- -
- 100%
- +
Ни при каких обстоятельствах он не стал бы доверять знахаркам больше, чем докторам. В этом Григорий Павлович Щербинин был уверен еще совсем недавно. Его годовой доход позволял приглашать домой профессоров, нанимать добросовестных и умелых сиделок, доставлять из ближних и дальних стран лекарства, включая редкие противомикробные препараты. Ворожеи, знахарки, колдуньи… Нет. Нет. И еще раз нет.
Но последние дни сиделка лишь горестно вздыхала, а один из лучших московских докторов отводил взгляд в сторону и торопливо произносил: «Держитесь, Григорий Павлович, держитесь… Сделано все необходимое, надо ждать». И итоговое заключение всегда звучало одинаково: или организм Андрея справится с полученной травмой, или… Вот это последнее «или» и полыхало огнем в груди. Щербинин то метался по дому, то молился, то отправлял экономку в церковь, надеясь, что ее уверенный голос долетит до Господа, то сидел на кровати рядом с бледным и неподвижным Андреем, то уходил в кабинет, закрывал плотно дверь и судорожно плакал, сотрясаясь всем телом.
Единственный и горячо любимый сын.
Поздний ребенок.
Как же долго он мечтал о нем, как долго… Какой прошел путь, чтобы однажды прижать к груди маленькое пищащее сокровище…
А теперь Андрею восемнадцать, и смерть дышит ему в лицо.
Первый брак Григория Павловича был спонтанный, наполненный смущением, пылкостью и смелостью одновременно. В начале марта, приехав на торжественный прием к графине Звягинцевой, он сразу обратил внимание на юную Марию Остужеву, представительницу достойного дворянского рода и дальнюю родственницу графа Курбатова. Она была тонка, загадочно молчалива и имела бледную кожу, не скрывающую голубоватый рисунок вен на запястьях и тыльной стороне ладоней. Благодаря этой прозрачности и общей хрупкости Мария казалась молодому и решительному Григорию Павловичу неземной, особенной и необыкновенно красивой. Уже через неделю он сообщил родителям о своих чувствах и получил благословение на ухаживание. Неопытность и волнение заставили Щербинина совершить несколько глупых поступков, он даже пытался вызвать ревность Марии. Но потом нужные отношения устроились сами собой, и брак состоялся.
Испытывая счастье от случившегося, Григорий Павлович не сразу понял, что его жена холодна и болезненна, а единственной положительной чертой ее характера является покладистость. Она никогда не перечила, а лишь улыбалась. Но пойди разбери, что означала эта продолжительная, будто нарисованная старательным художником улыбка – одобрение или скрытую насмешку? Казалось или высокомерие и снисходительность вспыхивали в серо-голубых глазах Марии?
Для собственного успокоения Григорий Павлович принял решение считать, что жена его любит и искренне готова слушаться во всем. Тем более что явных признаков неуважения она не выказывала.
Мария постоянно болела, особенно осенью и зимой, поэтому практически не покидала дом и в основном вышивала, устроившись с пяльцами около окна в гостиной. К ней довольно часто приезжали две верные подруги, и в такие моменты Щербинин вздыхал с облегчением, словно с его плеч снимали тяжелейший груз. Брак, обещавший восторг и гармонию, через три года превратился в тоску, мучение и разочарование.
Григорий Павлович обзавелся любовницей и практически перестал выполнять супружеские обязанности. Не было ни желания, ни смысла – Мария вряд ли смогла бы справиться с рождением ребенка. Да и она сама никогда не заговаривала о материнстве, вероятно считая, что такой долг на ее судьбе не значится.
Теперь Щербинин получал удовольствие от жизни и наверстывал упущенное. Стараясь соблюдать приличия, не демонстрируя в высших кругах общества отношения со сменяющимися легкомысленными красотками, он проводил немало времени в театрах и ресторанах, путешествовал и не пропускал особо шумные балы. И Григорий Павлович ничуть не расстроился, когда самым обыкновенным морозным декабрьским утром Мария не проснулась. Вердикт доктора был ожидаем: «Сердце… всему виной слабое сердце… Да вы и без меня наверняка это знаете».
Несколько лет Щербинин и не помышлял о втором браке, но к тридцати четырем годам его все чаще и чаще стали посещать тревоги. Неужели его существование бесполезно? Родителей он похоронил, с последней любовницей распрощался и не горел желанием обзаводиться новой, балы наскучили и томили однообразием. В душе Григория Павловича образовалась звенящая пустота, вызывающая то приступы мрачного уныния, то длительного раздражения. Теперь он с трудом выбирался в гости и все чаще засиживался в кабинете, стараясь вникнуть в цифры отчетов. Если бы не имение, за которым необходимо было следить, Щербинин наверняка бы увлекся водкой и перечеркнул свою жизнь раз и навсегда.
– Подыщите себе супругу, Григорий Павлович, – в ложе театра посоветовала графиня Скобыльцева, многозначительно приподнимая указательный палец, и прищурилась, отчего вокруг ее серых глаз мгновенно собрались морщины. – Я давно на этом свете живу и могу с уверенностью сказать, что мужчина, при правильном устройстве души, всегда будет доволен, если у него есть добропорядочная супруга и дети. А уж в том положении, в котором вы находитесь, Григорий Павлович, выбирать точно вам – желающих подарить счастье столь уважаемому и обеспеченному человеку будет предостаточно, – она кивнула, подчеркивая сказанное. – Не торопитесь, но и не затягивайте. Женитесь, мой хороший. Женитесь!
Слова про супругу и счастье Щербинин пропустил мимо ушей, однако мысль о детях задребезжала так, что он схватился за спинку широкого красного бархатного стула и крепко сжал ее. Никогда раньше Григорию Павловичу детей не хотелось, он знал, что когда-нибудь они непременно появятся на свет, почему бы и нет? К будущим наследникам он относился как к дождю или снегу: придет время и случится, и никто не угадает, когда это произойдет.
Но теперь душа перевернулась. Щербинин вдруг остро почувствовал, что ему отчаянно не хватает сына. Именно сына! А лучше двух.
«Он должен быть похож на меня… Умный, рослый, видный, с безупречными манерами и превосходным образованием…»
Пробормотав слова благодарности графине Скобыльцевой за совет, Григорий Павлович опустился на стул и пожалел, что он не дама – сейчас веер бы очень пригодился. На лбу выступили мелкие капельки пота, во рту пересохло и совершенно не хватало воздуха.
«Да, да, да…»
Щербинин осознал, в чем смысл его жизни. И этот смысл был таким многообещающим, волнительным, ответственным, важным и естественным, что не понятно, отчего раньше он оставался скрытым. К концу спектакля Щербинин принял твердое решение назвать первенца Андреем. Это имя хорошо звучало, в нем присутствовали уверенность, сила, мужество и духовность.
«Андрей…» – мысленно произнес Григорий Павлович, представляя сына-красавца.
Уже со следующего дня он начал поиски жены. Новость разлетелась быстро, и Щербинина стали чаще звать на всевозможные приемы – желающих выдать за него дочь было много, в этом графиня Скобыльцева не ошиблась.
На этот раз Григорий Павлович не собирался доверяться чувствам. Да, собственно, он и не искал любви и пылкости. Главными требованиями к невесте были: приятная внешность, крепкое здоровье, возраст от девятнадцати до двадцати трех лет, соответствующее происхождение, незапятнанная репутация, умение играть на фортепиано, знание хотя бы французского и способность приятно поддержать беседу. Невеста не должна быть глупа. И как раз музыкальные способности и склонность к иностранным языкам, по мнению Щербинина, исключали это.
Через месяц, после разговора с одним из медицинских профессоров, Григорий Павлович добавил в список еще одно требование – широкие бедра. И данная физическая особенность оказалась довольно трудной для обнаружения: нижние юбки, а к ним еще и объемные юбки платьев часто мешали. К тому же, насколько понял Щербинин, некоторая полнота могла обманчиво обещать одно, а на деле потом окажется совсем другое…
Выбор состоялся в июне, и к алтарю Григорий Павлович пошел с Ольгой Молчановой, двадцатидвухлетней красавицей, обладательницей густых длинных волос, прямого носа и несколько утяжеленного подбородка, который ничуть ее не портил. Ольга производила хорошее впечатление, была воспитана, не суетлива и засиделась в девках лишь оттого, что больше года ухаживала за тяжелобольной матерью и еще год соблюдала траур. К Григорию Павловичу она испытывала благодарность, уважение и знала, чего именно от нее ждет муж.
Шли годы, а беременность не наступала. И это было настолько неожиданно и болезненно, что Щербинин потерял покой и сон, а его гордость – каштановые бакенбарды – начали седеть. Неужели он ошибся с женой? И что делать, если так?
Однако ничего поделать он не мог и лишь изредка давал понять Ольге, что она его крайне разочаровывает и терпеть это невозможно. Он бы высказывался более резко, но доктора твердили: «Не волнуйтесь, такое случается, у вас обязательно будут дети. Следите, чтобы ваша жена находилась в спокойствии, много гуляла и хорошо питалась».
«Она будет находиться в спокойствии… А я? А я должен метаться по дому и лишаться рассудка?!»
Но Щербинин терпел ради мечты и даже преподносил жене небольшие подарки в надежде, что радость оживит скрытые глазу возможности женского организма.
Ольга постоянно нервничала, не справляясь с удушающим чувством вины. И лишь когда они перебрались в имение, чтобы как можно больше находиться на свежем воздухе, она стала лучше спать, увлеклась вязанием, набрала вес и преодолела частое желание плакать.
И незадолго до тридцативосьмилетия Григория Павловича Ольга сообщила, что находится в ожидании ребенка. Еще никогда Щербинин не благодарил Господа столь продолжительно и вдохновенно.
Не дожив до утра, Ольга умерла сразу после родов. Весь день Григорий Павлович провел возле сына, счастливо улыбаясь и внимательно следя за каждым его движением или сном.
«Волосы темненькие… как у меня… Наша масть – Щербининская!» – с удовольствием отмечал он.
С первых минут рождения к Андрею была приставлена няня – Агафья Дмитриевна, на вид женщина неопределенного возраста, крепкого телосложения, спокойная и сдержанная. И так как Щербинину спокойствия не хватало, он был рад, что остановил выбор именно на Агафье. Не зря ее рекомендовала графиня Скобыльцева. Все действия няни были четкими и уверенными, и сомневаться в ее опытности не приходилось. Даже болтливая и щедрая на сюсюканья кормилица притихла и вспомнила о том, что ее дело давать ребенку грудь, а не восхищаться его ангельской внешностью.
Сравнение с ангелом Григорию Павловичу и не нравилось. Оно было явно ложным и совсем не подходило сыну. В Андрее угадывался характер, и это вызывало отцовскую гордость.
Похоронив Ольгу, коротко произнеся на могиле: «Спасибо за сына», Щербинин по дороге от кладбища до усадьбы размышлял о дальнейшей жизни.
Если жениться, то ради еще одного сына.
Но если опять придется долго ждать…
И будет ли его следующая жена ласкова с Андреем? Все они сначала внимательные и улыбчивые, а позже оказывается, что и недостатки имеются.
И самое главное – честно ли строить такие планы… Честно ли по отношению к Андрею? Это же придется делить отцовскую любовь и время на двоих…
«Да, у других и по пять детей по дому бегают, но не всегда из них достойные люди вырастают… Тут есть некоторые опасения. Возможно ли уследить за двумя и тремя так, чтобы потом гордиться ими всю оставшуюся жизнь? А если родится девочка?..»
– А уж она мне точно ни на что не надобна!
Вернувшись домой, устремив взгляд на довольного Андрея, Щербинин мягко улыбнулся, и беспокойство растворилось без следа.
Вот он. Самый лучший сын на свете! И других не требуется.
– …вы просили принести письмо от Елизаветы Михайловны сразу, как оно прибудет, – донесся голос секретаря, и Григорий Павлович резко обернулся, мгновенно вернувшись из прошлого в настоящее. – Так только доставили…
– Подай сюда, – Щербинин требовательно протянул руку, и сердце застучало быстрее.
Его престарелая, сутулая, невероятно худая и хромая на правую ногу тетка Елизавета Михайловна имела приличное хозяйство в Коломенском уезде, но еще лет пятнадцать назад приняла решение довольствоваться малым, передала землю во временное пользование деревенским, окружила себя вечно молящимися старухами, взялась образовывать местных босоногих детей, носила лишь простую одежду и, по мнению Григория Павловича, несколько тронулась умом – женщина знатного круга так жить категорически не должна.
Но он все же написал ей, потому что отчаяние не знает логики и запретов, потому что надежда оставалась единственно на чудо, которое в понимании Щербинина могло исходить исключительно от набожных или странных людей. Последних было предостаточно, особенно это становилось ясно, если изучить страницы светских газет, заполненных всевозможными объявлениями.
Григорий Павлович распечатал конверт и достал листок с лаконичными бежевыми узорами по углам. По весне он сам заказывал эту бумагу для тетки – подарки она одобряла недорогие и практичные.
Елизавета Михайловна уже давно имела проблемы со зрением, и красивые торопливые слова явно были написаны кем-то другим под ее диктовку.
«Дорогой Григорий, получила от тебя печальные известия о здоровье Андрея. Седьмого числа он приснился мне в дурном сне, и я целый день ходила разбитая, волнуясь и успокаиваясь. Верь в лучшее, мой друг, и молись. И я с удвоенной силой молиться стану, не сомневайся в этом.
Относительно твоего вопроса о каком-либо положительном враче могу сказать, что такие у нас в уезде не водятся. А вот знахарку, о которой ты тоже спрашиваешь, посоветовать могу. Коли ты готов с ней встретиться и принять все ее наставления, то и хорошо.
Полтора года назад я прибегла к умениям женщины, живущей не так далеко от тебя, и осталась довольная и благодарная. Моя правая нога уж совсем сгибаться перестала и ныла, особенно по ночам, а нынче вот хожу почти ровно и боль возвращается разве что под грозу.
Эта знахарка проживает в крайнем доме Грушовки, что в имении Малыгиных. У нас многие к ней ездили за помощью. Ты должен помнить эту деревню – ее видно издали, если встать на мосток Остьюшки, где река поворот делает…»
Дочитав до конца, опустив руку с письмом, Григорий Павлович помедлил несколько секунд, посмотрел на секретаря и уверенно произнес:
– Распорядись по поводу коляски. Да пусть легкую запрягают. И немедленно.
«Нет, Елизавета Михайловна еще в своем уме, – подумал Щербинин. – Да и врать она не станет… А вдруг и вправду эта знахарка чудо совершить может…»
Щербинин сложил письмо, шумно вздохнул, коротко помолился и вспомнил тот момент, когда лично пристрелил лошадь, которая скинула с себя Андрея. Почти два месяца сын пытался подчинить ее, усмирить, но она вставала на дыбы, мотала головой так, что развивалась грива, пританцовывала задними ногами, отказываясь подставить спину. А в тот злополучный день понеслась по загону с неистовой скоростью, демонстрируя дикий нрав, и Андрей вылетел из седла, ударившись головой о жерди изгороди.
И уж по правилам он ее объезжал, а только встретились два упрямых характера, и случилась вот такая беда.
«Почему мы не остались в Москве на лето?! Это я виноват…» – в который раз укорил себя Щербинин, закусил до боли губу и быстрым шагом покинул кабинет.
Дорогу Григорий Павлович не заметил. Нервно сжимая и разжимая пальцы, он старательно подбирал слова для знахарки, пытался представить ее и никак не мог определиться, на что он готов пойти ради спасения сына. То есть на все! Но если эта женщина, да еще и неопрятная, даст пузырек с какой-нибудь странной жидкостью и скажет влить ее в рот Андрею, то что тогда?.. Мысли подпрыгивали, переплетались, вспыхивали, гасли и увеличивали непокой.
Изба знахарки была обыкновенной – бревна коричневые, а наличники, причелина и крыльцо выкрашены в белый цвет. Краска не выглядела свежей, уж потрескалась, а местами и шелушилась, но, несмотря на влияние времени, дом Щербинину показался ладным и прочным, точно построили его не больше пары лет назад.
Ближе к забору росла раскидистая яблоня, правее – высокие густые кусты сирени, требующие ухода. Старые ветки давно нужно было срезать, не давая им возможности обрастать лишайником, но хозяйка отчего-то этого не делала.
«А может, она лишайник заваривает и пьет?», – поморщился Григорий Павлович, прошел по узкой утоптанной дорожке, миновал черную и красную смородину, нервно кашлянул, огляделся, поднялся по двум ступенькам и постучал в дверь.
Никто не ответил, однако дверь оказалась незапертой. С тихим скрипом она медленно открылась, приглашая зайти.
В сенях Щербинин не заметил ничего интересного или пугающего, что несколько успокоило. Прибрано, на многочисленных полках стоят горшки, в углу – табурет, а на нем кадка с крышкой, вдоль левой стены тянется длинный узкий стол, на котором горками разложены подсохшие травы.
Осторожно открыв следующую дверь, Григорий Павлович перешагнул довольно высокий порог и зашел в жилую часть дома. Но изучить обстановку не успел, справа произошло движение, заставившее сразу повернуть голову.
На скамье, возле печи, сидела женщина лет шестидесяти. В серой кофте с глухим воротником и длинной коричневой юбке с оборками по подолу. Одежда была чистая, но смотрелась мешковато и от многочисленных стирок давно потеряла яркость. Пальцы женщины ловко перебирали тонкие прутья, вплетая в них разноцветные полоски ткани. Григорий Павлович с точностью не смог определить, что знахарка изготавливает.
«Вроде похоже на небольшую корзинку».
– Доброго дня. Не знаю, как величать вас… – неуверенно начал Григорий Павлович и окинул быстрым взглядом комнату. Аккуратно, даже уютно, много рукодельного в украшательствах, на полу пестрая дорожка до самого окна, в углу большие и маленькие иконы…
«Иконы. Господи, спасибо. Все легче, что увидел их», – пролетела сглаживающая внутреннюю дрожь мысль, и Щербинин перекрестился.
– Доброго дня. Федосья я, – ответила женщина, отложила на скамейку плетение, тяжело поднялась и направилась к столу. – Раз по делу приехал, то не тяни. Раскладывай свою горесть, как есть.
– А с чего ты взяла, что я с горестью приехал? – услышал свой голос Григорий Павлович и сжал губы. Он не предполагал, что важный разговор начнется столь скоро, без вступительных и подготовительных слов, и растерял заготовленные фразы.
– По лицу вижу, да и не захаживают ко мне чужаки с радостью, – Федосья остановилась около стола, развернулась, отправила за спину седую косу и замерла, ожидая рассказа гостя.
Только сейчас Григорий Павлович уловил ароматы трав, цветов, влажного дерева, сушеных яблок, меда… Но ничего подобного вокруг не наблюдалось.
Теперь, когда знахарка оказалась в светлой части комнаты, стали более заметны ее морщины и понятно выражение лица. Во всяком случае Щербинин посчитал, что оно понятно.
«Никакой злобы не видится, и тень мрачного колдовства отсутствует, а хорошо же это. Хорошо!»
– Адресок мне ваш дала тетя, родня по отцу. Она проживает в Коломенском уезде, – вновь переходя на «вы», осторожно начал Григорий Павлович. – Елизавета Михайловна Кряжкина. Может помните? Ногу у вас лечила полтора года назад. Так вот я и приехал… Мой сын болен. Вернее, находится в бессознательном состоянии уже больше десяти дней. Будто спит… И никто помочь не в силах. Дышит он чаще ровно, но иногда судорожно, и в такие моменты мы по капле вливаем ему в рот то воду, то куриный бульон, – и, воодушевленный опять появившейся надеждой, Щербинин стал торопливо и с подробностями рассказывать о случившейся трагедии. Ему уже давно хотелось выговориться, и чтобы вот так молча и внимательно кто-то слушал. Он перестал бояться и ожидать плохого, просто говорил, говорил, говорил… И даже эмоционально взмахивал руками. – …если есть какая-то чудодейственная настойка или место с особенным источником, вы скажите, я готов на любые траты. Андрей – смысл моей жизни, – горячо закончил Григорий Павлович.
Федосья нахмурилась и вздохнула, словно хотела произнести: «Все здесь ясно, далее разговор вести не надобно», подошла ближе, прищурилась и ощупала Щербинина въедливым взглядом. Ему даже показалось, что кровь в венах потекла медленнее, а сил в ногах стало гораздо меньше.
Серые глаза знахарки то темнели, то вспыхивали, тонкие, почти бесцветные, брови то приподнимались, то опускались, а потом она выпрямилась и спокойно, как если бы речь шла о привычных хлопотах к ужину, сказала:
– Не сыну твоему это наказание, а тебе. Добра ты в жизни не делал, а без этого земля не получает тепла, не родит. И корешки, и сердца жизнью не наполняет. Сын твой встанет и пойдет, если холод души своей исправишь.
От услышанного у Григория Павловича взмокла спина. Он вроде к знахарке пришел… Не слова странные она говорить должна, а дать лечебный пучок травы или микстуру. Лечить она обязана!
– Не понятно… Так что совершить требуется?
– Доброе дело. Да такое, что лежачий больной встанет и пойдет.
– Но как же это?..
– Жизнь человеческую спаси, – резко произнесла Федосья и добавила сдержаннее, но так же четко и обжигающе: – Равное совершить требуется, и тогда твой сын очнется.
Мысли Щербинина стали путаться, щеки вспыхнули, а подбородок дернулся и задрожал.
– Но кого же мне спасать и как?..
– В нашей деревне сирота имеется, девочка двенадцати лет отроду. Кузнеца пришлого дочка. Он спился и потонул, а она ненужная никому теперь мыкается. У Матрены пока живет, да только выгонит она девочку ближе к зиме, когда работы поубавится. Вот ты забери сироту и воспитанницей сделай, жизнь ей другую дай. Сын твой глаза и откроет. Доброта всегда круг совершает и возвращается.
Григорий Павлович готов был услышать что угодно, но не это. Он чувствовал, что ему непременно нужно возразить и объяснить еще раз, в какой невыносимо тяжелой ситуации он оказался. Его сын ударился головой, и тут нужна настойка, примочки или микстура какая-нибудь…
– Но почему же ты сама эту девочку не заберешь и доброту не исполнишь? – выдохнул Щербинин, делая значительный шаг назад. Будто расстояние могло отгородить от происходящего безумия.
– А я тебя ждала, – сухо ответила Федосья. – Судьбу не переиначишь. Спасти ее – твоя надежда, а не моя участь.
Глава 1
Три сливы росли слишком близко друг к другу, переплетаясь ветками так, что и не поймешь, где чьи. Но Варя уже давно разобралась в этих узорах природы и теперь с удовольствием рассматривала деревья, утяжеленные мелкими и многочисленными сине-черными плодами. Уставшая за день, она стояла неподвижно, наклонив голову набок, убрав руки за спину.
– Вот поспеют все, и сколько же варенья сварится… Поди, много, – прошептала Варя и мечтательно улыбнулась.
Шевелиться не хотелось, но собирать сливы она любила и уже представляла, как сначала отыщет в траве упавшие, а после поотрывает более крепкие с веток. На варенье нужно много слив, но это же не мелкую смородину собирать или крыжовник – быстро управиться можно.
И Варя представила тот момент, когда Матрена будет стоять возле пузырящегося медового варенья с длинной деревянной ложкой в одной руке и глубокой тарелкой в другой. Пенка… Есть ли что-то вкуснее этой сласти? Матрена соберет пенку, а позже ее пухлый и ленивый сын Федька окунет в тягучее лакомство щедрый ломоть ржаного хлеба и торопливо откусит немалый кусок. И побегут по его подбородку сладкие капли…
Тихонько и настойчиво Варя мечтала именно о таком счастье. Чтобы и ей дали ломоть хлеба и тарелку с пенкой. И уж ни одна капля мимо ее рта не пролетела бы!
«Не дозволила бы я им этого. Не дозволила», – категорично покачав головой, подумала она и принялась собирать сливы.
Жизнь Вари нельзя было назвать легкой, но она никогда не жаловалась, искренне радуясь каждому дню. Деревенские мальчишки называли ее заморышем, лягушатиной, сколоткой, безобразиной, кочерыжкой обгрызенной… А она расправляла плечи, нарочно вздергивала нос и шла дальше, будто и не обжигали душу летящие в спину слова.
«Это вы еще не ведаете, кто моя мать, а то глаза бы выпучили и лопнули от удивления», – иногда думала Варя, сжимая губы. И эти мысли – торжество тайны – словно возвышали ее над недоброй, задиристой и нахальной ребятней.
Но от тумаков бывало и больно, и обидно. Мальчишки же смелые, когда налетают стайкой – каждый в такой момент мнит себя силачом и победителем. Отбиться можно, да некому потом приласкать, утешить и подуть на липкие и ноющие ссадины. Вернее, Варя сама и дула.