Королевство Краеугольного Камня. Книга 4. Отвага
- -
- 100%
- +
Эма орала во весь голос. Перепуганный мушкетер не знал, что делать. Вообще-то она права. Как можно ей не повиноваться? До вчерашнего дня ее называли «ваше величество», кланялись ей. Смолкали, когда она проходила мимо. Почему он должен слушаться кого-то другого? Да потому, что боялся точно так же, как все вокруг.
– Убирайся – или я разобью окно, дверь, позову на помощь!
Стражник теребил шляпу с перьями. Эма схватила подсвечник с погребальной свечой, замахнулась, чтобы швырнуть ему в лицо, но тут вошел Жакар со своим псом.
– Мои соболезнования, – произнес он глухим низким голосом так бесстрастно, что это походило на искренность.
Подсвечник полетел в него. Он ловко поймал его на лету рукой в перчатке и, указав подбородком на покойного, спросил:
– Хочешь остаться с ним наедине?
Эма не ответила. Враг номер один прогуливался по дворцу как ни в чем не бывало! Куда все подевались? Все остальные люди? Что стряслось с охраной? Она казалась такой надежной! Неужели за несколько часов все перевернулось с ног на голову?
– Хочешь остаться с ним наедине?
Эма молча взглянула на Жакара. Смертельная усталость написана на его красивом лице. От него веяло силой и несгибаемой волей, такой естественной, как гроза в августе или метель в декабре.
– Даю тебе две минуты. Потом придут прощаться другие, – сказал Жакар, вернув Эме подсвечник. – Всего несколько избранных. Зрелище грустное. Не собираюсь продлевать мучение.
А как же тысячи подданных, которые захотят воздать почести Тибо? Эма хотела возразить, но Жакар опередил ее:
– Свечи уже догорают, сама видишь. Две минуты.
По традиции усопший находился в Траурном покое до тех пор, пока не догорят свечи, но эти свечи как будто обрезали на три четверти. Пламя пожирало их с необыкновенной быстротой. Жакар вытолкнул мушкетера и вышел сам. Через массивную деревянную дверь Эма услышала, как Жакар обозвал мушкетера дураком.
Две минуты она провела, держа Тибо за руку, гладила его по лицу, целовала. Она его растрепала, взъерошила волосы, как он любил. И все удивлялась, почему он не вскочит, не расстегнет камзол и не крикнет: «Как же я, черт возьми, проголодался! Кто навязал мне этот галстук? А уж проклятые туфли…» В пещере вчера было черным-черно и оглушительно шумел водопад. Тибо протянул ей руку, потом вода его утащила. Что же произошло? От чего он все-таки погиб?
Свечи горели недолго. Уже после полудня Эма бросила первую пригоршню земли в могилу Тибо. Она слышала, как комья ударились о гроб с глухим стуком. Вдовствующая королева застыла, склонившись над огромной ямой, – темнокожая в ярко-красном платье среди бледнолицых в черных. Подошла Элизабет, все еще в фате новобрачной, тоже набрала горсть земли, но никак не могла расстаться с ней, словно сжимала в ладони остаток королевства. Потом потянулись к могиле тени, обходя двух женщин, двух вдов. Какая из этих теней подтолкнула Тибо к гибели? Кто из них плакал искренне? Вопреки запретам Жакара толпа скорбящих не уместилась на кладбище, люди ждали своей очереди в Оленьем парке, в рощице у часовни, топтались в саду. Их пришло так много, что могильщику не понадобилась лопата, чтобы засыпать яму. Но Эма никого не узнавала в толпе, даже Лукаса и Мадлен. Они заговорили с ней, но она не услышала, оглушенная ревом Заячьего водопада, что бесконечно рушился в пустоту, низвергая массы воды. Один Лисандр добился того, чтобы Эма на него посмотрела.
Со вчерашнего дня их держали порознь, так что он все хорошенько обдумал, на это хватило времени. С одной стороны – смерть, с другой – вечность. Бабушка Лисандра никогда не расставалась с дедушкой; и Тибо не расстанется с Эмой. Они связаны светом, он не может совсем умереть до тех пор, пока она жива. Тибо был здесь, на собственных похоронах, его никто не видел, но он присутствовал.
– Это не конец, он не ушел, – уверенно сказал Лисандр, однако Эма осталась безучастной.
Кто-то грубо отпихнул Лисандра, пропуская Жакара. Принц последним подошел к могиле и стоял над ней долго, с наслаждением думая о кончине брата. Этот государь не чеканил монет со своим изображением, не заказывал бюстов, портретов, архитектурных шедевров, не оставил даже наследника, которому достался бы трон. Единственное наследие Тибо – уничтожение подземных ям, исчезновение пустот, ничто. После самого короткого в истории царствования он ушел, ничем себя не прославив.
Эта мысль вызвала бы у Жакара улыбку, если бы он умел улыбаться, но… Одно событие мешало ему чувствовать себя счастливым. В Траурном покое, оставшись наедине с усопшим, он ощутил, как холод сдавил затылок, словно сзади вот-вот нападут. А потом произошло необъяснимое… Жакар постарался забыть об этом, решил, что не расскажет о случившемся никому и никогда, хотя вполне осязаемые улики лежали теперь у него в кармане несомненным напоминанием. Тибо… совершил поступок. Можно сказать и так. В свойственной ему манере. Насколько покойник вообще способен действовать. И в ответ в душе принца шевельнулось давным-давно погребенное чувство, вполне невинное и в то же время опасное, его Жакар особенно пытался вытеснить во что бы то ни стало. Нелегко ему пришлось и на кладбище. Металлический холод вновь коснулся затылка, словно лезвие кинжала. Жакар напрягся как струна. Легчайший ветерок мог бы сейчас столкнуть его в могилу. Прямо над ним дрожали и переливались в небе зеленые полосы, как будто весь остров ходил ходуном. Жакар решил, что Сидра устроила в честь Тибо северное сияние – это она умела. Мысль ему не понравилась. По счастью, священник попросил поскорей завершить погребальную церемонию, и Виктория, уставшая от всхлипываний и причитаний, потащила жениха к выходу.
Эма вслед за остальными шла между могилами прямо по снегу. Не чувствовала, что промочила ноги, не замечала, как грузно ступает, как тяжела близкая ночь. Не видела северного сияния. Кто-то коснулся ее платья, взял за руку и необыкновенно осторожно вложил в покрасневшие пальцы синий конверт. Она не дала себе труда взглянуть, кто это, что там. У калитки приостановилась. Как можно уйти, если Тибо останется здесь? Повернула обратно, но толпа отнесла ее в сторону сада. Люди торопились вернуться к обычной жизни, хотя жизнь никогда уже не станет такой как прежде.
Скорбящие расходились в разные стороны, а на самой высокой башне снова зазвонили колокола, и звонари со всех концов острова поспешили ответить. Звонили во всю мочь, каждый по-своему. Неведомо, звали они на помощь к больному, на пожар, на крещение, на похороны или все это вместе. Неведомо, лгали они или плакали искренне. В одном нет сомнения: от их звона разрывалось сердце.
Жакар пытался заставить колокола умолкнуть – напрасно. Часа через два гул понемногу стих, но ветер приносил отголоски из Френеля, там звонили всю ночь.
4
«Милая моя Эма, если ты читаешь это письмо, значит, ты жива, а я простился с жизнью. Я обещал тебе счастливое королевство и не выполнил обещания, прости меня.
Оставайся свободной. Живи по-своему.
Если это в моей власти, я буду тебя сопровождать.
Если нет, я буду тебя ждать.
Так или иначе, я люблю тебя.
Тибо».Эма смяла письмо из синего конверта, который сунул ей в руку Манфред на выходе с кладбища. Швырнула на ковер. Потом подобрала. Расправила, перечитала, бережно сложила и спрятала за корсаж. Прошел не один час. Она ничего не предпринимала, только чувствовала, что письмо поднимается и опускается, дышит вместе с ней.
Вечером крестьянка снова принесла ей поднос, полный еды. Эма ела мало, и лучшие куски припрятала в узелок. Она корила себя за сон в позапрошлую ночь, когда все звезды покинули небо. Знала бы она, что смерть подкралась так близко, она бы вслушивалась в каждый стук сердца Тибо, вбирала бы каждую каплю его тепла. А теперь поздно…
Поднос унесли. У дверей сменилась стража. Эма медленно раздевалась. В пустыне огромной белой постели сжалась в комочек – одна, совсем одна. Положила письмо на подушку и прижалась к нему щекой. Она падала с высоты. В ушах шум водопада. Падала ниже, все ниже. Наконец Эма провалилась в сон без сновидений.
Проснулась посреди ночи и почувствовала, что в комнате кто-то есть. Ночник погас, вокруг темнота. В ушах только шум водопада… Какой-то звук донесся до нее из соседней комнаты, где прежде дежурили телохранители. Пять ударов. Кто мог воспользоваться условным сигналом? Симон и Овид погибли. Снова пять ударов. Кто же…?
Только телохранитель, который не служил больше во дворце и поэтому остался жив. Эма ответила, постучав сама. Стук возобновился, двинувшись дальше по перегородке. Королева поднялась с постели и последовала за ним. Стук продолжался до наружной стены. Значит, Лукас ждал в саду.
Эма укуталась в одеяло и прихватила узелок. В саду пока что все оставалось по-прежнему. Привычный ржавый стол, хромые стулья, плющ вился по стене, цветы ушли под землю. Эма присела возле ограды, прижавшись лбом к жесткому дереву, точь-в-точь как Лукас с другой стороны.
– Ты снова в охране? – шепотом спросила она.
– Вроде того.
– Как тебе удалось попасть в ту комнату?
– Через окно. Заметят только завтра утром.
– Ты можешь выходить из замка? Я – нет. За тобой следят?
– Все следят за всеми. Но пока что – да, я выхожу из замка.
– Мой сад они тоже стерегут?
– Нет. Считают, что ты не сможешь перелезть через стену.
– Ошибаются.
– Знаю.
Лукас замолчал. После похорон все слова потеряли для него смысл.
– Эма, что произошло вчера вечером?
– Не знаю. Было совсем темно. Тибо упал в водопад. Я прыгнула за ним… Но его не нашла. Он исчез.
Четкий стук сапог раздался в тишине. Жакар опасался за свою жизнь и успел распорядиться о ночном патруле. Лукас спрятался в тень. Патрульные его не заметили.
– Ты ел? – спросила Эма, когда шаги стихли.
– Нет, а ты?
– Они пичкают меня едой, будто гуся на убой откармливают. Вот держи.
Она перекинула узелок через ограду, тот упал Лукасу прямо на голову.
– Юбка? Всегда мечтал о юбке.
– Молчи и ешь.
Лукас начал с печенья с каштановым медом. Богатый вкус, замечательный, необычный. Вкус прежнего мира, не похожего на тот, в каком он проснулся сегодня утром. Такое лакомство – дурной знак. Обычно узников скверно кормят. Но он не стал обдумывать, что это значило, он пришел сюда по конкретному делу.
– Эма, знаешь, вечером накануне поединка… я дал Тибо обещание. В случае, если он не вернется.
– На этот раз он не вернулся.
– Да, не вернулся.
– И какое же?
– Он хотел, чтобы я отвез тебя в Бержерак.
– В Бержерак? Каким образом?
– Я поговорил с Бушпритом, братом Феликса. Он все еще лоцман. Сможет посадить тебя на рассвете на фрегат, который отвезет новости королю Фенелону.
Эма грустно улыбнулась. Конечно, это тот самый фрегат, который снарядил Тибо перед свадьбой на случай, если ей и Лисандру придется бежать.
– Бушприт… Он знает о Феликсе?
– А что он должен знать?
– Феликс погиб. Овид и Симон тоже.
Лукас надолго замолчал. Смерть Тибо заслонила гибель всех остальных. Жакар не стал торжественно хоронить убитых. В возникшей сумятице постарался уничтожить тех, кто служил Тибо и охранял их с Эмой.
Эма постучала пять раз.
– Ты здесь?
– Здесь.
– Как они поступили с Лисандром?
– Его тоже охраняют. Считают опасным свидетелем.
Эма уткнулась подбородком в одеяло. Лисандр, так же как она, слышал лай Стикса. Стикс почуял, что Тибо ковылял к водопаду. Больше мальчик ничего не мог расслышать и разглядеть.
– Нет свидетелей, Лукас. Никто не знает, что произошло. Разве что капитан…
– Его не могут найти.
Эма глубоко вздохнула.
– Я уже говорил с Лисандром, – снова заговорил Лукас. – Он изобразил приступ эпилепсии в коридоре, пена на губах и все прочее, даже я поверил. Охранники быстро доставили его ко мне. Он сказал, что поедет с тобой в Бержерак, если ты не против.
– А ты поедешь с нами?
– Я вас туда провожу. Отдам вам все деньги, что у меня остались. Их мало, но хоть что-то. А потом вернусь обратно. Не могу сидеть сложа руки, пока наш остров гибнет.
Снова послышались шаги патруля. На этот раз Лукас рассмотрел Эсме в компании двух молодцов, что лихо подкручивали усы и гордо выпячивали грудь. У нее топорщились на затылке волосы, остатки отхваченной ножницами косы, она то и дело заправляла неровные короткие пряди за уши. Значит, посыльная продолжала вести игру. Перебежчица опять сменила лагерь, предала друзей и своего короля. Чего она добивалась? Падения Жакара? Или ей просто-напросто хотелось выжить? Ведомая неким шестым чувством, Эсме вдруг обернулась в сторону Лукаса, прищурилась, широко раскрыла глаза от удивления, а потом вдруг указала своим спутникам на северное сияние. Они скрылись за углом Южного крыла, продолжая смотреть в небо.
– Ушли.
– Кто это был?
– Никто.
Эма почувствовала себя в ловушке. Не знала, как поступить, что ответить на предложение Лукаса. Да, она собиралась бежать. Думала о бегстве весь день. Но теперь, когда возникла реальная возможность, что-то не отпускало ее, причиняло боль. Эма поплотнее завернулась в одеяло.
– Послушай, Лукас… Спасибо, что держишь слово. Спасибо за…
У нее перехватило горло.
– За что?
– За все. За дружбу.
– Можно подумать, что ты прощаешься.
– Совсем нет. Я не могу уехать.
– Ты не можешь остаться, Эма, это слишком опасно.
– Во дворце не могу, зато могу на острове. Здесь Мириам. Пока она здесь, я никуда не поеду.
Лукас тяжело вздохнул. Эма рисковала жизнью из-за любви к пропавшей дочери, но он знал: если Эма что-то решила, переубедить ее невозможно. И подумал: с Бержераком или без Бержерака, он найдет способ выполнить обещание. Однако сейчас пора уходить.
– Я вернусь, – шепнул Лукас, завязывая узелок.
Еще долго после его ухода Эма сидела на парапете. Она надеялась, что прискачет белка и принесет ей орех, как Клеман после смерти. Она бы все отдала за какой-нибудь знак от Тибо. Цветок ириса зимой, лань, сбежавшая из парка, любая неожиданность – подарок ей. Но ничего не происходило. Так что же ей делать? Сердиться или всем сердцем призывать? Эма готова на то и на другое.
Вместо Тибо перед ней появился мушкетер.
– Ах вот вы где!
– А где я должна быть?
– В доме. Здесь чертовски холодно!
– С чего вдруг ты стал меня опекать?
Стражник смущенно молчал. Он повиновался приказам и сам стыдился этого, ему было нелегко.
– Да так, – пробурчал он. – Хотел убедиться, что все в порядке.
– Лучше некуда, – съязвила Эма, поднимаясь.
От ее сарказма мушкетеру стало еще хуже.
– Некуда так некуда, – пробормотал он и понес одеяло, словно шлейф, который никто никогда не будет больше за ней носить.
– Зачем меня охранять? В этом нет больше смысла.
– Как нет? Будто вы не знаете? Пока не нашли капитана Лебеля, боятся, что он и вас порешит.
Эма презрительно взглянула на мушкетера. Неужели этот дурак и вправду за нее переживал?
– Убирайся!
Спустя полчаса через ее будуар прошагали еще два стражника и встали у выхода в сад.
5
На кладбище у могилы Тибо всю ночь бдящие сменяли друг друга. Они разложили цветные фонарики вокруг могилы, часть повесили на каменную стену, часть – на склонившуюся ветку платана. Фрегат, направлявшийся в Бержерак, покинул порт на заре. Кроме печальной вести он вез в трюме еще и паромщика, что нашел мертвого короля. Больше о бедолаге никто никогда не слыхал.
Распоряжения принца достигали всех уголков дворца, но сам он оставался невидимкой, словно по-прежнему жил в подземелье. Его нельзя было неожиданно встретить, как встречали Тибо, который сам доставал себе булочки из печи, болтал с конюхом, спускался с холма, направляясь в порт. Жакар свои желания «доводил до сведения» подданных.
Сейчас он «довел до сведения», что будет короноваться вместе с королевой и поэтому этим вечером заключит брак. Тысяча дел разом свалилась на несчастного Бенуа! За сорок восемь часов столько событий: свадьба Лебеля, похороны Тибо, свадьба Жакара, коронация Жакара. Как такое осилить? А Жакар «довел до сведения», что ждет необыкновенной торжественной церемонии, на которую соберутся все сливки общества Иса и Западного леса тоже. Весь двор обязан присутствовать в самых праздничных нарядах, черный цвет отнюдь не приветствуется. Исключение – его высочество принц, что всегда одевался только в черное. Ткань особого оттенка специально заказывали и покупали за бешеные деньги.
Слуги носились как сумасшедшие, совсем сбились с ног: стелили скатерти, разворачивали ковры, размешивали соусы, составляли букеты. Самые сообразительные догадались: гоняли их неспроста, это особая тактика – Жакар не давал им возможности горевать и омрачать коронацию.
Стражник вошел к Эме, сообщил о распорядке дня и о том, что одна «знатная дама» вскоре расположится в этих покоях вместо нее.
– Вас переселяют.
– Когда?
– Сию минуту.
– Куда?
Стражник пожал плечами. Эма, не изменившись в лице, быстро обошла будуар и спальню, заглянула в ящики и решила, что ничего с собой не возьмет, как будто ей уже предстояло тайное поспешное бегство. Красное платье на ней, письмо Тибо спрятано в корсаже, осталось захватить серебряную подвеску, подаренную в день свадьбы.
Лукаса тоже выставили из дворца. И он ничего не взял с собой – лишь гитару и дорожную суму с измятой одеждой. Доктор Рикар, став главой Гильдии врачей, лишил Лукаса врачебной лицензии под предлогом, что та получена «незаконно». Лукас сбросил голубой халат, как змея сбрасывает старую кожу, и отправился искать новое пристанище.
Герцог Овсянский, сидя на чемоданах, собранных загодя, долго плакал, когда его наконец изгнали. Всякий раз, если королевству грозила опасность, он собирал вещи, но никогда не уезжал. На этот раз отъезд неизбежен. Герцог набил чемоданы дневниками, незаконченными поэмами, черновиками, шелковыми чулками, плоеными воротниками и штанами-буф. Даже сев сверху, чтобы проклясть свою горькую судьбу с большим комфортом, герцог не смог их закрыть и застегнуть. Его отчаяние достигло крайнего предела, когда вошел слуга и добродушно сообщил, что отныне гостям-иностранцам запрещено носить парики.
– А кто здесь гость-иностранец? – недоуменно спросил герцог, привыкший считать себя членом королевской семьи.
– В настоящий момент у нас только один гость, это вы.
Жакар, хоть и не удостоил ни единым взглядом поэта, воспевавшего Тибо, знал лучше всех: выглядеть смешным для герцога – смерть. Овсянский, уязвленный до глубины души, совершил самый решительный и отчаянный поступок в своей жизни. Без чемоданов и парика вышел из дворца черным ходом, пешком отправился в порт, нанял за баснословную цену мула и добрался на нем до Северного плоскогорья. (Его странствие, конечно же, зарифмовано и воспето.) Убежище он обрел в курятнике харчевни «У Марго». Хозяйка харчевни, отправившись во дворец на свадьбу племянника, Гийома Лебеля, конечно, не замедлила с возвращением, и тогда герцог Овсянский наконец-то предложил руку и сердце той, что давным-давно привлекла его взор.
Кухня дворца напоминала бойню. Жакар, живя в изгнании, питался диким чесноком и грибами, мечтая о мясном пиршестве. Праздник в честь своей коронации он обдумывал месяцами. И вот лучший в королевстве повар прибыл во дворец из Иса, размахивая меню. Мясник, колбасник, рыбник, сомелье, пирожник, кондитер, булочник, повариха и все поварята застыли с открытыми ртами. Они привыкли дорожить каждой горошинкой, каждым зернышком риса, каждой ложкой подсолнечного масла… И теперь чуть не плакали.
– Шестьдесят перепелок?!
– Найдите, где хотите!
– Торт с клубникой в ноябре?
– Ваши трудности!
– Устрицы! Лангусты! Вы же знаете, морепродукты запрещены. Из-за холеры.
– Плевать на нее!
– Рулет со свининой, медальоны с говядиной, телячьи отбивные! Да это же сплошное убийство! Колбаски, мясные розетки, паштеты…
– Не теряйте ни минуты! За дело!
Все разбежались в разные стороны добывать необходимые продукты. По части дичи и морепродуктов выхода нет: поневоле обратились к браконьерам на черном рынке. Кроме всего прочего нужно запасти как можно больше питьевой воды. Бенуа, открыв дворцовое водохранилище, загрязнил его. И если не привезут воды из порта, катастрофы не избежать. Закупки предстояли колоссальные.
Марта осталась на кухне и, чувствуя, что новый шеф-повар следил за каждым ее движением, взорвалась через пять минут.
– Вы что позабыли на моей кухне? Нечего на меня пялиться как баран на новые ворота!
– Мне приказано следить за вами.
– Я свое дело знаю!
– Поглядев на вас, сомневаюсь. Но главное не это.
– А что же?
– Безопасность.
– Что значит безопасность? Чистота?
– Нет-нет, совсем другое.
– Я что, кухню подожгу?
– Нет.
– Отравлю его высочество?
– Вот именно!
Марта сорвала с себя фартук.
– Так вот что я вам скажу, мсье повар! На этот раз ваш хозяин прав!
Она швырнула передник ему в лицо и навсегда удалилась из своей обожаемой кухни. Шеф-повар стал капитаном тонущего корабля в разгар кораблекрушения. Через полчаса он уже был сыт по горло дворцовой жизнью.
После полудня королевская карета, похожая на торт, доставила даму, о которой всем уши прожужжали. Нелегкое странствие по заснеженным дорогам привело ее в прескверное настроение, так что лакей, отворивший дверцу, сходу схлопотал пару пощечин. Викторию Доре, прибывшую в качестве будущей королевы и новой хозяйки дворца, препроводили в покои, которые только что покинула Эма. Бросив недовольный взгляд по сторонам, Виктория стянула с себя длинные перчатки и, хлеща ими всех вокруг, потребовала, чтобы стены мгновенно стали темно-синими, сад – огромным, мебель – новой, а на спинках мягких стульев появились ее гербы. У семейства Доре отродясь не было герба, но Виктория вмиг справилась с этим упущением: собственноручно нарисовала льва, символ владычества, и голубку, символ чистоты.
Слуги выслушали ее пожелания со слезами на глазах.
– Мы все поняли, госпожа.
Виктория скинула манто, крытое турецким дамастом, бросила его на кресло, а сама опустилась в другое.
– Что с моим багажом? Прибудет он или нет?
– Прибудет, госпожа. Непременно.
– Непременно и немедленно, иначе разгоню вас всех. Я столько времени ехала сюда, холод собачий! Хочу переодеться, где моя горничная?
– Едет вместе со свитой, госпожа, вот-вот прибудет…
– Вот-вот? Пошли все вон отсюда! Быстрей, пока я добрая!
Горничная влетела, задыхаясь, спешила из последних сил и тоже получила пощечину. Викторию вскоре переодели в тафту сливочного цвета, который, по ее мнению, соответствовал послеобеденному времени. Затем она приказала готовить свадебный наряд.
– Необыкновенный! Феноменальный! Чтоб великая мода Иса наконец заблистала при дворе!
Пока длились приготовления, она решила кое-кого навестить. Виктория плохо знала дворец, и приказала свите сопровождать ее. По дороге она щедро делилась своим мнением, отдавала распоряжения, указывала, где и что необходимо переменить. В каждой нише она видела собственный бюст, в каждый барельеф пусть вплетается ее герб, ее инициалы должны смотреть с замкового камня свода, ее портреты – украшать витражи, атлас заменит повсюду шерсть, золото – бронзу, и на каждом окне должен висеть лорнет, чтобы любоваться садом, не замочив ног. С самого детства Виктория мечтала побывать во дворце, о котором слышала столько рассказов. И вот теперь она в нем хозяйка, и каждый камень должен воспевать ее.
Подойдя к дубовой двери, Виктория остановилась. Эта комната ей знакома, отвратительные воспоминания! Здесь ее унизили, раздели, нашли у нее вшей. Здесь Тибо заставил ее подписать письмо, которое едва не погубило Жакара. Нет, никогда! Никогда больше она не встанет на колени ни перед кем! Все начнется с чистой страницы! Виктория распахнула дверь.
Эма сидела, выпрямившись, на единственном стуле, устремив взгляд в окно, закрытое ставнями. Ей было безразлично, кто вошел в комнату.
– Эма Беатрис Эхея Казареи! Встать!
Эма не шелохнулась.
– Поднимайся!
– Завтра, может быть, я тебе подчинюсь, – сказала Эма окну. – Но пока что ты не королева.
Виктория побелела от ярости. Что она могла сделать? Ни один волосок, ни одна нелепая кудряшка не должны упасть с головы этой женщины, так распорядился Жакар.
– Вижу, для тебя развели огонь, – прошипела Виктория. – Дали одеяло! Не поскупились. Хорошо хоть осталась без кресла и без окна. О будущем не беспокойся, все улажено. Принц тебя ценит очень высоко, уж поверь.
Виктория наклонилась к Эме так низко, что та почувствовала мятный запах у нее изо рта, и прошептала:
– Он часто думал о тебе и повторял не раз: Казареи ни в коем случае не трогать. Она нужна мне свежее розы.