти Ингрид в один сплошной, лихорадочный кошмар. Она вспоминала потом, как бежала через двор в одном халате, накинутом поверх ночной рубашки, как ледяной воздух обжигал лёгкие, как Кайя, вылетевшая из дома босиком, в панике натягивала сапоги прямо на ходу.
Внутри хлева, объятого пламенем с одной стороны — судя по всему, загорелась проводка старого обогревателя, который Ингрид ставила в морозные ночи для новорождённых ягнят, — метались обезумевшие от страха овцы, и их блеяние сливалось с треском горящего дерева в звук, который Ингрид не могла забыть ещё долгие месяцы после случившегося.
— Открывай ворота с той стороны! — закричала она Кайе, распахивая ближайшую дверь, откуда уже валил дым. — Гони их наружу, к загону!
Следующие двадцать минут — Ингрид позже узнала точное время по звонку в службу спасения, зафиксированному на её телефоне, — мать и дочь, задыхаясь от дыма, обжигая руки о раскалённые щеколды, выгоняли животных из горящего хлева. Пятнадцать овец, троих коров, дюжину кур и шестерых поросят нужно было вывести наружу, на мороз, в темноту, подальше от огня, который распространялся с пугающей скоростью — старое дерево постройки, простоявшей больше полувека, горело охотно и жадно.
Ингрид навсегда запомнила момент, когда поняла, что не может найти Мусю — так звали одну из овец, самую старую в стаде, полуслепую от катаракты, которая обычно держалась в дальнем углу хлева. Она бросилась обратно внутрь, несмотря на крики Кайи, чувствуя, как жар опаляет лицо, и нашла овцу забившейся в угол денника, парализованной страхом.
— Пойдём, глупая, — прохрипела она, хватая упирающееся животное и волоча его к выходу, в то время как крыша над головой начала угрожающе потрескивать.
Она успела вытащить Мусю за считанные секунды до того, как рухнула часть кровли — позже пожарные, приехавшие из районного центра почти через сорок минут (расстояние и заснеженная дорога сделали своё дело), сказали, что ещё немного, и Ингрид могла бы не выбраться.
К моменту, когда пожарная машина наконец добралась до Стейнгордена, тушить было практически нечего — хлев выгорел почти дотла, остался только обугленный каркас да несколько уцелевших балок. Но всё поголовье, всё до единой головы, оказалось спасено: животные жались друг к другу в наспех сооружённом временном загоне у амбара, дрожащие, перепуганные, но живые.
Ингрид, сидя на снегу с обожжёнными руками и опалёнными бровями, куталась в одеяло, которое принёс кто-то из соседей — весть о пожаре разнеслась по деревне быстро, и уже через полчаса после звонка в службу спасения во дворе Стейнгордена собралось человек десять местных жителей с вёдрами, лопатами и просто с желанием помочь, хотя тушить полыхающий на морозе деревянный хлев голыми руками было бесполезно, и все это понимали.
Йохан Берг, приехавший одним из первых, помог организовать людей: кто-то занялся животными, кто-то оттаскивал от огня стоявший рядом сеновал, чтобы пламя не перекинулось дальше, кто-то просто стоял рядом с Ингрид и Кайей, не давая им замёрзнуть и не давая впасть в панику.
Ларсу дозвонились только утром — на промысле связь была нестабильной, и капитан судна смог связаться с рацией берега лишь спустя несколько часов после происшествия. Услышав новость, он потребовал, чтобы его немедленно доставили на берег, но капитан, здраво рассудив, что до ближайшего порта, откуда можно было бы организовать транспорт домой, ещё сутки хода, уговорил Ларса остаться на борту — тем более что, по всем сообщениям, семья была цела, а хлев уже не спасти в любом случае.
Те сутки, что Ларс провёл на судне, зная о пожаре, но не имея возможности что-либо сделать, стали для него одними из самых тяжёлых в жизни — он потом признавался, что впервые за годы работы на промысле по-настоящему пожалел о выбранной профессии, о том, что не мог оказаться рядом с семьёй в момент беды.
— Я стоял на палубе и смотрел на воду, — рассказывал он позже, — и думал только одно: если бы что-то случилось с Ингрид или с Кайей, я бы себе этого никогда не простил. Никакая рыба, никакие деньги этого не стоят.
Когда он наконец добрался домой, спустя ещё два дня, обугленный остов хлева уже присыпало свежим снегом, а Ингрид, несмотря на перевязанные руки, снова хлопотала по хозяйству — животные временно разместились в наспех отгороженной части амбара, тесно, неудобно, но безопасно.
Ларс обнял жену прямо во дворе, долго, крепко, не говоря ни слова, а потом обнял Кайю, которая всё ещё выглядела потрясённой пережитым.
— Спасибо, — сказал он наконец, глядя на жену. — Что не растерялась. Что спасла всех.
— Мы чуть не потеряли Мусю, — тихо сказала Ингрид. — И чуть не потеряли дом, если бы огонь перекинулся на сеновал.
— Но не потеряли, — Ларс крепче сжал её плечи. — Дом стоит. Все живы. А хлев… хлев мы отстроим.
Он не знал тогда, насколько буквально сбудутся его слова — и насколько быстро.
Глава 6. Дугнад
Слово «дугнад» — общий, безвозмездный труд ради общего блага — в норвежских деревнях означало не абстрактную идею, а конкретную, проверенную веками практику: когда у соседа беда или большое дело, которое одному не по силам, вся деревня, не сговариваясь заранее, приходит на помощь.
Уже через два дня после того, как Ларс вернулся с промысла, Йохан Берг заглянул в Стейнгорден с предложением, от которого у Ларса и Ингрид перехватило дыхание — не от удивления, а от глубокой, почти болезненной благодарности.
— Мы тут посовещались, — сказал Йохан, стоя на пороге кухни с чашкой кофе в руках, — и решили, что хлев вам нужно строить всей деревней. Одни вы провозитесь до следующей зимы, а у вас скотина в амбаре теснится.
— Йохан, мы не можем просить вас всех… — начал было Ларс, но староста только махнул рукой.
— Никто и не просит. Мы сами решили. Ты помнишь, как три года назад у Бьёрнстадов крышу сорвало штормом? Кто им новую крышу за неделю поставил, забыл?
Ларс не забыл — тогда он сам провёл на крыше Бьёрнстадов три дня подряд, забросив собственные дела.
— В деревне так заведено, — продолжал Йохан. — Сегодня ты помогаешь, завтра тебе помогают. Иначе тут никто бы не выжил, знаешь ли, — земля тут не сахарная, зимы длинные. Одному не совладать.
Дугнад назначили на ближайшую субботу. К усадьбе Му с самого раннего утра начали съезжаться машины и пикапы — почти вся деревня, от подростков, которых привели родители, чтобы приучить к общему делу, до стариков за семьдесят, которые уже не могли поднимать брёвна, но зато варили в огромных кастрюлях суп и кофе для работающих.
Всего собралось человек тридцать пять — невероятное число для деревни, где постоянных жителей было чуть больше сотни. Приехал даже отставной инженер-строитель Свен Му́гстад, переехавший в Стейнвик на пенсию из Тронхейма несколько лет назад: он взял на себя расчёты конструкции нового хлева, настояв, чтобы постройка была не просто восстановлена по старому образцу, а сделана прочнее и безопаснее — с современной, изолированной проводкой, чтобы избежать повторения трагедии.
— Раз уж строим заново, — сказал Свен, разворачивая на капоте пикапа наспех начерченный план, — давайте сделаем как следует. Пожарная безопасность прежде всего.
Работа кипела весь день: одни разбирали обгоревшие остатки старого каркаса, другие подвозили брёвна и доски — часть материала пожертвовал местный лесопильный кооператив, часть привезли соседи из собственных запасов, — третьи, самые опытные плотники деревни, начали возводить новый каркас.
Ингрид, несмотря на протесты Ларса, что ей стоило бы отдохнуть после пережитого, весь день провела на кухне вместе с несколькими соседками, готовя еду для работающих — огромные кастрюли фарикола, традиционного норвежского бараньего рагу с капустой, свежий хлеб, бесконечные термосы с кофе. К обеду длинный стол, вынесенный во двор прямо на снег, ломился от еды, и вся эта картина — десятки людей, работающих плечом к плечу ради семьи, которая ещё несколько дней назад чуть не осталась без крыши над головой для скота, — заставляла Ингрид то и дело смахивать слёзы, которые она объясняла окружающим морозом и дымом от печей.
Ларс работал наравне со всеми, но время от времени останавливался, оглядывая двор, полный людей, и чувствовал что-то похожее на то, что испытывал когда-то на ринге в лучшие свои годы — не эйфорию победы, а глубокое, спокойное чувство принадлежности к чему-то большему, чем он сам.
— Знаешь, — сказал он вечером того же дня Ингрид, когда основной каркас нового хлева уже стоял, ожидая обшивки стен и крыши в следующие выходные, — я тридцать лет назад думал, что, оставив бокс, теряю что-то важное. Команду, поддержку, чувство, что ты не один.
— И как, потерял? — спросила Ингрид, устало опускаясь рядом с ним на скамью у крыльца.
Ларс покачал головой, глядя на опустевший, но заваленный строительным мусором двор, освещённый несколькими прожекторами, которые кто-то из соседей одолжил на время работ.
— Нет. Просто нашёл другую команду. Больше и, наверное, важнее той, что была в спортзале.
Строительство нового хлева заняло три полных субботы дугнада и ещё пару недель, когда Ларс с несколькими соседями доделывали внутреннюю отделку и подводили новую электрику уже без общего сбора, вдвоём-втроём. К концу февраля новый хлев стоял на месте старого — крепче, просторнее, безопаснее, с современной изолированной проводкой, отдельным помещением для новорождённых ягнят с автономным обогревом, исключающим повторение пожара.
На торжественное «открытие» нового хлева — событие, которое в другой семье могло бы показаться странным поводом для праздника, но в Стейнвике было воспринято совершенно естественно, — снова собралась значительная часть деревни. Ингрид напекла пирогов, Ларс достал припрятанную бутылку акевита, местной можжевеловой водки, и во дворе Стейнгордена снова, как во время самого дугнада, звучали смех и разговоры.
— За новый хлев, — поднял тост Йохан Берг, — и за то, что в нашей деревне никто не остаётся один в беде.
— За дугнад, — подхватили остальные, поднимая рюмки.
Кайя, приехавшая на это торжество из интерната специально на выходные, стояла рядом с родителями, наблюдая за происходящим, и тихо сказала матери:
— Мам, я никогда не забуду, как здесь все пришли помогать. Даже когда уеду отсюда навсегда, буду помнить.
— Ты вряд ли уедешь навсегда, — улыбнулась Ингрид, обнимая дочь за плечи. — Такие места, как это, не отпускают по-настоящему. Ты ещё сама в этом убедишься.
Она оказалась права — хотя тогда, в тот морозный вечер конца февраля, ни она сама, ни кто-либо другой ещё не знал, насколько скоро и насколько многогранно это пророчество сбудется.
Часть вторая. РАЗЛЁТ
Глава 7. Опустевший дом
Годы после пожара пролетели быстро — быстрее, чем Ингрид могла себе представить, оглядываясь назад. Кайя закончила интернат и, как и предсказывала, поступила на журналистику в Осло. Астрид, уже поступившая к тому моменту в архитектурную школу Тронхейма, к своему третьему курсу уехала на семестр по обмену в Копенгаген и вернулась оттуда с ещё большей уверенностью в выбранном пути. Сульвейг, к тому времени уже пять лет работавшая ветеринаром в Бергене, обзавелась собственной небольшой квартирой и явно обустраивалась в городе всерьёз и надолго.
Дом в Стейнгордене, некогда полный детского шума, беготни и споров из-за очереди кормить кур, теперь встречал дочерей только по праздникам и изредка — на длинные выходные. Ингрид привыкла к этой новой тишине, но привычка не означала лёгкости: каждый раз, готовя ужин на двоих вместо пяти человек, она ловила себя на мысли, что автоматически чистит слишком много картошки — рука помнила старые пропорции лучше, чем голова успевала их пересчитать.
— Знаешь, что самое странное? — сказала она как-то Ларсу за ужином, когда он был дома между рейсами. — Я скучаю даже по тем моментам, которые тогда бесили меня до зубовного скрежета. По их дракам из-за ванной комнаты. По тому, как Кайя вечно опаздывала на автобус в школу.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.