Дом на мысе Полумесяц. Книга 3. Возвращение домой

Глава первая

С лицом унылым, как ненастье за стеклом, Сонни Каугилл смотрел в окно своего дома в Скарборо. В тот день даже тот, чье прозвище отражало его солнечный нрав[2], не мог найти причин для радости. Погожая осень 1946 года осталась далеким воспоминанием. Рождество было не за горами; ноябрьская непогода предвещала скорое наступление зимы.

В доме царила тишина: он стал совсем не похож на дом его детства, когда во время приготовлений к семейным праздникам огромный особняк оглашался криками слуг, лошади, везущие экипажи со станции, стучали копытами по булыжной мостовой, а гостей встречал дворецкий.

Сонни с улыбкой взглянул на своего внука Эндрю – тот сидел у его ног и рисовал картинку. В коридоре зазвонил телефон.

– Дедушка, кто бы это мог быть?

– Не знаю, Эндрю. Джордж скажет.

Дверь гостиной открылась, и вошел Джордж, дворецкий.

– Прошу прощения, мистер Сонни. Миссис Каугилл просят к телефону.

Эндрю встрепенулся.

– Какую именно? – спросил он и усмехнулся своей же шутке.

– Вашу маму, маленький господин Эндрю, – ответил Джордж и подмигнул мальчику, пытаясь держаться по струнке, как положено дворецкому.

– Она на кухне! – хором ответили дед и внук.

– Спасибо, господа. – Джордж тихо затворил за собой дверь.

Через несколько секунд она вновь распахнулась, и в комнату влетела Дженни Каугилл.

– Он возвращается! Эндрю, папа возвращается!

Сонни вскочил; его сноха бросилась обнимать сына, а в комнату вошла вторая миссис Каугилл, желая узнать причину неожиданного переполоха.

Сонни протянул руки и обнял жену.

– Рэйчел, дорогая, он возвращается. Марк возвращается домой.

Это была единственная хорошая новость за долгое время. Судьба распорядилась так, что их сын Марк прошел всю войну без единой царапины, но в последний день перед окончанием военных действий получил вражескую пулю. Он долго лежал в разных госпиталях, и вот наконец лечение подходило к концу. С тех пор как его перевели в больницу недалеко от дома, Дженни регулярно его навещала и терпеливо выслушивала рассказы о бессмысленности кровопролития и увиденном на войне, хотя кое о чем он, конечно, умалчивал. Марку повезло больше остальных: он стал тем, чье физическое и психическое здоровье со временем полностью восстановилось, но главное, он сумел вернуться домой к Рождеству.

– Эндрю, пойдем. Расскажем обо всем бабушке. – Дженни с сыном выбежали из комнаты, держась за руки, и пошли на кухню, где по-прежнему заправляла Джойс, уже много лет служившая кухаркой в доме на мысе Полумесяца.

Рэйчел улыбнулась Сонни.

– Какая чудесная новость. – Рэйчел утерла слезы, повернулась, чтобы уйти, но встала на пороге.

Посмотрев на мужа, она впервые заметила, что Сонни стал выглядеть на все свои пятьдесят четыре года. Война оставила след на всех членах семьи.

– Я заварю чай, если смогу пробиться на кухню. Ты будешь? – Рэйчел решила не касаться серьезных тем, чтобы Сонни не впал в задумчивость. В последнее время его часто можно было застать в угрюмом молчании.

Сонни улыбнулся.

– С радостью. Но не думаю, что тебя пустят на кухню, несмотря на то что дочь нашей кухарки замужем за нашим сыном. Это территория Джойс, и ты знаешь, как ревностно она ее оберегает. – На лице Сонни на миг промелькнула его прежняя счастливая улыбка. – Теперь, когда мы уверены, что Марк наконец вернется домой, жизнь должна наладиться.

Джойс Холгейт, мать Дженни, устроилась кухаркой в дом на мысе Полумесяц в 1921 году, овдовев в Первую мировую войну. Она привезла с собой дочь. Предыдущая кухарка и дворецкий решили уйти на пенсию и после долгих лет работы бок о бок удивили семью, внезапно сочетавшись браком.

Теперь Джойс считалась членом семьи, и они с Рэйчел вместе заведовали хозяйством. Им помогала домработница, которая не проживала в доме постоянно, и дворецкий Джордж. В юности, когда Каугиллы только переехали в Скарборо – это было в 1897 году, – Джордж служил у них разнорабочим. Дворецким он стал после выхода на пенсию предыдущего джентльмена, занимавшего этот почетный пост; с тех пор миновало немало лет, и Джордж пользовался у хозяев большим уважением. Сонни выделял определенную сумму на ведение хозяйства и дальше уже не вмешивался в дела; он не знал, какое жалованье получают слуги, – этот деликатный вопрос находился в полном ведении хозяек дома. Хотя пятерых слуг с проживанием, как в прежние времена, Каугиллы, само собой, больше не содержали.

Дверь закрылась, и Сонни взглянул на фотографию в рамке на подоконнике. С нее торжествующе смотрел юный игрок в крикет с серебряным кубком в руках, и Сонни вновь вспомнил то страшное ощущение пустоты, что испытал, когда при отчаянном бегстве британской армии с Крита его младшего сына объявили «пропавшим без вести, вероятно, погибшим».

В последние годы Первой мировой войны сам Сонни тоже числился «пропавшим без вести, вероятно, погибшим», но спустя четыре года нашелся живым. Однако Сонни не надеялся, что в случае с Билли история повторится. Иногда ему казалось, что лучше бы в донесении было написано, что сын мертв. Формулировка «пропавший без вести» заставляла хоть немного верить, что он вернется, хотя все свидетельствовало, что надежды нет. Вина навалилась на Сонни, как будто горя от потери Билли, выпавшего на их с Рэйчел долю, было недостаточно. Он часто спрашивал себя, что было бы, если бы он не выжил и не вернулся; тогда Рэйчел не мучилась бы сейчас от горя, которое могло ее сломить.

С другой стороны, если бы он не выжил, то не смог бы наблюдать, как расцветает любовь между его старшим сыном Марком и его подругой детства Дженни. Пока мир готовился ко второй за тридцать лет большой войне, Дженни подарила Сонни и Рэйчел внука, Эндрю, осчастливив их в тот недолго продлившийся период затишья.

Сонни перевел взгляд на другую фотографию, и мысль последовала за взглядом. Из старшего поколения Каугиллов в живых остались лишь он и его сестра Конни. Их отец, Альберт, женился на Ханне Акройд в 1878 году и стал партнером «Хэйг, Акройд и Каугилл», крупнейших торговцев шерстью в Брэдфорде.

Взгляд скользнул по другим фотографиям на стене. Столько знакомых лиц. Там были семейные портреты, фото бабушек и дедушек, тетей и дядей. На одном снимке рядом с его матерью сидели три сестры Сонни. Одна умерла от туберкулеза в девять лет, другую убили во время Первой мировой войны, когда та работала медсестрой; в живых осталась старшая, Конни. Сам Сонни, младенец, на фото сидел на коленях у матери. Отца фотограф запечатлел отдельно: строгий, неулыбчивый, он стоял, вытянувшись по струнке, как подобало викторианскому джентльмену. Не хватало лишь снимка старшего брата Джеймса. Сонни вздохнул: давным-давно отец выгнал Джеймса из дома за то, что тот влюбился в горничную. Они так и не помирились.

Джеймс и его жена Элис переехали в Австралию, о чем не знал никто из Каугиллов, оставшихся в Великобритании. Благодаря своей деловой жилке Джеймс основал компанию «Фишер-Спрингз», с годами превратившуюся в настоящую деловую империю. Через посредника Джеймс приобрел компанию крупнейшего конкурента его отца в Британии и под маской таинственного благодетеля спас фирму Сонни, терпевшую сплошные неудачи, основав «Фишер-Спрингз Ю-Кей». Джеймс с женой трагически погибли в 1929 году, и с тех пор связь между семьями прервалась. Их дети – новые хозяева империи – даже не догадывались, что ведут дела с родственниками.

Сонни даже не заметил, что жена ушла за обещанным чаем, и снова повернулся к фотографии на подоконнике, изображавшей Конни, ее супруга Майкла Хэйга и их детей. Все улыбались; все выглядели счастливыми. Этот снимок был сделан в начале войны. Как же скоро все изменилось! 1942 год ознаменовал крах семейства Хэйг. Погибли оба сына Майкла и Конни: старший – во время штурма Тобрука генералом Роммелем[3], а младший – на боевом корабле, патрулирующем Атлантический океан. В телеграмме о гибели последнего содержались лишь голые факты; безжалостная формулировка не оставляла сомнений и возможности иного толкования: «пошел на дно со всем экипажем».

Менее чем через десять недель у Майкла Хэйга случился сердечный приступ, что, хоть и стало для всех ударом, было неудивительно. Сонни не сомневался, что Майкл умер не от болезни, а от горя. За каких-то полгода Конни лишилась всего, чем дорожила, за исключением старшей дочери, которая теперь жила в Америке.

Тогда Сонни поразился неожиданно открывшейся ему железной непоколебимости сестры, которую он всегда считал мягкосердечной. Возможно, та унаследовала силу воли от отца. Вместо того чтобы унывать, приближая свой конец, Конни с мрачной решимостью бросилась помогать воюющим и бралась за любую работу, приближающую Англию к победе.

Когда они с Майклом только переехали в Бейлдон – это случилось вскоре после окончания Первой мировой войны, – Конни увлеклась садоводством. У нее был толковый помощник из местных, которого все знали под прозвищем Барти. Когда-то Барти был солдатом, но винтовка меткого бура положила конец его военной карьере. Барти лишился двух пальцев на левой руке, а левая нога отсохла. Для военной службы он больше не годился, а другими навыками и профессией не владел, поэтому он стал браться за любую работу, что приносила деньги и помогала кормить жену и детишек, которых у него была целая куча.

Услышав, что Майкл и Конни Хэйг переехали в большой дом в Бейлдоне, Барти не стал терять времени зря, сам представился им и предложил свои услуги.

Конни прониклась симпатией к старому вояке. При активной поддержке мужа и усердной помощи нового садовника и мастера на все руки Барти большой заросший сад, за которым годами никто не ухаживал, сперва вернул себе былую славу, а потом и превзошел ее. Конни не боялась запачкать руки. Не желая соответствовать стереотипу о почтенной викторианской даме, которой пристало лишь прогуливаться среди роз, она сама взялась за мотыгу, совок и лопату и в крепких кожаных ботинках безжалостно сражалась с назойливыми сорняками, окучивая новые саженцы.

В годы войны, когда еды катастрофически не хватало, увлечение Конни превратилось в крупный проект: она взялась за свой огород и стремилась повысить урожайность, выращивая все круглогодично. Конни построила теплицу, и теперь овощи у нее были все сезоны в количествах, о которых многие коммерческие фермы не могли и мечтать. В конце концов она завела и курятник.

Оплакивая смерть сыновей и мужа, Конни справлялась с гневом и печалью с помощью труда, стараясь, чтобы ни дюйм принадлежащей ей земли не простаивал зря. «Копайте за победу» – таков был лозунг британских фермеров в военные годы, и Конни с помощью Барти копала и мотыжила, удобряла и пропалывала, поливала, ухаживала за всходами, кустами и деревьями, снимала урожай и раздавала все, что могла.

«Сонни, – сказала она ему тогда, – мы так много потеряли, но мы не одни – то же самое случилось почти с каждой семьей. Теперь мы должны постараться построить лучшее будущее для наших оставшихся детей и их поколения, чтобы им никогда больше не пришлось пережить то, что пережили мы».

Сонни не нужно было убеждать – он мог подписаться под каждым словом сестры. И война оставила след не только на тех, кто оплакивал мертвых. Многие выжившие – калеки, сироты, люди, лишившиеся детей, дома и родины и побывавшие в плену, – почти жалели, что не сгинули на поле боя. Они пережили войну, но их теперешнее существование было ничем не лучше смерти.

Раздумья Сонни прервал звук отворившейся двери. Он повернулся и увидел жену; та смотрела на него с тревогой.

– Ах, это ты, – сказал он, заметив поднос в руках Рэйчел, – наконец-то чай, я уж думал, ты ездила за ним на Цейлон.

Конни Хэйг ждала Рождества, поездки в Скарборо и новой встречи со своим племянником Марком и его женой. Молодые ей нравились, а Марка она обожала с тех пор, как тот был еще карапузом. Конни с радостью наблюдала, как эти двое выросли, полюбили друг друга и наконец поженились.

Она прекрасно знала, что на долю Сонни и Рэйчел выпали те же муки, что коснулись ее: страшное горе, что переживает всякий родитель, потерявший ребенка, юношу, ушедшего на войну с мыслями о подвигах и великих идеалах. Конни утешало лишь одно: у нее осталась дочь, Маргарита, хоть та и жила далеко. Маргарита вышла замуж за дипломата и сейчас находилась в Вашингтоне с мужем и двумя сыновьями, внуками Конни. Дипломатическая миссия зятя заканчивалась через три года, но всего неделю назад Конни получила от Маргариты письмо, в котором та надеялась приехать в Англию с мальчиками на летний перерыв. Прочитав последнюю фразу, Конни улыбнулась. Ее дочка уже начала говорить вместо «каникулы» – «перерыв», как было принято в Америке. Как быстро она перешла на американский!

Конни решила пройтись по магазинам. В эпоху продуктовых карточек это было не так-то просто; это было настоящее искусство – купить даже самые необходимые продукты. Однако у Конни круглый год имелись в достатке овощи с собственного огорода, поэтому ей удавалось накопить карточек на случай, если родные или друзья приедут в гости.

Перед выходом из дома Конни тепло оделась – на улице стоял лютый холод. Она поздоровалась с Барти, старым садовником, которого Сонни прозвал ее «сообщником», заварила ему чай и поставила чайник на старый поднос, зная, что Барти отнесет его в сарай и там будет тихо сидеть с самокруткой и чашкой чая, читая результаты вчерашних скачек в утренней газете, а потом пойдет в курятник за яйцами. Она попросила Барти принести картофель из бурта[4], который они построили прошлой осенью, и нарвать моркови на огороде.

Поход по магазинам отнял больше времени, чем Конни рассчитывала, но не потому, что покупок было много, а потому, что их местный бакалейщик дружил со всем покупателями и тем, кого давно не видел, считал за обязанность сообщить все последние сплетни. Когда Конни наконец вернулась, она сразу обратила внимание, как холодно стало в доме. Поднимаясь по высокому холму от деревни с пакетами в руках, она согрелась, а войдя в коридор, сразу ощутила разницу в температуре. Бросив покупки на стол в столовой, она пошла в гостиную разжечь огонь в печи, который уже разводила с утра. Открыв верхнюю заслонку и впустив воздух, вернулась и отнесла покупки на кухню.

Она уже собиралась разложить продукты по полкам, как заметила, что Барти так и не принес в дом овощи, о чем она просила его утром. Конни нахмурилась. Несмотря на все недостатки, старый садовник всегда неукоснительно выполнял свои обязанности; это было на него не похоже. Барти любил свою хозяйку и ни за что бы ее не подвел. Может, у него начались проблемы с памятью? Конни догадывалась, что лет садовнику уже очень много. Она точно не знала его возраст, но, раз его ранили в Англо-бурскую войну[5], ему должно было быть не меньше семидесяти пяти.

Конни вышла через черный ход и поспешила по длинной тропинке, ведущей мимо яблонь, грядок с клубникой и овощами к большой теплице, за которой стоял сарай. В теплице садовника не оказалось, но над трубой сарая поднималась тонкая струйка дыма: горела буржуйка. На буржуйке держалась вся отопительная система, благодаря которой Конни могла выращивать овощи круглый год.

Она направилась к двери, решив, что Барти в сарае. «Наверняка уснул», – подумала Конни. Она не собиралась его в этом упрекать: если старику вздумалось вздремнуть, что в этом такого? Открыв дверь, она увидела ярко горевшую буржуйку; танцующее пламя виднелось сквозь обращенную к ней стеклянную заслонку. Но ее больше волновал Барти. Садовник сидел в старом кресле, которое раньше украшало гостиную Конни, но теперь переместилось в сарай и стояло рядом с верстаком. Он спал, голова слегка завалилась набок и лежала на спинке кресла.

– Барти, с тобой все хорошо?

Он не ответил, и Конни испугалась: может, он заболел?

– Барти, – повторила она громче, осторожно приближаясь к креслу.

Старик пошевелился и открыл глаза. Выпрямился, и на его лице отразилась смесь стыда и удивления.

– Простите, миссис Хэйг, – пробормотал он, – я, видно, задремал.

– Барти, ты так меня напугал! – Конни попыталась замаскировать суровостью свою тревогу. – Ты не заболел, нет?

– Э-э-э… нет, но в последнее время такое со мной частенько. Старик я уже.

– А овощи собрал, как я просила, прежде чем решил изобразить Спящую красавицу?

– Да, они за дверью в мешке. Сейчас отнесу в дом.

Барти встал, потянулся, и тут его лицо исказила гримаса боли. Он зашатался, побледнел, как привидение, и с выражением муки в глазах упал на руки Конни. Та усадила старика в кресло, нащупала пульс, но инстинктивно поняла, что уже поздно. Для ветерана Англо-бурской войны пробил последний час.

Глава вторая

Рождество 1946-го прошло тихо и без особых торжеств. Радость и облегчение от долгожданного возвращения Марка Каугилла омрачились ощущением ужасных потерь в семейных рядах. За рождественским столом опустело много мест, и атмосфера была печальной; тех, кто остался, неминуемо посещали мысли об отсутствующих.

Конни не смогла приехать из-за сильного снегопада. Хотя в доме на мысе Полумесяц ей всегда были рады, в такую плохую погоду, да еще и без Барти, помогавшего ей ухаживать за посадками, шансы добраться до Западного Йоркшира были очень малы.

Младшая дочь Каугиллов, Элизабет, страшно переживала из-за смерти своего брата Билли. Но тогда никто еще не догадывался, что это станет причиной разлада между ней и родителями – трещины, которая так и не затянется. Образовавшаяся пропасть позднее приведет к расколу семьи.

Фрэнсис, старшая сестра Марка, также отсутствовала за столом, но в ее случае причина была более радостной. В прошлом году она села на корабль со своим мужем Генри и уплыла в Америку, где молодоженов ждала новая жизнь. Генри – Сонни прозвал его янки Хэнк – был военным пилотом и сражался в Англии, но после войны сообщил будущему тестю о своем намерении пилотировать гражданские суда.

– Таких, как я, наверняка будет пруд пруди, и, если я окажусь не нужен, придется мне, видимо, работать с моим стариком на семейном ранчо. Но понравится ли Фрэнсис жизнь на ранчо в Техасе? Вот в чем вопрос – Хэнк серьезно посмотрел на Сонни. – Понимаю, как вы тревожитесь, что дочь будет жить далеко, среди чужих, но уверяю вас, сэр, я о ней хорошо позабочусь. Ведь я ее люблю.

Сонни хлопнул его по плечу.

– Большего я и не хочу, Хэнк. К тому же, – с невозмутимым лицом добавил Сонни, – случись что, придется тебе отвечать перед ее матерью. А с ней лучше не связываться, поверь, – понизив голос, добавил он. – Она заводится с пол-оборота. Чуть что – сразу сядет на первый пароход, прихватив с собой острый нож. Впрочем, вряд ли она решится сесть на один из этих новомодных самолетов и полететь через Атлантику. Духу не хватит.

Хэнк на миг встревожился, потом покачал головой.