- -
- 100%
- +
— Можете уводить больного в палату. Следующий по списку консилиума — померанский шпиц, выстреленный из пушки.
Перепонкина увели.
Резолюция вышла такая: предложение пересадить больному печень крупной собаки отклонить как вздорное; алкалоид же, изгнанный лекарством из одной части мозга, переходит в другую, а потому надлежит ждать, пока сам выветрится: после двадцати пяти лет он встречается реже.
В палате между тем уже обсуждали, как доктор блестяще доказал влияние алкалоида.
В тот же день, по обыкновению, был обход. Дойдя до седьмой палаты, доктор справился о состоянии больных, осмотрел зрачки и языки и завёл речь о роли нервов в организме.
За то, что Перепонкин не был в буфете на завтраке, Перепонкина наказали. Что он был главным лицом на консилиуме, кастеляншу нисколько не беспокоило: режим есть режим. Кто бы мог представить, что его недуг привлечёт такое внимание, — прежде он думал, что болеют только бабы да лошади.
Соседи по палате расспрашивали его: как же это — что же он предпринимал для излечения? Посейдон, дабы помочь медицине, принялся вспоминать все испробованные средства. От идиотина он ещё ничего не пробовал — по причине недавнего открытия оного в себе; зато от блуда и запоев вывалил всё, что когда-либо знал.
— Началось с того, — заговорил он, — что отец диакон рекомендовали водку с хреном внутрь — не помогло. Гликерия Анисимовна, особа набожная, дала мне ниточку с Афонской горы и советовала на ночь присыпать голову мышьяком. Ниточку я носил, а присыпки убоялся — всё же яд. Раз даже лизал жабу: насоветовал один гимназист, отъявленный шалопай. Вздор, разумеется. Ничего не помогло — иначе не сидел бы я тут.
— А юлианиум не пробовали? — спросили его. — Средство действенное, дорогое, заграничное. Выписать можно только у жидов в Новороссии — лекарство-то из Греции везут!
С мыслями о новом лекарстве больной подошёл к больничному окну. Стало душно. Он сел, как бездомная собака, положив подбородок на подоконник с потрескавшейся белой краской. Каким воздухом пахнуло ему на лицо и шею!
За его спиной гудел спор, а за окном июльский вечер удался на славу. Солнце в золотистой кайме, чуть тронутое багрянцем, висело над крышами, готовое нырнуть за дальние колокольни. За окном кричал разносчик. Тени и пятна полусвета по дворам уже растаяли, воздух поседел; на одних только куполах ещё играла позолота. Было тепло. Недавно прошёл дождь, и без того прозрачный воздух сделался лёгок и душист.
Мимо по мостовой, влажной от летнего дождичка, прокатила нарядная коляска: кони лихие, в лоске, седоки — мещане в соломенных шляпах, при удочках, да гимназист в светлой фуражке, с веслом. Везли их на дачу — рыбу подёргать, по лесу побродить, чаю на воздухе попить.
Сердце его сжалось. Они едут в поле, где пахнет клевером, а его ждёт душная лечебница с арестантским обедом да ранним отходом ко сну. Он завидовал дачникам — всякому, кто волен, когда вздумается, пойти искупаться в реке, названия которой не знал, — завидовал ямщику, улыбающемуся лакею, не глядя на их чин и достаток.
— Юлианиум, юлианиум… — слово это не выходило у него из головы.
Вечером в палату зашла кастелянша Даву. Дама представительная, с холодными глазами и едва заметными усами — вроде отставного прусского вахмистра.
Перепонкин сидел на койке и читал руководство к лечению женских венерических болезней с иллюстрациями М. Шварца, на латыни, — единственную книгу, какую удалось выпросить у фельдшера. Завидев даму, он перевернул её картинками вниз.
— Я к вам от профессора, — сказала она с немецким выговором. — Потрудитесь облечься и следовать за мной.
— Виноват-с… я сейчас… — Перепонкин путался в рукавах больничного халата. — В халате можно-с или надеть сюртук? Простите, я по-домашнему.
— Не стесняйтесь. Наденьте сюртук. Если позволите, я бы присела? — сказала она, уже давно сидя.
— Ах, извините! Прошу вас. — Он любезно предложил даме пузырёк с валерьяной. — Не угодно ли лекарств?
Даву в белой перчатке провела по спинке кровати и нашла пыль — должно быть, ещё с прошлого царствования.
— Зачем меня зовут, не знаете? — робко спросил больной.
— Странный вопрос. Откуда мне знать. Готовы? Ordnung ist die halbe Genesung, die andere Hälfte ist auch Ordnung. Не заправляйте рубаху в панталоны. Профессор этого не любит. Ну-с.
По дороге встретился Алабин. С кастеляншей он раскланялся, а за её спиной подмигнул больному: ну что, брат, ведут?
В передней пахло нашатырём, спиртом и свежим лаком. За дверью гудел бас профессора. Слов не разобрать — одни раскаты. Некто отвечал ему тонким дрожащим голосом.
Дверь хлопнула. Мимо Перепонкина вынесло маленького доктора — красного, в каплях на висках, с рукой в кармане. Он вцепился ему в локоть мокрой ладонью и захихикал:
— Лют нынче. — Доктор перекрестился дважды. — Но ничего, ничего. Желаю лёгкого пару.
И юркнул в коридор.
Даву отворила дверь:
— Их превосходительство просят.
Перепонкин вошёл. Профессор сидел за столом, красные мясистые руки на ручках кресла, светлые глаза сквозь золотое пенсне. На шее — орден святой Анны. Перед ним лежала бумага.
— Нехорошо-с! — начал Вельзешперн рычащим басом. — В больнице без году неделя, а уже безобразничаете. Получил я нынче анализ ваших… гм… извержений-с. Идиотин! Тут чёрным по белому: «разновидность дворянская, с примесью меланхолии и карточной страсти». Капля идиотина убивает лошадь. А в вас его четырнадцать гранов. Даже у Бонапарта было меньше. Месяц — и от рассудка вашего останется одно воспоминание.
— Но Василий Феликсович…
— Но, но! Назначается вам лечение по новейшей германо-шведской методе профессора Блюмкранца. Was man nicht heilen kann, muss man gründlich behandeln. Идиотин надлежит выпарить. — Профессор отворил шкаф и достал медный аппарат вроде самовара с трубками. — Камера: больного внутрь, голову наружу, тело — паром в семьдесят градусов. Засим промывание мозга ромашкой через ноздрю; жжёт малость, да дня на три слепнете — пустяки. Засим пиявки на темя, венчиком, по двенадцати штук. Понедельник — камера, среда — голод, четверг — восемь яиц и фунт говядины, пятница — пиявок вдвое.
— Василий Феликсович! — простонал больной. — Я же помру.
— Не преувеличивайте. Помирает один из пяти. Прочие либо выздоравливают, либо впадают в тихое отупение, что тоже недурно: дурные мысли их более не мучают. А думаете, я вас мучаю — ошибаетесь. Я об вас забочусь. Как отец. Как… — Вельзешперн пожевал губами, — …как отец вашего кишечника, ежели вам так любо это слово. Всё! Даву! Ведите его.
Дверь отворилась. На пороге стояла Даву — с лицом палача.
— Пожалуйте-с.
Он побрёл к выходу. В дверях обернулся:
— Василий Феликсович… а ну как не переживу лечения?
Профессор не поднял головы от бумаг.
— Напишем в журнал: «скончался от избытка идиотина». Звучит научно. Может, и статью в Берлин пошлём. Ступайте.
И Посейдон, чувствуя, как подгибаются колени, поплёлся за кастеляншей.
Глава девятая
В те дни пришло письмо от крёстного, по обыкновению начатое «Mon cher ami». Он писал, что в погоне за юлианиумом ему в Крыму продали мушмулу за две тысячи шестьсот семьдесят два рубля ассигнациями. «Распробовал — кислятина, а грации против юлианиума никакой. Да ведь здоровье, сударь, не купишь, оттого его и продают втридорога: дёшево запросишь — никто и не поверит, что лекарство». Перепонкин спрятал письмо под подушку, к прочим — целой пачке, перевязанной аптечной тесёмкой; каждое было про одно: наливки да гибнущее отечество, а лекарства от идиотина как не было, так и нет. Никто бы и не поверил, что о лекарствах хлопочет человек по имени Ганнибал.
Распорядок оставлял Перепонкину много досуга, и он проводил его за перепиской. На столике у койки громоздились конверты, марки, чернильницы и нелинованная бумага. Сторож подавал почту дважды в неделю и всякий раз качал головой: из дамских переписок, знал он по опыту, добра не выходит ни больному, ни лечебнице.
— Перепутаете вы их, барин, — сказал сторож, кладя на столик новую пачку. — Помяните моё слово.
Перепонкин вёл разом семь переписок, а по иным подсчётам и девять. Каждое письмо было воображаемым свиданием с той или иной возлюбленной. Совершенства, которых в них не было, он видел во всех семерых сразу.
Главное место занимала Ангелина Сатановская: она обладала всеми добродетелями, кроме умения мыслить. Дальше — троюродная тётка из Могилёва, разорившаяся артистка Брунгильда Кшесинская-Жабо, две казанские гимназистки, Лизавета N. из Орла и ещё три дамы, чьи имена Перепонкин путал, отвечая одной под именем другой. Никого это не смущало: ответы у всех выходили одинаково тёплые.
В письмах он был корнетом кирасирского полка, что стоит в селе Кириллове, а ныне поправляется после лёгкого ранения на учениях. Ранение менялось от письма к письму: в понедельник контузия, во вторник сабельный порез, в среду падение с лошади. Дамы разницы не замечали и сочувствовали все одинаково.
Писал он и по казённой части. В министерство финансов — с прожектом брать с болезней пошлину по чину: с идиотина, как с недуга дворянского, вдвое, зато и лечить особо. В Синод — с запросом, зачтётся ли лечебница за монастырь, ежели соблюдать посты. Из министерства отвечали, что прожект принят к сведению. Синод не ответил вовсе, и Пося счёл это за согласие.
Раз он написал и самому себе — в лечебницу, на своё имя, с обратным адресом села Кириллова. Письмо пришло на четвёртый день, распечатанное, с пометою сторожа: «Читано». Пося прочёл и нашёл, что корнет пишет складно, но хвастает.
Главный же труд его был не в письмах, а в конвертах. Надписывал он их с таким тщанием, что почерк выходил чужой, крупный и красивый: иные дамы, знал он, только по конверту и судят. Сургуч покупал у сторожа по копейке за палочку и подозревал, что его обсчитывают.
Ангелина писала длинно, с французскими пируэтами, поминая сирень, Бетховена и тяжкое бремя женской судьбы. В конце каждого письма оставляла за ним третью кадриль и велела быть в субботу непременно. На субботу у Перепонкина всегда приходился обход профессора Вельзешперна — в письмах это шло за осмотр полковых лошадей ветеринаром.
Однажды он запечатал всё разом, торопясь к ужину. Тётке в Могилёв ушло признание, писанное казанской гимназистке: про родинку у ключицы и про то, как он целовал бы её за беседкой. Гимназистке же досталось письмо к тётке — с просьбой выслать тёплые панталоны и пять рублей в долг.
Из Могилёва пришёл ответ. Тётка жаловалась на здоровье и пять рублей выслала. Про родинку не обмолвилась ни словом — то ли не разобрала почерк, то ли разобрала слишком хорошо.
Сторож, подавая этот конверт, ничего не сказал. Только поглядел и покачал головой.
Глава десятая
Великолепным утром всё семейство Сатановских собралось в гостиной. Отец в зелёном фраке и высоком клетчатом галстуке стоял перед окном и с большим вниманием рассматривал мух через линзу золотых очков. Дочь сидела за пяльцами; её небольшая ручка в чёрной митенке грациозно и медленно подымалась над канвой. Аида Аллилуйевна раскладывала на диване пасьянс.
— Ты послал в кирасирский полк приглашение, Богдан Богданович? — спросила она мужа, трогая мизинцем большую бородавку. — На сегодняшний вечер?
— Как же, ма шер, послал, — ответил он. (Ему запрещено было называть её матушкой.)
— Маменька, — заговорила вдруг Ангелина, — а мсье Перепонкин приглашён?
— Какой ещё Перепонкин?
— Он действительный офицер. Он очень интересен, я с ним в переписке состою полгода.
— Это что ещё за новость?
— Да; он собой хорош и молод, его все боятся. Он ужасный дуэлист! — Ангелина мечтательно подняла глаза, а маменька нахмурила брови, изучая чёрный волос, украшавший бородавку. — Я бы очень желала его видеть.
Богдан Богданович перебил дочку:
— Что тут видеть, душа моя? Ты думаешь, он так и смотрит лордом Байроном? Пустяки! Ведь и я, душа моя, в кои-то веки слыл забиякой.
Ангелина с изумлением посмотрела на неуклюжего родителя, засмеялась и поцеловала его в щёку. Богдан Богданович сконфуженно чихнул, испугав мух.
— Не знаю, приедет ли этот офицер, — промолвила Аида Аллилуйевна. — Может быть, и пожалует.
— Смотри не влюбись в него, — заметил отец. — Я знаю, вы все такие теперь… восторженные.
— Нет, — простодушно возразила Ангелина и покраснела.
Помещики — большие охотники давать балы и звать офицеров, дабы нехитрым этим ходом сбывать дочерей замуж. Таков был и Сатановский — врач в отставке, действительный статский советник, владелец шестисот шестидесяти шести десятин и просторной усадьбы в двух верстах от больницы.
Сатановский служил некогда в той же больнице, по хирургической части, но при виде крови падал в обморок; по лени, по любви к деревенской жизни вышел в отставку, зажил помещиком средней руки. Супруга его, Аида Аллилуйевна, урождённая Котлобесова, происходила не совсем законным образом от знатного московского барина. Дочь Ангелина лицом походила на отца, по-французски говорила хорошо, на фортепьянах играла порядочно и воспитана была в либеральном духе — мать, говорят, давала ей читать даже Мопассана.
Сатановский поиграл линзой на солнце, взял шляпу с павлиньим пером и пошёл распорядиться, чтобы в госпиталь, где поправляли здоровье офицеры, послали верхового с приглашением.
По солнечным дням больничный парк был полон. Больных из нервного отделения отпускали подышать, и они разбредались по аллеям, занимаясь кто чем: один щипал траву, повторяя за лошадьми, другой спал в обнимку с деревом, третий гонялся за голубями. Пося же с Пятницким, играя в богов Древней Греции, жгли муравьёв стеклом.
Их игру прервал цокот копыт, потом свист и наконец голос верхового. Верховой приподнял шляпу и закричал:
— Его пр-дитство действительный статский советник Сатановский, здешний помещик, приглашает господ, принимающих лечение, пожаловать к нему сию минуту на ужин!
Всадник мелькнул пингвиньим пером и исчез.
— Чёрт знает что такое! — ворчали больные, выбираясь из углов. — Покоя хочется, а тут этот Дьяволовский со своим чаем! Зачем ужин, почему не завтрак?
— Не Дьяволовский, а Адовский, — поправил кто-то.
Посейдон оторвался от важного дела и задумался. Мысли его разбегались, а выбрать он не мог: что лучше — глядеть, как корчатся под лучом его муравьи да как разделённая надвое гусеница ползёт обеими половинами разом, или же ехать на бал?
Но оттого, что давно не был в свете, он согласился: неплохо бы блеснуть туалетами и завязать выгодные знакомства. Да и Ангелина писала, что ждёт его в субботу непременно, — а корнету кирасирского полка не явиться было бы неловко. Другие больные тоже загорелись любопытством. Шли, конечно, пешком: лошадей содержать им было не на что.
— Какой же это Сатановский? — рассуждали они дорогой. — Не тот ли, что заведовал хирургическим отделением?
— Нет, тот не Сатановский, а Баранов, и вроде с «фон»…
Так, переругиваясь, они и дошли. Впереди проступили синие окна большого дома. Аркадий Алабин — плотный, безусый, чующий еду на расстоянии, — потянул носом, обернулся и сказал:
— Да, здесь еда должна быть. Нюхом чувствую запах пирожных с кремом.
У порога гостей встретил сам Сатановский. Пожимая каждому ладонь, он убедительнейше просил извинить, что не оставит их на ночлег: наехали сёстры с детворой, и в усадьбе не нашлось ни единой свободной светёлки. Видно было, что гостям он не рад: звал раненых офицеров, а пришли помешанные. У дверей на всякий случай попросили сдать холодное оружие.
В зале их встретила хозяйка в платье, похожем на муравьеда. Она приветливо улыбалась и говорила, что счастлива видеть у себя «нервных и помешанных». Стоило ей отвернуться, как улыбка слетала с губ. Перепонкин, как дворянин, имел нюх тонкий: ему сразу захотелось бросить бал и воротиться к муравьям.
— Господа, вы все страдаете разными недугами, поэтому представлять вас нет возможности! — громко объявил Сатановский. — Знакомьтесь сами, по-простому.
Кое-как раскланялись и сели к чаю, а кто-то даже залез под стол. Посе было не по себе. Лица, наряды, кувшинчики с коньяком — всё сливалось в туман, от которого делалось тревожно.
За столом Сатановский, две дамы в годах и Ангелина завязали жаркий спор. Ангелина доказывала, что чахотка нынче в большой моде и придаёт даме интересную бледность; Сатановский же от хересу утверждал, что нынешняя публика куда знатнее офицеров:
— Посмотрите! Тут и Гёте, и Бонапарт, и Карл Четвёртый из шестой палаты! Это куда выше майоров!
После чая гости пошли в залу, где уже ждали нарядные дамы. Посейдон вспомнил былые балы, духи, пудру и пот — неуловимый, волнующий запах дам перед танцами. Его размышления прервала Ангелина:
— Господа, ну что же это такое! Мы хочем танцевать!
— Божественная! — воскликнул Алабин, подлетая к ней и шаркая ногами. — Ваш-шу руку! Месье, приглашайте дам! Музыканты, вальс!
Тут же грянула кадриль. Музыкант с большими баками дул в тромбон со свирепым равнодушием, посинев от напряжения. В Посейдоне заговорил выпитый коньяк. Ему ужасно нравилось наблюдать, как какой-нибудь душевнобольной берёт здоровую барышню в обхват.
Пося весь вечер не сводил с Ангелины глаз. Но воспитывала её хитрейшая мать на свете, выучившая дочь располагать поклонников треугольником. Ангелина давно приметила, что за ней наблюдают, и порешила строить не треугольник даже, а сразу квадрат: она то шла в паре с одним, то смеялась с другим, а напоследок увела двух больных с трясущимися руками играть на бильярде. Пося прокрался вслед за ними.
В бильярдной больные в полосатых халатах, с подрагивающими киями, отпускали каламбуры. Ангелина словно не замечала его. Вскоре гости вышли, и Пося, чувствуя себя лишним, кинулся прочь, точно спасаясь от ревности. Но по дороге заблудился и очутился в тёмной комнате, куда доносились такты мазурки и запах сирени.
Вдруг в темноте зашуршало платье, послышались шаги — и он получил резкий тычок в глаз. Что-то молча, с отвращением, принялось охаживать его острыми туфельками по лицу, заду и спине. Потом всё стихло, и шаги ушли.
— Мазурка женераль! Променад! — доносилось из-за дверей.
Пося кричал, вернее — визжал, но за музыкой его никто не слышал. Он пополз на свет. Сюртук на нём измялся, одна пуговица висела на нитке и при каждом движении цокала об пол, как копытце. У дверей он поднялся; зеркало имелось тут же, и в нём он увидел, что правый глаз превратился в лиловый шар. Ему запомнился один запах духов — запах, которого, если разобрать, и не было.
В зале он встретил Аиду Аллилуйевну.
— Ваш дом мне ужасно нравится! — сказал он, тщетно стараясь спрятать синяк, и потянулся к её руке.
Она отдёрнула руку:
— Что у вас с глазом? И будет вам обманывать мою дочь в своих идиотских письмах!
Хозяйка пошла прочь. Но какая же тёща до свадьбы, до самого даже знакомства? Невозможно. И он гнал от себя дурные мысли.
Вскоре Ангелина села к фортепьяно и спела романс. После этого Ангелина предложила спеть Посейдону.
— Я всегда охотно пою, — сказал пьяный и избитый Посейдон.
Ангелина согласилась ему аккомпанировать. Их взгляды встретились. Они выбрали модный романс — из тех, что поют во всех гостиных, про роковую минуту признания.
Когда Пося запел тенором про то, как страшен ему этот час и как губительно молчание, Ангелина почувствовала, что он поёт только для неё. Она видела его впалую чахоточную грудь, и слова проникали ей в сердце.
Дослушав, хозяйка одна из всех захлопала в ладоши, объявила, что устала и желает гостям покойной ночи. Гости поняли намёк. Стали расходиться.
Всю дорогу до лечебницы больные смеялись. В палате Пося залез под одеяло. Всё тело ныло от побоев, но, засыпая, он счастливо думал о том, что же завтра напишет ему Ангелина.
Вскоре после бала Ангелину Сатановскую объявили невестою Перепонкина — того самого, что лечился в клинике, едва кончив курс. Сговор прошёл как нельзя лучше. Выпили две бутылки вятского шампанского и полтора ведра водки; барышни осилили бутылку лафита. Родители жениха не приехали. Зато родители невесты плакали и во хмелю целовались с прислугой, а гимназист восьмого класса, племянник Сатановской, провозгласил тост — «O tempora, o mores!» и «Salvete, boni futuri conjuges!» — с таким шиком, что рыжий приказчик с маслобойни прослезился и крикнул: «Чёрт возьми, я любил и люблю её!» — чем доставил подругам невесты невыразимое удовольствие.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.