На Волжских берегах

Мусенька

Ранняя осень была тёплой и дождливой. По утрам над полями стоял белый пар – не то от туманов, не то от суглинистой почвы, ещё хранящей в себе летнее тепло. Тоскливый дождь, похожий на серую пыль, падал на выцветающие травы, на покосившиеся заборы, на крыши старых сельских домов, оставляя на них тёмные, блестящие потёки.

По оврагам туман висел белесыми клубками. Воздух пах преющей листвой и краснобокими яблоками, которые падали с веток с мягким, почти неслышным стуком. Где-то вдалеке протяжно мычала корова, а фруктовые сады наливались багряными и золотыми красками.

Над дорогами висела паутина – тонкая, дрожащая, покрытая каплями дождя, словно нитками жемчуга. Паучьи сети мерцали в рассеянном утреннем свете краем выглядывающего солнца. На огородах жгли мусор и сорную траву, и дым смешивался с острым запахом картофельной ботвы, только что выдернутой из земли.

Деревня медленно погружалась в осень, словно в пеструю, листвяную перину.

Это была осень, когда Александра с грустью взглянула на родное село перед долгой дорогой в город.

Знакомые пейзажи – мокрые тропинки, пруд, заросший камышом, синие сумерки, споро наступающие после дневного дождя – родные и любимые. Она уезжала на учебу. Впереди была другая жизнь. Но эта – осенняя, тихая, с запахом туманной влажности трав и мокрой листвы – навсегда осталась в памяти как порог, через который она шагнула в будущее.

Город встретил девушку тоскливыми гудками поездов и резким запахом солярки. Он показался мрачным и негостеприимным. В сизом мареве тепловозов мелькали чужие, равнодушные лица.

Город был громким, настороженным, суетливым. Он давил на Александру гулкими улицами, толпами и шумом транспорта.

Дома стояли плотными рядами, высокие, кирпичные, со слепыми чёрными окнами днём и янтарно – тёплыми вечером.

В магазине у общежития, в который она забегала после учёбы, чтобы прикупить булочку и молоко, тревожно стучали металлические весы с черно-белыми костяшками под неласковые отрывистые фразы «пергидрольной» продавщицы.

Тоска по материнскому дому и родному селу накрывала по вечерам неустроенностью и неизвестностью, пока она не обвыклась, не смирилась со своей теперешней жизнью. Тогда всё вошло в свою колею, и три с половиной года учебы в техникуме пролетели как не бывало…

Саша устроилась на работу на завод синтетического каучука.

Первые дни, шагая по утрам к заводской проходной, она всякий раз замирала от необъятности заводских корпусов.

СК представлял собой целый город в городе – с паутиной труб, уходящих в серое небо. Металлические резервуары подрагивали от вибрации, и, казалось, будто завод дышит – шумно, горячо и простуженно.

С раннего утра по улице, ведущей к проходной, текла людская река. Рабочие спешили заступить на смену. Сердце завода в едином ритме билось с людскими сердцами разновозрастного потока.

На проходной жёлтым светом мигала лампа, а охранники, сонные и суровые, проверяли пропуска.

И каждый раз, проходя среди этой толпы, Александра чувствовала лёгкое волнение, будто пришла в чужой, неприветливый мир.

Но стоило ей войти в лабораторию ОТК, как тревога рассеивалась. Атмосфера внутри была тёплой и почти домашней. Под руководством Елизаветы Ивановны Лобовой царили порядок и доброжелательность Начальница опекала каждого – так, что Александра вскоре почувствовала себя не новичком, а частью маленького, крепкого коллектива.

Работа требовала аккуратности. Сотрудники контактировали с опасными веществами –это были кислоты (серная, соляная, уксусная ледяная), хлороформ и щелочи. Всем выдавали средства индивидуальной защиты – белый халат, костюм –штаны с рубашкой цвета хаки, перчатки и маска, хранящиеся в специальном металлическом ящике, запертом в обычное время на ключ. Сотрудники проходили ежегодный инструктаж и сдавали обязательный экзамен по технике безопасности.

За Александрой приглядывала Анна – симпатичная и статная, пользовавшаяся успехом у мужского состава газоспасателей. Однажды, они встретили её особенно шумно и восторженно, провожая проход прекрасной дамы криками восхищения и улюлюканьем. Анна привыкла к выражению мужского внимания, но сегодня насторожилась и быстро свернула в раздевалку: уж не произошло ли чего из ряда вон. Опыт подсказывал, что это возможно. Случаи бывали.

Однажды, коллега по цеху Валька Пастухова, ежедневно опаздывающая на рабочую смену, не на шутку разгневав начальство, была вызвана на ковер и так же опоздала.

Елизавета Ивановна указала на дверь:

– Срочно переодевайся и беги!

Валька, до смерти перепуганная, растерянная и запыхавшаяся распахнула дверь кабинета руководителя.

Семен Львович, изумленно взглянув, замахал руками, и, прикрыв глаза, приказал убираться восвояси.

Валька, в спешке надев рубашку, забыла о главном – область ниже талии прикрывали лишь белые панталоны. Девушка не смутилась и удалилась с достоинством.

Она часто попадала в нелепые ситуации, благодаря любопытству и неуёмной энергии. Недавно, например, попросила у коллег крем для рук – но ни у кого не оказалось. Тогда без колебаний выдвинула ящик стола отсутствующей Анжелы, дочери состоятельных родителей. Там лежал пухлый, золотистый тюбик с алой ягодкой и крупной надписью «Клубничный». Мелких букв Валька не читала – зачем?

Радостно вскрикнув, она показала находку подругам и густо намазала липкий по консистенции «крем» на руки.

– Пахнет так, будто в лето попала! – блаженно произнесла она. – Ничего, впитается, будет тип-топ!

На следующий день Анжела пришла, взяла в руки помятый тюбик, подозрительно оглядела притихший коллектив и ледяным голосом спросила:

– Кто вчера ел мой клубничный джем? Родители из Москвы привезли…

А ещё был случай с молоденькой Леночкой, которой коллеги делали замечания за её несуразную, размашистую походку и громкое, характерное шарканье. Иногда даже сама Елизавета Ивановна, обычно терпеливая и мягкая, не выдерживала и по-матерински журила:

– Лен, ну что ты ходишь, как старушка, все дорожки мне скоро протрёшь!

Ленка виновато улыбалась, но походку не меняла. И вот однажды, забыв пришить пуговицу к чёрной плиссированной юбке, которая выглядывала из-под распахнутого белого халатика, она дошаркалась до настоящего позора. Юбка была кое-как заколота, и стоило Леночке подойти к руководителю комиссии, проводившему ежегодный экзамен, как злополучная булавка расстегнулась. Юбка – шорк! – и упала вниз.

Ошеломлённому экзаменатору предстали во всей красе стройные девичьи ножки. Но Лена и бровью не повела. Спокойно взяла билет с вопросом, так же спокойно подтянула юбчонку, словно это обычная часть экзаменационной процедуры, и, громко шаркая, отправилась к столу готовиться к ответу. Члены комиссии ещё долго косилась друг на друга, тихонько улыбаясь.

Анна, вспоминая эту историю, усмехнулась – и тут же тщательно осмотрела себя в зеркале. Улыбка мгновенно исчезла. Сняв защитные брюки болотного цвета, она пришла в ужас: по центру, как раз там, где располагаются аппетитные булочки-ягодицы, зияла огромная дыра. Сквозь неё любопытные мужские взгляды могли различить розовые трусики. Кто-то – ох, найти бы эту растрёпу – разлил химикаты, на которые Анна так неудачно приземлилась. Реактив прожёг ткань.

Настроение было испорчено не меньше, чем штаны. Анна переоделась в халат, вздохнула, взяла себя в руки и вернулась в цех – помогать Александре со сложными расчётами. Эти вычисления проводились с помощью логарифмической линейки, и требовали сосредоточенности, словно тонкая работа ювелира.

Когда она вошла, Саша как раз разговаривала с незнакомой женщиной в аккуратных маленьких очочках.

– Вы, случайно, не знаете, где Мусенька? – вежливо спросила незнакомка, поправляя оправу.

Александра с готовностью улыбнулась:

– Мусенька хорошо поела, а теперь отдыхает под лестницей, на своём коврике.

Женщина округлила от удивления глаза и пошла в указанном направлении проверить свою, видимо, не на шутку уставшую подругу, Марию Николаевну, которую ласково называла Мусенькой:

––Как она решилась лечь в середине смены, да ещё в таком странном месте? – недоумевала приятельница.

Мария Николаевна занимала отдельную комнату, работала препаратором и выдавала сотрудникам одежду, полотенца. лакмусовую бумагу и реактивы.

Анна рассмеялась, выяснив в чем дело, остановила посетительницу и приказала идти на второй этаж в двенадцатый кабинет. А, всеобщая любимица девятого цеха, кошка Мусенька, продолжила свой сладкий, безмятежный сон на лоскутном коврике под лестницей.

Появилась она здесь несколько лет назад. В тот день моросил дождь. Под навесом у проходной сидела крошечная трёхцветная кошечка, дрожала от холода и жалобно мяукала, глядя на людей с такой надеждой, что пройти мимо было просто невозможно.

Её первой заметила уборщица тётя Нюра – женщина строгая, но с сердцем, мягким и жалостливым. Она нагнулась, погладила худенькую спинку и тихо сказала:

– Ой, котейка! Как же ты сюда приблудилась?

Кошечка робко ткнулась носом в её ладонь – и всё решилось в ту секунду. Тётя Нюра подняла её на руки, занесла в цех и поделилась котлетой из заводской столовой. Рабочие подходили, качали головами, улыбались и тоже делились угощениями.

Через пару дней она уже осмелела, перестала прятаться и выбрала себе место под лестницей – там всегда было тепло от труб. Нюра принесла ей небольшой коврик из лоскутков, сшитый собственноручно, и с тех пор Мусенька приходила на него отдыхать.

В лаборатории появилась Елизавета Ивановна и потребовала к себе Любу, сорокалетнюю женщину приятной наружности, с мягкими чертами лица. Любины светлые волосы чаще всего были собраны в небрежный пучок, из которого непременно выбивались непослушные пряди.

Щеки женщины розовели, словно она только что вернулась с мороза, а на губах играла лёгкая улыбка. Не очень уверенная, как у человека, который вечно теряется в собственных мыслях, но приятная и искренняя.

Её голубые глаза– большие, доверчивые, удивлённые, смотрели на мир так, будто она каждый раз видела его впервые. Она была невысокого роста, с притягательными для мужских глаз округлостями. Во всём её облике было что-то домашнее, но помимо особого обаяния в характере преобладала некоторая «чудинка».

Так, например, она никак не могла выучить правила техники безопасности и предыдущее испытание чуть не завалила.

Экзаменатор задал простой вопрос:

––Почему нельзя вывешивать полотенца на батареи?

Имелось ввиду, что ткань могла быть пропитана химическими веществами.

Тогда при нагревании, возможно воспламенение.

Люба, широко распахнув детские голубые глаза, на полном серьезе ответила:

– Так, скрадут…

Елизавета Ивановна протянула женщине листок с ответами на четыре вопроса и приказала вызубрить.

Люба кивнула головой и погрузилась в мечты о маршале бронетанковых войск, с необычной фамилией Рыбалко.

Павел Семенович Рыбалко был дважды героем советского союза и умер в 1948. Но Люба создала собственный мир, в котором его двойник, маршал –разведчик Рыбалко, сочетавшись браком с Любовью Овцыной, покинул Советский Союз, чтобы стать агентом за границей.

Незамужняя Любочка так уверовала в свою сказочную историю, что за каждым обедом в заводской столовой начинала моноспектакль – стоило кому-то сесть рядом. Бойко гремели алюминиевые подносы, пахло пюре, перловкой, рыбными котлетами и сладким компотом из сухофруктов.

А рядом с Любой, в воздухе материализовался иной гастрономический мир.

Она поправляла выбившийся локон и таинственно понижала голос:

– Ох, девочки, вы не поверите, каких только угощений мы с маршалом не пробовали! – начинала она, закатывая небесно-голубые глаза.

– Заграничный сервелат, розовый с белыми прожилками… Мясо криля – нежнейшее, прямо тает. А икра! Аах и оох! Красная, чёрная – бери какую хочешь. И шпроты прибалтийские золотистые, словно солнышки в масле!

Коллеги, глядя на собственные тарелки с гречневой кашей давились слюной.

– Ах, девочки! – продолжала она, подперев щёку ладонью.

– Он ведь не просто так исчез, нет! Его снова вызвали туда, где судьбы решаются. Но однажды… однажды госорганы переправят и меня. – Любочка мечтательно смотрела куда-то поверх изумленных лиц и продолжала:

– Переправят для тайной встречи с ним, с моим Рыбалко. Он ведь как Штирлиц, понимаете? Такой же умный. Такой же сильный. Такой же загадочный.

Она на секунду прикрыла глаза, будто представляя, как это будет:

– Вот я войду. В длинном коридоре начнут ярко мигать лампы. Будет стоять он. Плащ до колен. Со строгим лицом и зовущим взором.

А я посмотрю на него своими голубыми глазами, прямо как у актрисы в «Семнадцати мгновениях весны». И всё… – Любочка театрально прижимала ладони к груди. – Он поймёт, что ради любви никакие границы не преграда!

Соседки украдкой обменивались взглядом, кто-то хмыкал, кто-то улыбался. Но никто не перебивал – потому что Люба рассказывала так искренне, так страстно, так по-детски светло, что разрушать её мечту казалось жестокостью.

А Любочка все глубже погружалась в свои грёзы —перловка остывала, а стрелка на часах неумолимо приближала возвращение к работе.

Однажды, Валька Пастухова, изрядно уставшая от завиральных идей фантазёрки, предъявила ей фотографию из газеты «Известия» того самого, единственного маршала, Павла Семеновича Рыбалко, которого Люба не признала.

– Ну, смотри! Вот! – прижала её к стенке Валька.

Люба прищурила один глаз и спросила: «Хто это?»

Девушка возмутилась и прокричала:

–Не узнаешь, что ли? Муж твой, Рыбалко!

Женщина немного смутилась, помолчала, протёрла глаза, а потом поднеся газету к самому носу, ответила:

––От, ведь не узнать! Харю отъел, однако!

А на следующий день всем и каждому оправдывалась, что за границей кормёжка другая, не чета нашей:

––Что не узнала, не мудрено! Они там икру красную и чёрную едят банками, сервелат – батонами, шпроты и мясо криля по желанию…

Люба, пребывая в вынужденном одиночестве, голову не вешала, а стойко хранила верность разведчику, а потому отвергала знаки внимания со стороны мужчин-газоспасателей.

Вчера Валька, решив немного пошутить, томясь в длинной очереди в столовой. незаметно написала на спине женщины мелом: «Люба». Проходившие мимо сотрудники начинали улыбаться и цитировать с листа: «Люба! Люба! Лююбааа!» А та, приняв повышенное внимание за наглые подкаты, строго их отчитала:

––Я Вам не Люба, а Любовь Геннадьевна!

А однажды, когда Любу отправили взять пробы латекса из цистерны – обычная ежедневная процедура, именуемая «отборка», – произошёл случай, который ещё долго вспоминали в девятом цехе. Латекс перед отправкой на другие заводы требовал проверки: анализ, заключение, сопроводительный лист – всё строго по правилам, иначе партию могли вернуть обратно, и тогда начальство устраивало разнос всем, кто попадался под руку.

Люба, взяв пробы, вернулась в цех бледная, взволнованная и до предела возмущённая. Глаза её блестели, губы подрагивали, а в дрожащих руках она сжимала тетрадный листок, как улику против злодея.

– Девочки! – выдохнула она, едва переступив порог. – Ну вы только подумайте каков козёл! А ведь женат!.. Вот гляньте, что учудил подлюга! – И, торжественно взмахнув рукой, она развернула листок перед подругами.

– Вижу, – продолжала она, драматично повысив голос, – значит, стоит этот тихоня Евгений Матвеевич, смотрит на меня… А потом вот это пишет! – Она вытянула листок ещё дальше. – «ЖДУ!» И номер телефона! Ну надо же! Как на духу говорю – я ему даже не улыбалась сегодня!..

На листке корявым, еле читаемым почерком были записаны номер цистерны и служебная пометка: «ЖДЦ».

Коллеги переглянулись. Кто-то хихикнул, кто-то уткнулся в бумажки, чтобы не выдать себя.

– Люба… – осторожно начала Анна. – Так это «ЖДЦ». Железнодорожная цистерна.

Но Люба не сдавалась:

– Анют, не надо меня успокаивать! – с горячностью перебила она. – Не зря я сразу почувствовала, как он на меня смотрел! Ну прямо как Штирлиц на радистку Кэт! А теперь вот, записочки шлёт. «ЖДУ!» Понимаете? Ждёт! Меня! Женщину, хранящую верность любимому мужу!

Её лицо вспыхнуло от стыда, но в глазах плясал восторг, как у героини кинофильма, которую вот-вот втянут в водоворот большой и запретной любви.

Подруги не выдержали и прыснули со смеху. Но Люба лишь гордо вскинула подбородок – ей казалось, что они просто не понимают глубины чувств.

В общем, всё было немного с чудинкой в девятом цеху лаборатории ОТК завода СК, и даже парные фамилии сотрудников: Пастухова и Овцына, Петухова и Курицына, Лобова и Губина, Уздечкина и Клячина вызывали улыбку.

Самой чудить новоприбывшей Александре вовсе не хотелось, а потому она твердо решила– после смены направить усилия на изучение билетов по технике безопасности, чтобы не попасть в конфуз в самый ответственный момент.

А тем временем события на заводе были безрадостные. Сотрудники девятого цеха и лаборатории ОТК последнюю неделю пребывали в жутком стрессе.

Из помещения пропала платиновая чашка – весом семнадцать граммов. Изначально емкостей было две. В них сотрудники проверяли качество синтетического каучука. Несколько грамм настриженного ножницами продукта складывали в плошку, тщательно взвешивали, а затем отправляли в муфельную печь, которая нагревалась до восьмисот градусов, сжигая материал до золы.

Платиновое изделие было невзрачного серого цвета, его можно было свободно сжать руками, но стоило, как вы понимаете, дороже золота, баснословных денег, а потому происшествие было назначено в разряд чрезвычайных. Создали специальную комиссию по поиску ценности, людей тщательно проверяли и опрашивали. По этому случаю даже созвали совещание начальников цехов, где директором было объявлено:

––Чашку вернуть! Достать хоть из-под земли!

А тем временем драгоценность, не замеченная никем, стояла под лестницей и периодически наполнялась едой для всеобщей любимицы, теперь царицы, не иначе, – кошки Муси.

Уборщица Нюра, отбиваясь от возмущенной толпы сотрудников, так объяснила свой импульсивный поступок:

– Отчего ругаетесь, не пойму! Я же самую плохонькую, помятую взяла для нашей Мусеньки! Все остальные – красивые, фарфоровые, блестящие!

Трехцветная, пушистая Муся охотно вкушала яства из любой посуды, тихо дремала после трапезы на коврике и не обращала никакого внимания на необыкновенные волнения, случившиеся в её царстве…

Харизма.

Игорь Петрович и Мария Ильинична составляли весьма колоритную пару. Маленький, тщедушный муж и рослая, пышнотелая супруга.

На первый взгляд, Игорёк выглядел так, будто его всю жизнь носили в мешке из-под картошки. Вечно помятый, с налетом пыли на одежде, сутулый, с жидкой причёской и бледно-голубыми глазами, в которых читалась то ли вечная усталость, то ли несгибаемая житейская мудрость. Однако, несмотря на свою невзрачную внешность, мужчина обладал редким обаянием, харизмой и живым чувством юмора. Впрочем, иногда запивал, но запои были недолгими, максимум трёхдневными. И тогда он во весь голос пел горячо любимую песню:

– По улицам ходилааа большая крокодилаааа. Она, она, зелёёёная была!

История умалчивает о том, кого солист держал в этот момент в уме: свою грудастую жену в зеленом, ситцевом переднике или тлетворного, алкогольного Змия, а возможно, что-то еще…

Мария Ильинична, напротив, являлась курпулентной женщиной, с сильными руками и походкой, будто каждый день бороздила пашню. Жена ежедневно носила тот самый салатовый передник, содержащий тайный цветовой намек, и умела одним взглядом утихомирить буйных собутыльников Игорька. У неё были темные волосы, собранные на макушке в гульку, и голос, как у дежурной по вокзалу. При этом женщина любила своего супруга с непонятным материнским снисхождением и стойкостью, достойной отдельного ордена.

Игорёк ежедневно ездил на работу из села в город, на завод. Нередко опаздывал, за что получал массу порицаний. А когда уходил в запой, и вовсе пребывал под угрозой увольнения. Однажды, после незапланированного отдыха, его вызвала начальник цеха Инна Леонтьевна, женщина небольшого роста, но внушительного объема. Весом, примерно, сто пятьдесят килограммов. Ее пепельные волосы вихрились в химической завивке, придавая дополнительного объема голове. А двойной подбородок внушал подчиненным мистическое почтение солидности и весу.

Как-то раз, Инна Леонтьевна застряла в дверях автобуса. Она не могла выйти даже боком. Двери заклинило, и обычный проход стал меньше. Сотрудники завода выталкивали её общими усилиями.

Не смотря на строгость, была в ней некая добродушная сила, впрочем, проявляющаяся лишь до поры до времени.

Инна Леонтьевна положила лист бумаги, ручку и потребовала написать заявление об уходе.

Игорёк пустил скупую мужскую слезу и сообщил начальнице о последних событиях в нелегкой судьбе: он похоронил супругу и ныне вдовец с тремя малолетними детьми! Сердобольная женщина не смогла уволить наглеца, организовала материальную помощь, которую безутешный «вдовец» спустил на внеплановый отпуск.

А, потом, она увидела счастливое семейство в городском парке. Инна Леонтьевна потребовала объяснений, когда Игорёк прибыл на работу.

В заводской столовой рабочие получали обед: суп, второе, два яйца, булку и пол стакана сметаны. Начальница посчитала яйца в тарелке сотрудниц женщин – одно оказалось лишним. Она громко спросила мужскую половину:

«Ну, что? Посчитали? У всех ли по два яйца?» Первым среагировал юморист Игорёк:

–– У всех по два, Инна Леонтьевна! Природой так обозначено, не сомневайтесь!

В помещении раздался дружный хохот. А Инна Леонтьевна потребовала объяснений, но уже не про заложенные природные нормативы, а о внезапном воскрешении его женушки. Однако, тот не растерялся. Объяснил, что у любимой дурная наследственность с крайне опасными летаргическими припадками:

–– Инночка Леонтьевна, я вам говорю, похороны были – ой-ой-ой! Гроб из липы, с позолотой, венки от сельсовета. Даже председатель речи приготовил. А я стою в стороне, думаю: вот и всё, Игорёк, остался ты один с малолетками, без своей гром-бабы. Душа рвётся, сердце, как барабан, стучит.

Оркестр уже «Вечную память» заиграл, а тут – бац! Крышка загремела! Все замерли, как статуи каменные. Я сам чуть в штаны не наложил, простите за выражение. А она, Марьюшка моя, вдруг распрямилась, как тополь на ветру, и давай, на людей зыркать, будто так надобно! Лицо красное, голос грозный: «Ну-ка, разошлись! Живую женщину в яму собрались класть!».

Сосед Степан, между прочим, крестился обеими руками, как ветряная мельница. А дети наши бросились к ней и повисли на шее, знамо дело, мать с того света вернулась. Сказать по правде, я тогда и сам подумал, что Господь чудо сотворил. Воскресил мою Марьюшку прямо на наших глазах!

А родственники? Одни притихли, другие, наоборот– в слёзы, да в визги. Брат мой двоюродный, Пашка, три дня потом икал, до сих пор заикается. Батюшка икону уронил, а тетка Авдотья и вовсе в обморок упала, пришлось скорую вызывать.

Так что, Инночка Леонтьевна, поймите правильно: я человек верующий, но после такого и мне трудно разобраться, жива она дальше будет или опять в летаргию впадет. Вдруг это ненадолго все! Но, ничего, оклемалась, моя Марьюшка!

–– А дальше, Инночка Леонтьевна, представляете? Мы вместо кладбища всей процессией домой пошли. Венки тащим, слёзы от радости льем. Музыканты дергаются, один вопит, другой пыхтит, третий матерится шёпотом. Дети рыдают от потрясения нервного. А Марьюшка идёт впереди, в своём переднике зелёном. И так цокает каблуками, словно коняка радостная, что всех одна мысль озаряет: «Это не женщина, а дева святая! Вторая жизнь ей дана».

–– Что? .... Про передник спрашиваете? Какая–такая причуда в нём хоронить? Так это я сподобился любимую вещь под бок ей положить. Вот она и надела его сразу, как очухалась.

Домой зашли. А на столе всё по обычаю готово: блины, кутья, водка и всяческие угощения. И вот сидим мы, как ни в чём небывало, только Марьюшка сама во главе стола, ещё и на всех ворчит: «Что это вы кисель такой жидкий сварили? Думаете, покойнице не почувствовать?». Народ молчит, глаза таращит, крестится кто в лоб, кто в плечо.

А по селу, конечно, слухи разошлись! На другой день одни бабы судачили: «Ведьма, не иначе!», а другие: «Нет, это помощь свыше! Воля господня!». Пастух наш местный, Колька Брожевич, клялся, что было подобное. Его мать воскресала после сердечного припадка. Так, что видимо, всё село наше такой напасти подвержено.

Инна Леонтьевна слушала сказочника, приоткрыв рот. Она никак не могла понять, где у этого бездельника кончается правда и начинается издёвка. Собравшись с духом, она предупредила: