Осужден пожизненно

Глава 40

РЕЛИКВИЯ ИЗ МАКУОРИ-ХАРБОР

– Ты должен спасти его от нового наказания, – сказала па другой день Сильвия Фреру. – Я не хотела выдать этого несчастного человека, просто я немного разволновалась, читая историю того каторжника.

– Не надо было читать подобной чепухи, – сказал Фрер. – Да и зачем? Не думаю, чтобы там было хоть слово правды.

– Но там все правда! Я убеждена в этом. О, Морис, они ужасные люди. Я думала, что знаю все о каторжниках, но у меня и в мыслях не было, что среди них могут оказаться такие, как эти.

– И слава богу, что ты знаешь очень мало, – сказал Морис. – Слуги, которые живут здесь у вас, совсем непохожи на Рекса и его братию.

– О, Морис, я так устала от этого места! Это, может быть, нехорошо по отношению к папе и другим, но я мечтаю оказаться где угодно, лишь бы не видеть больше цепей и желтой одежды. Не знаю даже, почему мне так хочется этого…

– Мы ведь поедем в Сидней, – сказал Фрер. – Там не так много каторжан. Мы давно с тобой решили туда поехать. – И провести там наш медовый месяц, – простодушно подтвердила Сильвия. – Но мы с тобой еще не обвенчаны.

– За этим дело не станет, – сказал Морис.

– Ах, я не о том! Я хочу поговорить с тобой о бедном Доузе. Не думаю, чтобы он хотел как-то обидеть меня. Сейчас мне кажется, что он пришел попросить еды или еще чего-то, а я испугалась. Они ведь не повесят его, Морис, нет?

– Нет, – сказал Морис. – Я утром говорил с твоим отцом. Если бы его стали судить, тебе, возможно, пришлось бы дать показания, поэтому мы решили отправить его обратно в Порт-Артур и заковать в тяжелые кандалы. Сегодня мы еще раз приговорили его к пожизненному заключению. Это уже третий по счету приговор.

– А что он сказал?

– Ничего. Я сразу же отправил его на шхуну. Сейчас она уже, наверно, миновала устье реки.

– Морис, не знаю почему, но этот человек меня как-то тревожит.

– Правда? – спросил Морис.

– Я словно боюсь его, как будто я что-то знаю о нем, а между тем я ничего не знаю.

– Это не очень ясно, – сказал Морис и как-то принужденно рассмеялся. – Но давай больше не говорить о нем. Мы скоро будем далеко от Порт-Артура и всех его обитателей.

– Морис, – сказала она ласково, – я люблю тебя, дорогой! Ты ведь всегда защитишь меня от этих людей, правда?

Морис поцеловал ее.

– Ты еще не справилась со своими страхами, Сильвия, – сказал он. – Я вижу, что мне придется очень заботиться о моей жене.

– Конечно, – согласилась Сильвия. Затем последовала нежная сцена: Морис горячо обнимал девушку, а она только терпела его прикосновения.

Вдруг взгляд ее упал на какой-то предмет.

– Что это такое? Вон там, на земле около источника?

Они были вблизи того места, где накануне был схвачен Доуз. Здесь через сад протекал небольшой ручей, и тритон, сделанный руками каторжников, дул в свой рог среди нагромождения камней. Возле источника лежал крошечный мешочек. Фрер поднял его. Материя была желтой, захватанной, и мешочек явно был сшит мужскими руками.

– Что-то вроде игольника, – сказал Фрер.

– Дай-ка мне посмотреть. Какая странная штучка! И тоже из желтой материи. Должно быть, это вещь какого-нибудь каторжника. О, Морис, – конечно, того самого, который был здесь вчера вечером!

– Ну да, – сказал Морис, вертя в руках мешочек – Может быть, и его. Даже наверняка – его.

– Я помню, он что-то бросил на землю. Может быть, как раз это? – сказала Сильвия, с любопытством заглядывая через его плечо. Фрер, слегка нахмурившись, разорвал ткань таинственного мешочка. Под нею оказался второй слой – из серой материи, какую носили арестанты «хорошего поведения». Под этим вторым слоем ткани хранился грязный и выцветший лоскуток из мериносовой шерсти в три квадратных дюйма. Когда-то он, по-видимому, был синего цвета.

– Ого! – сказал Фрер. – Что же это может быть?

– Это кусочек платья, – сказала Сильвия.

То был талисман Руфуса Доуза – лоскут от того платья, которое она носила в Макуори-Харбор, – лоскут, который он пять лет хранил и берег, как священную реликвию.

Фрер бросил лоскуток в воду, и ручей понес его.

– Зачем ты это сделал? – воскликнула девушка, почувствовав вдруг непонятный укол совести. Лоскут, зацепившись за водоросли, на секунду задержался на поверхности воды. Почти в тот же миг, одновременно подняв взгляд, они увидели сквозь просвет между деревьями шхуну, уносившую Руфуса Доуза обратно в его темницу. Шхуна проскользнула мимо и исчезла. Когда они снова взглянули на странную реликвию отъявленного преступника из Порт-Артура, она тоже исчезла…

Глава 41

В ПОРТ-АРТУРЕ

Шхуна, доставившая обратно беглого каторжника Руфуса Доуза, подошла к каменному молу Порт-Артура, и ее встретил обычный лязг железа и стук молотов. На холмах над эспланадой возвышался мрачный фасад солдатских бараков, под ними был длинный ряд тюремных мастерских и дубильных ям. Слева находился дом коменданта, весьма внушительный, благодаря его уступам с амбразурами и часовому у входа. На молу, обращенному к лиловеющему вдали «Острову мертвых», позвякивая цепями, под дулами мушкетов тюремной стражи, трудились люди в разноцветной одежде.

Руфус Доуз видел эту панораму тысячи раз, он выучил и прекрасные восходы солнца, и блеск воды, и покрытые лесом горы. Он знал это все – от ненавистного выжженного солнцем мола внизу до сигнального поста, утонувшего в цветущих деревьях и простирающего к безоблачному небу своп стройные мачты. Для него не было очарования ни в изумительной синеве моря, ни в мягких тенях гор, ни в мирном журчании волн, ласково льнущих к белой груди озаренного солнцем, сияющего берега. Он сидел, понурив голову, обхватив руками колени, и не хотел даже поднять глаза, пока его не растолкали.

– Эй, Доуз! – крикнул надзиратель Троук, остановив свою команду из прикованных друг к другу одетых в желтое каторжан. – Значит, опять вернулся? Рад тебя видеть, Доуз. А нам-то казалось, прошла вечность с тех пор, как мы лишились твоего общества!

Услышав эту шутку команда расхохоталась, и кандалы зазвенели громче обычного. По опыту все знали, что не смеяться над остротами Троука означало попасть в немилость.

– Спускайся, Доуз! Я представлю тебя твоим старым дружкам. Они тебе очень обрадуются, верно, ребята? А мы-то уж боялись, что совсем потеряли тебя! Мы думали, что ты навсегда от нас улизнул. Экая досада, мальчики, что в Хобарт-Тауне ему не оказали должного внимания! Ничего, голубчик, зато теперь мы с тебя глаз не будем спускать. Больше ты отсюда не удерешь…

– Прекратите, Троук! – раздался чей-то голос. – Вы опять за свое? Оставьте человека в покое!

По распоряжению из Хобарт-Тауна опасного преступника стали приковывать к последнему человеку в общей цепи, соединяя ножные кандалы обоих особым звеном, которое в случае необходимости можно было снимать; Доуз, казалось, ничего не сознавал и был безучастен к происходящему.

Услышав полные благожелательности слова, он поднял глаза и увидел своего защитника – высокого худощавого человека в темном поношенном одеянии. Вокруг его шеи был повязан черный платок. Лицо его было незнакомо Доузу.

– Прошу прощения, мистер Норт, – сказал Троук, мгновенно сбавив тон и перестав задираться. – Я не заметил вас, ваше преподобие.

«Священник!»—разочарованно подумал Доуз и снова опустил глаза.

– Я знаю, – холодно ответил Норт. – Если бы заметили, вы бы тотчас стали сама любезность. Не трудитесь лгать – это бесполезно.

Доуз опять взглянул на него. Какой-то странный священник…

– Как ваше имя, друг мой? – вдруг спросил мистер Норт, перехватив его взгляд.

Руфус Доуз хотел было огрызнуться, но резкий и властный тон сразу же разбудил в нем вторую натуру арестанта – человека-автомата, и он, сам того не желая, покорно ответил:

– Руфус Доуз.

– Вот как! – сказал Норт, глядя на него с любопытством и как бы соболезнующе. – Это, значит, тот самый человек? Я думал, что его отправят на угольную шахту.

– Так и есть, – сказал Троук. – Но мы пошлем его туда через неделю-другую, а покамест он будет работать у меня в кандальной команде.

– Вот как! – повторил мистер Норт. – Дайте-ка мне ваш нож, Троук.

И на глазах у всех странный священник вынул из продранного кармана плитку табака и отрезал ножом мистера Троука кусок «жвачки». Руфус Доуз почувствовал то, чего не ощущал уже три дня, – интерес к происходящему. Он смотрел на пастора с искренним удивлением. Мистер Норт, очевидно неправильно истолковав его пристальный взгляд, протянул ему остаток плитки.

Вся команда дрогнула и наклонилась вперед, предвкушая бескорыстное удовольствие полюбоваться тем, как другой человек будет жевать табак. Троук молча осклабился, что, несомненно, предвещало неприятности облагодетельствованному арестанту. – Возьмите, – сказал мистер Норт, протягивая большой кусок, на который зарилось столько жадных глаз. Руфус Доуз взял табак, с минуту смотрел на него жадным взглядом и вдруг, ко всеобщему изумлению, с проклятием швырнул на землю.

– Не нужен мне ваш табак, – сказал он. – Оставьте его себе.

Почтительный гул раздался в толпе изумленных каторжников, а глаза Троука загорелись возмущением уязвленного тюремщика.

– Эй ты, неблагодарная собака! – крикнул он и замахнулся палкой.

Мистер Норт поднял руку.

– Ну, хватит, Троук, – сказал он. – Я знаю, как вы уважаете мой духовный сан. Ведите людей дальше.

– Марш вперед! – скомандовал Троук, бормоча про себя ругательства, и Доуз почувствовал, как звено, только что приклепанное к его кандалам, дернуло его. Он успел отвыкнуть от работы в кандальной связке, и внезапный рывок чуть не заставил его потерять равновесие. Он ухватился за соседа и, подняв взгляд, встретился с парой черных глаз, по выражению которых было видно, что тот узнал его. Его соседом был Джон Рекс. Мистер Норт, наблюдавший за ними, был поражен сходством этих двух людей. Их рост, глаза, волосы, даже черты лица были удивительно похожи. Несмотря на различие фамилий, они могли быть родственниками.

«Может быть, они даже братья, – подумал он. – Эх, бедняги! Однако я еще не встречал арестанта, который отказался бы от табака». И он посмотрел на землю, ища взглядом отвергнутое угощение. Но тщетно: Джон Рекс, чью душу не тяготили никакие глупые сантименты, поднял его и сунул себе в рот.

Так Руфус Доуз был возвращен к прежней жизни. Он вошел в тюрьму и понял, что чувство ненависти к людям, которое она в нем воспитала, возросло по меньшей мере во сто крат. Ему казалось, что он ослеплен внезапным пробуждением, что поток света, хлынувший в его дремлющую душу, ослепил глаза, привыкшие к обманчивым сумеркам. Сначала он был не в силах понять всю глубину своего несчастья. Он знал только одно: дитя его мечты живо и содрогнулось от ужаса, увидев его, и то единственное в жизни, что он любил и во что верил, обмануло его, и вся надежда на справедливость и милосердие исчезла навсегда, а с ней исчезли и красота земли, и небесный свет, и он, лишенный всего этого, приговорен продолжать жить. Он погрузился в работу, не обращая внимания на шутки Троука, па тяжесть кандалов, на смех или стоны, то и дело раздававшиеся вокруг. Его великолепная мускулатура облегчала ему муки, и напрасно любезный Троук старался сломить его дух. Он не жаловался, не смеялся и не плакал. Его «дружок» Рекс делал попытки заговорить с ним, но безуспешно. Среди одного из занимательных рассказов Рекса о лондонских развлечениях Руфус Доуз вдруг устало и тяжело вздохнул. «У этого парня что-то на уме, – подумал Рекс, любивший все подмечать и читать в чужих душах. – У него есть какая-то тайна, которая его тяготит».

Но напрасно Рекс пробовал проникнуть в эту тайну. На все хитроумные расспросы Рекса о прошлом Доуз отвечал молчанием. Рекс пустил в ход все свое искусство, призвал на помощь все свои таланты и красноречие (а он обладал ими в немалой мере), чтобы очаровать этого человека и завоевать его доверие. Но Доуз относился к его заигрываниям с полным равнодушием, продолжая хранить угрюмое молчание. Уязвленный этим безразличием, Джон Рекс попытался применить к нему те приемы изощренного мучительства, которые позволяли Габбету, Ветчу и другим вожакам утверждать свое превосходство над более смирными товарищами. Но скоро он прекратил и эти попытки.

– Я дольше тебя пробыл в этом аду, – сказал ему Руфус Доуз, – и знаю штучки почище. Так что прекрати.

Рекс пренебрег этим предостережением. И однажды, когда он снова принялся за свое, Руфус схватил его за горло и задушил бы, если бы Троук не отогнал разгневанного каторжника своей излюбленной дубинкой. Рекс всегда уважал в людях смелость, и поэтому у него хватило мужества открыто признаться, что он сам вызвал нападение. Но и этот самоотверженный поступок не возымел никакого действия на упрямого Доуза. Тот только рассмеялся.

Тогда Рекс решил, что Доуз замышляет побег. Он сам не раз подумывал об этом, так же как Габбет и Ветч, но они не доверяли друг другу подобных мыслей. Это было бы слишком рискованно. «А ведь он был бы хорошим товарищем в таком деле», – подумал Рекс и твердо решил привлечь в союзники этого опасного и молчаливого человека.

Однажды Доуз задал Рексу вопрос, на который тот ему ответил.

– Кто такой Норт?

– Капеллан. Он здесь всего с неделю. Скоро пришлют другого. Норт уезжает в Сидней. Он не в чести у епископа.

– Откуда ты знаешь?

– Догадался, – ответил Рекс с улыбкой. Он носит цветную одежду, курит и не бормочет тексты из Писания. А епископ одевается в черное, ненавидит табак и цитирует Библию, как ходячий справочник. Норта послали сюда на месяц, чтобы «нагреть перинку» для этого осла Микина. Отсюда следует, что епископ терпеть не может Норта.

Джемми Ветч, ближайший сосед Рекса, перевалив на Габбета всю тяжесть своей ноши, громко выразил восхищение сообразительностью Рекса. «Ну чем наш Денди не умница!»—воскликнул он.

– Только не вздумай разыгрывать из себя кающегося грешника. Норт на этот номер не клюнет. Погоди, явится бесподобный Микин – вот этого «святого мужа» ты сможешь обвести даже вокруг мизинца!

– Заткнитесь вы там! – рявкнул надзиратель. – Хотите, чтобы я доложил о вас?

Так проходили дни, и Доуз уже едва ли не мечтал об угольных шахтах. Каждый выход из тюремного поселка Порт-Артура был для этих несчастных «приятным путешествием»—переменой обстановки, тем же, чем в наши дни является поездка в Куинсклифф или на океанский пляж.

Глава 42

ДВОРЕЦКИЙ КОМЕНДАНТА

Уже две недели находился Руфус Доуз в колонии, когда в кандальную связку приковали новичка. Это был молодой человек лет двадцати, белокурый, худой и хрупкого сложения. Звали его Керкленд; он принадлежал к разряду так называемых «образованных» арестантов. Он служил клерком в банке и был сослан за растрату, хотя многие очень сомневались в его вине.

Комендант, капитан Берджес, взял его в дом дворецким, и на пего смотрели как на «счастливчика». Он, конечно, и был счастливчиком и оставался бы им, если бы не произошел неожиданный случай. Капитан Берджес, холостяк «старого закала», не скрывал своего пристрастия к брани и зуботычинам и в отборных выражениях ругал арестантов. Керкленд принадлежал к методистской семье и отличался благочестием, неуместным в здешних условиях. Потоки брани, лившиеся из уст Берджеса, заставляли его содрогаться, и однажды он забылся до того, что зажал уши, слушая своего хозяина.

– Ах ты, ублюдок! – рявкнул Берджес. – Так-то ты, сукин сын, ведешь себя? Я тебя живо отучу от этого! – И он, не долго думая, отправил его в кандальную связку за «неподчинение».

Каторжники, не любившие арестантов-белоручек, встретили его с недоверием. Троук, видимо, желая подвергнуть испытанию человеческую натуру, приковал его рядом с Габбетом. День прошел как обычно, и Керкленд почувствовал некоторое облегчение.

Работа была тяжелая и люди вокруг грубые, но несмотря на боль в спине и мозоли на руках, он считал, что, в конце концов ничего ужасного с ним не произошло. Когда прозвучал колокол – сигнал кончать работу – и связку расковали, Руфус Доуз, который молча шел в свою одиночную камеру, увидел, что Троук собирается поместить новичка иначе: вместо одиночной камеры он Отправил его в общий барак.

– Мне идти туда с ними? – спросил бывший клерк, в ужасе отпрянув от жутких лиц, сомкнувшихся вокруг него.

– А ты как думал? Ну, шевелись! – приказал Троук. – Комендант говорит, что одна ночка там смоет с тебя весь крахмал.

– Но, мистер Троук…

– Заткни глотку! – сказал Троук, выругавшись, и нетерпеливо хлестнул парня плеткой. – Не препираться же мне тут с тобой до утра. Заходи!

И Керкленд, двадцатидвухлетний отпрыск благочестивых методистов, проследовал в барак.

Об этом бараке у Руфуса Доуза сохранились самые мрачные воспоминания, и он вздохнул. Очутившись в своей одиночке, он устыдился своей слабости и постарался изгнать этот вздох из памяти.

«А чем он, собственно, лучше остальных?»– подумал Руфус и лег, чтобы забыться, оставшись наедине со своим горем.

На рассвете следующего дня Норт, который наряду с другими причудами, не одобряемыми епископом, имел привычку бродить по тюрьме в непредусмотренные часы, был привлечен шумом у двери арестантского барака.

– Что случилось? – спросил он.

– Наказанный арестант бунтует, ваше преподобие, – отвечал стражник. – Хочет выйти.

– Мистер Норт! Мистер Норт! О, ради бога, мистер Норт, выпустите меня отсюда!

К решетке прильнул Керкленд – он был смертельно бледен, шерстяная фуфайка разорвана на груди, а глаза широко раскрыты от ужаса.

– Как, это вы, Керкленд? – вскричал Норт, ничего не знавший о мести коменданта. – Почему вы здесь?

Но Керкленд мог отвечать только воплями и колотить по решетке белыми кулаками, по которым струился пот.

– О, мистер Норт! Ради всего святого, мистер Норт!

– Выпустите его! – сказал Норт стражнику.

– Не могу, сэр, – только по приказу коменданта.

– Но я вам приказываю! – крикнул возмущенный Норт.

– Очень сожалею, ваше преподобие, но ведь ваше преподобие знает, что я не смею этого сделать.

– Мистер Норт! – вопил Керкленд. – Неужели вы хотите, чтобы я погиб здесь? Мистер Норт! О, вы, служители Христа, все вы волки в овечьей шкуре, бог осудит вас за это! Да, да, мистер Норт!

– Выпустите его! – снова крикнул Норт, топнув ногой.

– Нельзя, – возразил тюремщик. – Не имею права. Даже если он будет умирать – не выпущу!

Норт кинулся к коменданту, и, как только он повернулся спиной, стражник Хэйлс отпер дверь и ворвался в барак.

– Вот получи! – взревел он, ударив Керкленда по голове ключами. Керкленд упал и потерял сознание. – С вами, чертовыми аристократами, хлопот не оберешься! Лежи, не шевелись!

Комендант, разбуженный священником, сказал, что Керкленд может отлично переночевать в бараке и что Норт напрасно будит человека среди ночи из-за того, что какой-то арестант поднял вой.

– Но, любезный мой сэр, – запротестовал Норт, с трудом сдерживая желание переступить границы вежливости в обращении к своему начальнику, – вы же знаете, с какими людьми его поместили в бараке. Несчастный мальчик, чего только он не вытерпел.

– Он дерзкий молокосос! – крикнул Берджес – Таких надо учить! Я сожалею, мистер Норт, что вы потрудились прийти сюда, но, может быть, вы все-таки дадите мне выспаться?

Норт вернулся в тюрьму расстроенный и нашел на посту Хэйлса. В бараке царила тишина.

– Ну, что там с Керклендом? – спросил он.

– Докричался до того, что уснул, ваше преподобие – сказал Хэйлс, и в тоне его прозвучала отеческая заботливость. – Бедный паренек! Трудно здесь таким молоденьким, как он, сэр.

Утром Руфус Доуз, занявший свое место среди кандальников, был поражен изменившимся видом Керкленда. На зеленовато-бледном лице каторжника застыло выражение растерянности и ужаса.

– А ну, подбодрись немного! – сказал ему Доуз, почувствовав минутную жалость. – Не надо унывать от этого мало толку.

– Что они со мной сделают, если я попытаюсь бежать? – прошептал Керкленд.

– Убьют, – ответил Доуз, удивленный наивностью вопроса.

– И слава богу! – сказал Керкленд.

– Ну, ну, – вмешался один из каторжан. – Что это с тобой, мисс Нэнси?

Керкленд задрожал, и бледное лицо его вспыхнуло.

– Господи! Зачем жить такому падшему человеку, как я?

– Перестань! – крикнул Троук. – Номер сорок четыре, если ты не замолчишь, я покажу тебе, где раки зимуют. Марш!

В тот день команда перетаскивала к берегу тяжелые бревна, и Руфус Доуз заметил, что Керкленд выдохся задолго до окончания работы.

– Они убьют тебя, мальчуган! – бросил он новичку, и в тоне его было сочувствие. – Как ты угодил в такой переплет?

– А вы когда-нибудь бывали там, в общем бараке? – спросил Керкленд.

Руфус Доуз кивнул.

– И комендант знает, что там творится?

– Думаю, что да. Но ему на это наплевать.

– То есть как – наплевать? Слушайте, вы верите в бога?

– Нет, – сказал Доуз, – здесь не верю. Держись крепче на ногах, парень! Если ты упадешь, мы свалимся на тебя, и тогда тебе крышка.

И не успел он это сказать, как Керкленд, опустив бревно, бросился на землю. Еще секунда, и вся команда была бы на нем и раздавила бы его, если бы Габбет не протянул закованную руку и не спас от смерти незадачливого самоубийцу.

– Держись за меня, мисс Нэнси, – сказал Верзила. – Я сильный, могу тащить и за двоих.

Эти слова и тон, каким они были сказаны, вызвали у Керкленда отвращение, и он, оттолкнув руку каторжника, вскрикнул и, подхватив свои кандалы, кинулся к воде.

– Стой, дурак! Мальчишка! – заорал Троук, поднимая карабин, но Керкленд продолжал бежать к причалу. И в этот момент из-за груды камней появилась фигура мистера Норта. Когда Керкленд хотел вскочить на мостки, он оступился и попал в объятия капеллана.

– Ах ты, змееныш! Ты еще за это поплатишься! – крикнул Троук. – Ты у меня запомнишь этот день!

– О, мистер Норт, зачем вы меня остановили? – стонал Керкленд. – Лучше умереть, чем провести еще ночь в этом месте!

– Тебе за это всыплют горячих, парень, – сказал ему Габбет, когда привели бывшего клерка. – Теперь береги свою драгоценную шкуру!

Керкленд только тяжело дышал и озирался, ища мистера Норта, но того не было видно. В этот день прибывал новый капеллан, и его предшественник обязан был присутствовать на встрече.

По возвращении в тюрьму Троук доложил Берджесу о Керкленде, и комендант, спешивший на обед в честь нового капеллана, быстро решил вопрос.

– Хотел сбежать, а? Ничего, отучим. Пятьдесят плетей. Скажите Макливену, чтобы был готов; нет, погодите, я сам скажу ему. Я усмирю этого дьяволенка, будь он неладен.

– Слушаюсь, сэр, – отозвался Троук. – До свидания, сэр.

– Постойте, Троук, – подберите там подходящего парня. Того, что был в прошлый раз, самого стоило привязать. Его удары не убили бы даже блоху.

– Да их не заставишь лупить друг друга, ваша милость, – пожаловался Троук. – Не хотят они, и все тут.

– Ничего, захотят, – утешил его Берджес. – А иначе я дознаюсь, почему они отказываются. Я не хочу заставлять своих людей сечь этих мерзавцев. Если и па этот раз тот, кого вы назначите, не станет выполнять своих обязанностей, привяжите его тоже и дайте ему двадцать пять плетей. Я сам буду там утром, если смогу.

– Слушаюсь ваша честь, – отчеканил Троук. Керкленда перевели в одиночку, и. Троук, расставаясь с ним, пожелал ему спокойной ночи и сообщил, что утром он получит свои «пятьдесят».

– А сечь тебя будет Доуз, – добавил он. – Он у меня один из самых толковых ребят, уж он-то тебя не пощадит, можешь быть уверен.

Глава 43

БОЛЕЗНЬ МИСТЕРА НОРТА

– Вы скоро узнаете, какое это ужасное место, мистер Микин, – сказал Норт своему преемнику, когда они шли на обед к коменданту. – Я совершенно подавлен всем, что увидел.

– А я думал, что у вас здесь рай, – сказал. Микин. – Капитан Фрер говорил мне, что природа здесь восхитительная.

– Это верно, – согласился Норт, искоса глянув на собеседника, – но арестанты отнюдь не восхитительны.

– Бедные заблудшие души, – промолвил Микин. – Разумеется, вы правы. Но взгляните, какие лунные блики дремлют на этом берегу! Ах, какая красота!

– Да, души, оставленные и людьми и богом, – задумчиво произнес Норт.

– Нет, мистер Норт, провидение никогда не покидает даже самых недостойных сынов своих. Я никогда не встречал еще праведника, забытого богом, или семя его, молящими о подаянии насущном. В долине смерти господь всегда с нами. Если не он сам, так слуги его. Взгляните-ка, мистер Норт, как живописно расположен дом коменданта!