Кровь событий. Письма к жене. 1932–1954

№ 267. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

11.I.1947 г.

Родная Наталинька,

миновала первая неделя нашей очередной разлуки. Хотя ты и отметила последние часы моего пребывания в Ленинграде приготовлением к серьезным занятиям и оккупировала весь свой домик биохимической литературой, все же я думаю, мы вяжем с двух концов одну и ту же нить тоски и разделяем одно и то же состояние ожидания и грусти.

Владимир Дмитриевич с 5‐го января в Риге. Он очень сердился по поводу моего опоздания и чуть ли не собирался объявить мне выговор по приказу. Мне понятна психологически эта реакция. Именно в силу своего расположения ко мне ему понадобилось в глазах нашего коллектива провести борозду между «личным» и «деловым». Но все же дело в масштабах. Что хорошо в большом, то смехотворно в малом. В конечном счете все обошлось. Уезжая, он мне напоминал несколько раз, чтобы я не забыл написать тебе его привет, что я и делаю, а также привет от Анны Семеновны, [что можно было бы и забыть без всякого ущерба.] Хлопот у меня сейчас изрядно, хотя и меньше, чем я думал это, будучи в Ленинграде. Жилищных вопросов пока не касаюсь. Возьмусь за них с 25.I, когда вернется В. Д. и займусь ими тогда исключительно. Я говорил с Шабадом, и он уже в этот свой приезд побеседует с Серебровым по поводу твоей длительной командировки в Москву, не обусловливая пока сколько-нибудь точно времени, когда она начнется. Если академическая комната будет нескоро, то я все же сниму в Москве другую комнату, пусть за 600–700 руб., но это даст нам возможность скорее быть вместе. В конце концов может ли этот материальный вопрос лишать нас друг друга. Я склонен поступить именно так, как тебе об этом пишу.

К своим научным занятиям приступлю лишь с понедельника. За эти дни прочел Лескова «Очарованный странник». Придерживал в сознании каждое слово, как каплю драгоценной влаги на языке, и удивлялся монументальному образу его Ивана Северьяныча. Вот психологические черты русского человека, над которыми надо думать и думать. Это один из наиболее национальных типов во всей литературе русской XIX века, этот Иван Северьяныч. Он разработан проникновеннее, чем знаменитый Платон Каратаев, не говоря уже о языке, поразительном языке, полным неожиданностей.

Прочти или перечти, если читала.

В Москве меня ожидало письмецо Нат. Вас. На той неделе соберусь ей ответить. Стихов не пишу. Душе нет покоя. Чтобы писать стихи, нужно, чтобы человек был в согласии с самим собой. Ну да ладно, будет философствовать. Как-нибудь сосредоточусь на мысли о тебе и вырву у жизни несколько мгновений покоя и света – вот тогда и будут стихи.

Пиши, любимая. Далека жизнь, что еще лежит перед нами, и скорбь в ней и боль, но сбережем преданность нашему чувству, нашей дружбе. Кто побеждает в последней инстанции, тот и есть победитель.

Любящий тебя в муке и радости, твой Саня.

Получил письмо от Ефима185.

№ 268. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

14. I. 1947 г.

Родная моя Наталинька,

пользуюсь случаем послать тебе маленькую посылочку. У меня новостей больших нет. Все более и более сложный оборот принимают музейные наши дела. Для отдела нашего Институт истории не имеет помещения, из нашего старого помещения нас всеми силами изгоняют. Все это усугубляется отсутствием Вл. Дм., который до конца месяца отдыхает в Риге. Заниматься мне не удается. Только в воскресенье довелось поработать целый день – готовился к выступлению по докладу одного из сотрудников о Татищеве186. Вчера выступал, как будто недурно. Вечером же в воскресенье пошел на концерт в консерваторию. Билет достал скверный, сидел где-то в амфитеатре в полном одиночестве и все время подавлял в себе властное желание спать. А вещи были в своем роде уникальные – Божественная поэма и Прометей187. Дирижировал Голованов188. Соло на фортепьяно исполнял Игумнов. Прометей оставляет большое впечатление, как, впрочем, и Божественная поэма. Последнюю мне хочется назвать не божественной, а скорее богоборческой. Это экстаз человека, в которого вселился бог. Это вызов небу. У меня на уме был образ байроновского Каина, отчасти Манфреда в их усилиях сорвать небо и землю с их корней. Меня потрясает первая фраза Прометея – синее пламя, кружащееся вокруг самого себя, отрывающееся от жертвенника и взвивающееся в небо. Я слушал в первый раз Прометея ровно шесть лет тому назад, в январе 1941 года, в условиях, которые ты можешь себе в некоторой мере представить. Это был какой-то юбилейный концерт, который передавало московское радио. Тогда я слушал Прометея освобожденного, сам скованный, а через несколько месяцев меня ожидала неизвестность, ничего не предвещавшая. Как сейчас вспоминаю это одноэтажное дощатое здание с большими скамейками посередине, вспоминаю моих товарищей в темных одеждах, из которых торчали клочья ваты, и среди них некоего Абезгауза, весьма культурного журналиста, на котором при его высоком росте очень смешно сидели ватные штаны до колен. Он тогда обрадовался этому взрыву пламени в оркестре и обратил мое внимание на него. Мне как-то запомнился этот эпизод и так ясно всплыл, когда я слушал концерт. Увы, время Прометея ушло и прежде всего потому что это было героическое время, хотя и жестокое. Эсхил еще мог дать Прометею язык, с которого срывались фразы вроде такой: «Но врагу от врага не позорно пасть в открытой борьбе». Как счастливо общество, где враг имеет возможность выступать с открытым лицом и душой, где он имеет право на свою честь. Когда думаешь о Европе за полосу 1939–1945 годов – время господства клики гитлеровской, то об этом времени можно сказать, что время это было не героическое и даже не трагическое, а подлое, по преимуществу, время. Широкой чашей прямого подкупа Гитлер черпал со дна общества самое мерзкое, что в нем существовало, и мерзости этой отданы были в заведывание честь и мораль, для того чтобы мерзость могла показать, какое употребление она способна сделать из морали и чести. И она показала это! Вот почему уходили из жизни люди, подобные Цвейгу. Подлое время! Но с Гитлером покончено, а когда будет покончено с гитлеровщиной во всех странах, тогда придет мир, такой желанный. Я говорю не столько о мире политическом, сколько о мире душевном, когда обстановка не будет уничтожать человека, не будет толкать на преступления людей, у которых за душой было много хорошего и которые могли бы и другим людям сказать слово теплое и памятное.

Может быть, тебе наскучила эта моя исповедь?

Мне всегда очень тревожно, когда я не имею известий о тебе.

Целую, всем сердцем твой Саня.

Взял в библиотеке Лескова. Прочитай. При случае перешли. Напиши, как тебе понравилось.

Если будет возможность, в феврале приеду к тебе хотя бы на несколько дней.

№ 269. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

18.I.47 г.

Наталинька, девочка моя родная, получил сейчас твое письмо. Это уже второе. Первое, с перепутанным адресом, все же дошло [, так же как и открытка, посланная тобою Лиле].

Что с тобой, моя доченька? Зачем в твоем письме такая тяжелая, такая мертвая грусть. Где твоя вера в нашу лучшую участь?

Если ты сейчас чувствуешь, что все пережитое столпилось и подобралось к твоей воле, что чувство одиночества вдруг окружило тебя, то ведь я с тобой и буду твоей опорой, всем, чем могу, всем, что ни есть во мне.

Как ни опустошающе, как ни мучительно прошлое, как ни сложно настоящее, возьмемся крепче за руки, поклянемся друг другу в неизбывной нашей дружбе, и рассеется сразу мрак, что вокруг нахлынул неведомой волной и застелил будущее. Чем лучше мы будем друг с другом, чем ближе, тем больше мы соберем силы, чтобы противопоставить их любым испытаниям жизни, если только они выступят против нас.

Зачем ты даешь волю печали и сомнениям в своем будущем. Зачем ты делаешь сейчас, когда ты все ближе подымаешься к вершине своих научных успехов.

Последние усилия всегда самые тягостные. Утомителен путь, уже расстилающийся за ними, но еще утомительнее нетерпение, когда цель близка.

Выше вершина – круче подъем. Камни рвут ноги, ветер колет лицо, воздух редок и дыхание прерывестее, но усилие, еще одно… и вот необозримый простор и солнце, и небо, и зелень, и реки, птицы, цветы, и все бесконечное изобилие, которое не в силах унести ни жадность рук, ни ненасытимая жадность сердца. Так и ты, родная, исходила один путь и другой, оставила одну теорию ради следующей, но курс держала всегда ввысь, вперед, каждый твой шаг теперь вдесятеро тяжелей предыдущего, но остерегись остановиться в эту минуту – следующая может поставить тебя на вершину.

Более всего в жизни я страстен к людям. Я приникаю к их душам, словно к некоему роднику бессмертия. Я поэтому возьму право сказать тебе: такие как ты погибают, но не сдаются. Но добавлю притом по опыту: те, кто не сдается, не гибнут, а побеждают. Я вижу твое будущее. Если оно определится твоими волей и возможностями, если обстоятельства не скосят тебя, ты поставишь веху на путях твоей науки и как бы в своем продолжении они бы ни были далеки и темны, образ твой на этих путях не угаснет.

Мне не хочется возвращаться из этого мира мыслей и надежд. Я считаю действительным один этот мир. Прочее все связано с условиями физического существования, с поддержанием естественной основы нашей. Здесь, что ни шаг, то муки, слабости, пороки, разочарования. Но в этой двойственности жизни и состоят, вероятно, и божее наказание и божия благодать.

Так вот о делах. 25‐го возвращается Вл. Дм. Я брошу все дела, поскольку это будет возможно, и займусь комнатой. Независимо от этого я уже сейчас начал хлопоты о получении комнаты внаем и не буду считаться с материальными условиями. Единственное условие, какое я сейчас имею в виду, это наша совместная жизнь. Я предполагаю, что твой переезд произойдет в феврале [и в таком духе я говорил с Шабадом]…

Светлая моя! Мы вместе начали нашу сознательную жизнь. Теперь у нас есть только наша жизнь, наша участь, одна мука, одно счастье, одна цель. Разве кто-нибудь из нас может оборвать это раньше другого?

Саня.

№ 270. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

21/I.47 г.

Родной, любимый мой Санек. Получила сегодня твое хорошее и бесконечно теплое письмо. Было ощущение – будто бы дверь открылась и ты сам пришел. Стало так хорошо и легко. Пишу тебе за час до отхода поезда. [Леночка у меня обедала и весь вечер у меня. Сейчас пойду ее провожать.] Напишу тебе завтра длинное письмо. Посылаю тебе маленькие подарочки – обязательно напиши, понравились ли. Устала от впечатлений конференции189. Самое большое впечатление – Роскин и Клюева.

Целую тебя, мой дорогой и совершенно единственный, крепко и нежно.

Скорее бы увидеться!

Наташа.

№ 271. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

25/I.47 г.

Родной мой Санек, отчего-то сегодня очень о тебе скучаю… [я пишу тебе не одетая – накинула халатик и сразу же взяла перо.] В комнате топится печка и дрова даже потрескивают. А на улице мягкая снежная погода. Вчера в Таврическом Дворце открылась сессия Ак. Мед. Наук. Это внешне было необыкновенно блестяще. К 6-ти часам вечера к Тавр. дворцу стали подлетать десятки машин с академиками, профессорами и их дамами. Дворец был весь освещен. Запах духов, запушенные снегом меха, радостные восклицания – все это перемешивалось в первую минуту, когда я попала в здание. Сам зал, где происходило открытие сессии, – был также с большим комфортом и строгостью убран. Все было радиофицировано. Сессию открыл акад. Н. Н. Аничков190. Первый доклад сделал по гипертонии акад. Ланг191. В перерыве увидела Ел. Ерв. и Ник. Осип.192 и много еще приехавших из Москвы знакомых. Сегодня мы идем вечером с Ел. Ер., Н. О. и др. на «Хождение по мукам» в Новый театр. Они хотели, чтобы я еще пошла с ними в Эрмитаж, но я, кажется, не пойду.

Работала я безумно много, казалось, что натолкнулась на что-то важное, с точки зрения структуры белков, – но Вл. Ал. не считает, что данные мои позволяют делать выводы, которые в первую минуту мне казались возможными. И значительно с большим интересом и одобрением выслушал предложенную мной тему с влиянием лучей Рентгена на аденозинтрифосфорную кислоту и нарушение ее стабилизации в опухолевых тканях. По-видимому, этим я и буду заниматься. Родной Санек, отчего ты отговорил Ел. Ерв. привезти мне опух. крыс. Ведь командировки я еще не имею, а если и буду иметь, то лишние опухоли для меня крайне всегда нужны. Ты меня очень этим огорчил.

22‐го была у Нат. Вас. Она в ужасном настроении от неустройства Митиных дел. Просила тебе передать, что очень тронута и обрадована была твоим письмом, но что не в состоянии тебе сейчас написать. Она хотела, чтобы Митя переехал к ней в квартиру, а она к нему на Кронверкский. Но неожиданно получила резкое письмо от Фефы193, который запрещает ей это делать – считая, что эта квартира принадлежит ему и он не допустит, чтобы Митя ее занял. Ради Нат. Вас. Фефа может жить сам неорганизованно и нескладно (невозможность соединиться с Тасей194, но на переезд Мити он не согласен. Митя тоже был там – и все это обсуждалось в моем присутствии – мне было очень неуютно. Ибо Митя крайне резко говорил о братьях, Нат. Вас. плакала, а я, конечно, чувствовала себя лишней в этом интимном разговоре – который должен был происходить без меня. Нат. Вас. же хотела, чтобы я как-то помогла. Я была счастлива попасть домой.

№ 272. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

26.I.47 г.

Родная Наталинька,

получил твой подарок. Ношу его. А вот обещанного «большого» письма не получил. А когда долго нет писем – возникает какое-то чувство отрыва и тревога за тебя. Ты же моя самая дорогая и кроме твоей руки нет нигде другой. Не оставляй меня своей лаской и памятью.

Ничего радостного о себе сообщить тебе не могу. Занимаюсь очень мало. Вчера вернулся В. Д. О делах с ним не говорил. Ищу комнату. Кое-какие перспективы имеются, но все еще неясные. Я стал читать. После Лескова и Мирбо читаю сейчас лекции об эстетике Гегеля и «Падение Парижа» Эренбурга. Гегеля только теперь читать легко. От этих высот дух захватывает. Отмечаю для себя наиболее живые мысли. Книга Эренбурга интересна, но напишу о ней подробнее, когда кончу.

Нигде не бываю. Нет на это ни интереса, ни сил. Только вот был у Ел. Эрванд. за посылочкой. Очень огорчился, еще раз получив подтверждение, что ты за собой не следишь. Впрочем, твой внешний вид она считает удовлетворительным. Больше не пишу. Следующее письмо возможно только как ответное.

Целую тебя крепко, очень люблю, если только соберу немного денег, то приеду, хотя бы на несколько дней. [Нравится ли тебе это изображение Толстого? Мне нравится.]

Целую, любимая и родная.

Саня.

№ 273. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

30/III. 47 г.

Родной мой, чувствую свою вину, что так долго не писала, не послала тебе ни одного ласкового, сердечного слова. Скажу тебе откровенно, что первые дни после приезда мне нужно было как-то уложить в себе всю горечь, которая собралась за дни моего пребывания в Москве. Я понимаю, что твоя усталость бескрайня, но я тебя еще не видела в таком предельно неорганизованном виде, и это меня страшно дезорганизовало. Весь твой неналаженный быт – беспорядочное и вредное для здоровья питание, мокрые ноги и потому часто простуды, отсутствие всякого интереса к своему внешнему виду (мы ведь любим не только душу, но и ее земную оболочку), щепетильность и пассивность (совершенно ненужная) в вопросах, которые дают тебе возможность заниматься наукой – горьким комом легла на сердце. И хотя я тебя ни в чем не обвиняю, я все могу понять и даже взять на себя часть вины – но непосредственно было больно и захотелось часов тихого молчания. И первые дни так и прошли.

Потом начались неприятности и огорчения в работе. Всегда, когда к работе относишься с пристрастием (так я отношусь к моей последней работе), все получается хуже, чем обыкновенно, когда есть нужный холодок объективизма. Но это общие слова. А случилось то, что в одном моем реактиве оказалось загрязнение (об этом думать было просто невозможно) и часть опытов, которые вошли в работу, уже сданную в печать, – нуждаются в повторении. Может случиться, что это коснется и выводов. Я лихорадочно принялась снова за работу – пока шефам ничего не говорила, так посоветовали мои товарищи. Выводы вошли и в тезисы доклада на съезде. Понимаешь, как это огорчительно. Если бы ты знал, как мне хотелось, чтобы ты был возле меня – в такие минуты – так мучительно быть в одиночестве. И моя первая мысль была о тебе. Таким образом, родной Санечек, ты не сердись на меня – эти две недели я жила, как в тумане, и ни одного радостного луча не заглянуло мне в комнату. Мое свидание с Нат. Вас. было не только сердечно, но и интересно по содержанию. Говорили о ее работе, и она очень прислушивалась к тому, что я ей рассказывала. В общем, она продержала меня 7 часов подряд и снова очень ждет. Читала мне главу из мемуаров своих, рассказывала о себе. Сказала, что ей очень нужно видеть тебя и меня, что это нужно для ее работы и внутреннего состояния и т. д. Я снова к ней собираюсь.

У нас весна в небе, а на улицах грязь. Мне так и не удалось купить мимоз. Я жду твоего приезда – может быть, тебе удастся. Мне бы хотелось, чтобы ты отдохнул, чтобы мы спокойно пожили, и поговорили, и порадовались нашим минуткам.

Приезжай, мой родной. Какая суровая вещь жизнь – и как спасает внутреннее тепло и те радости, которые дает нам творческий дух. Но сколько препятствий на пути. Мои две работы вышли в Известиях Ак. наук (серия биологическая) № 5 – последний №. Я их тебе подарю.

Санечек, отнесись серьезно – и привези мне крыс из ВНИХФИ – объяснять, как это нужно, не приходится.

[Привези мне также – мех от Мины – иначе он испортится в ее сырости.]

…Шлю тебе много, много нежных приветов, целую тебя и люблю и жду, как всегда. Наташа.

Имеешь ли ты галоши?

Что слышно с комнатой – звонил ли Вл. Дм. …

[Вчера была у Манечки195 – занесла ей мясо, сахар и капусту – ибо в этом месяце у меня лишние продукты. Она здорова, сердится на тебя.]

№ 274. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

5.IV.47 г.

Родная Наталинька,

обстоятельства складываются так, что приехать мне удается только в конце месяца. Дело в том, что я должен собрать материалы, необходимые для того, чтобы иметь возможность работать в Ленинграде. Не знаю, успею ли собрать необходимое даже к этому сроку, но если и не успею – все равно, приеду.

Я только что закончил переработку своего исследования – «Написание о грамоте». Оно сильно изменилось к лучшему – буду с нетерпением ждать его опубликования, но все теперь тянется слишком долго. В настоящее время я работаю в области русско-еврейских культурных связей в конце XV века. Это будет статья, примерно такая же, как и «Написание», и она явится как бы продолжением «Написания». Мне удалось набрести на памятник итальянского Возрождения – знаменитую речь Пико делла Мирандола «О достоинстве человека». И вот оказалось, что предметом ее является самовластие души и в тех как раз выражениях, которые имеются в исследуемом мной русском памятнике. Т. о. моя идея получила окончательное подтверждение и в этой своей статье я ставлю вопрос о русской форме гуманизма в XV веке, запечатленном в формуле «Самовластие ума и души» и ставши основою всей последующей, национальной по характеру, русской культуры. Это моя центральная идея, хотя отнюдь не единственная и даже не единственно важная. Может быть, на этот раз я сделаю доклад в Ленинграде – в институте истории АН или в институте литературы, и тогда буду очень рад, если увижу тебя в аудитории и даже больше, сделаю доклад, чтобы иметь возможность быть тобой услышанным. Работа, которой я сейчас занят о русско-еврейских культурных связях, прямо продолжит «Написание». Как только поставлен и, думаю, решен вопрос о существовании русского гуманизма, подымается вопрос о его питательной среде. Для Италии и Франции это был античный Рим, затем античная Греция и, наконец, если так можно выразиться, античная Иудея. Это и понятно, ибо Италия и, в меньшей мере, Франция сами стояли на руинах античного мира. У нас на Руси этой питательной средой стала иудейская культура, и людей, приникших к ней в XV веке, прозвали «жидовствующими», тогда как они были гуманистами. С таким же основанием итальянских, французских, немецких гуманистов следовало бы прозвать «римствующими» или «грековствующими». Такова центральная идея статьи, к работе над которой я сейчас перешел. В данный момент я веду работу над двумя рукописными библиями исхода XV века, правленными по еврейскому оригиналу и обнаруживающими рационалистические и гуманистические убеждения переводчика. Я сопоставляю эти рукописи с рукописной церковно-славянской библией того же времени обычного типа, а также с еврейской библией. Все это очень кропотливая и трудоемкая работа и она-то меня и задерживает в Москве.

В делах моих существенных новостей нет. Живу, как прежде. Работаю запоем. Это действительно «запой», в котором я топлю душу.

Приехал Ефим. Встреча получилась хотя и очень дружественной, но не вполне такой, какой я ее ожидал. Время осушает свежесть мысли, чувства и веры и пригибает к земле. Мы были с ним на двух концертах. Первый очень хороший. Сильное впечатление оставила 6‐я симфония Шостаковича. По-новому звучат инструменты, особенно скрипки в первой части, они звенят тончайшим серебром. Но краски Шостаковича скорее острые, чем сочные, он обогащает больше мыслями нежели чувствами, эта музыка несколько публицистична. Сам же он чудный, выходил эдаким увальнем, смотрел букой на публику, смущался и кланялся неловко… [Мравинский мне не понравился. Я бы сказал о нем: квалифицированный дирижер. Не знаю, чего больше в этом определении: похвалы или осуждения. Держится довольно развязно.] Второй концерт, который мы посетили, это балетная студия им. Айседоры Дункан. Но об этом нечего писать: эстрада.

Я опять болел гриппом, лежал и все на свете было не мило. Но грипп прошел. А вчера был весенний день. Обнажилась земля. Почернели ветлы. На улицах продают вербы. Небо было синее, и в воздухе растворена была жизнь. Мне стало лучше. Я подумал, что как ни безысходно существование, но еще более безысходно небытие. И даже при всех, решительно всех, обстоятельствах! Может быть, я когда-нибудь и переменю это мнение, но вчера я думал так. Родная моя, любимая моя, весна моя – жду встречи с тобой, думаю о тебе и люблю. Саня.

№ 275. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

7/IV.47 г.

Родной мой Санек, разве мы с тобой проходим через первые трудности? Мы ведь пройдем через все, что нам предстоит, и именно потому – разве можно даже на минутку высвободить руку, пожелать остаться наедине со своими горькими мыслями. В жизни все покупается страданием, даже светлые минуты. Я верю, что они будут больше, чем когда-либо, именно потому что так много осталось позади исхоженных дорог. Ноги изранены, но душа выковывается, освобождается от всего лишнего. Скорее надо быть вместе, чтобы было меньше мучительных ощущений и пустоты одиночества.

За целый почти месяц разлуки – на столе только одна твоя фототелеграмма и ты знаешь, что она не могла сообщить мне бодрости и душевного равновесия.

Санечек, что же у тебя? Здоров ли ты? Как твои дела? Когда ты думаешь приехать? Приезжай так, чтобы и майские дни провести здесь. Мне хочется, чтобы ты отдохнул дома. Буду за тобой смотреть, кормить тебя и ты немного восстановишь силы.

Сегодня очень поздно пришла и довольно прохладно в комнате – керосин кончился и не было времени купить. Пытаюсь нащупать новые пути в своих исследованиях и пока успеха нет. И хотя я уже выработала в себе некоторую способность спокойно реагировать на отсутствие удач, но, конечно, в глубине у меня живое беспокойство и нетерпение.

В воскресенье была на выставке Петрова-Водкина и Пименова (ученик Лебедева). Вечером была у Нат. Вас. Все же она состоит из ряда отдельных кусочков. Светские поверхностные радости ей близки и я убеждена, если бы не уход Ал. Ник. – то все осталось бы на месте и принималось бы без критики – которая больше самозащита и самоутешение.

Родной Санек, приезжай скорее и пиши – я жду очень от тебя известий и тебя самого… [В Москве ли еще Ефим?]

Помни, что опухоли должны быть перевиты за недели две до твоего отъезда и потому попроси заблаговременно Нину Карловну Мизатунову.

[Привези также мой мех от Мины и не мни его, а аккуратно уложи в чемодан.]

…Отоваривание промтоваров – падает на эти последние три недели – т. к. все это время ничего не было, а сейчас обещают. Крепко, крепко целую и обнимаю. Всегда жду. Наташа.