- -
- 100%
- +
Часто ли каждый из нас сталкивается лицом к лицу со смертью? Со своей, думаю, почти никто из ныне здравствующих никогда не встречался. Но, как ни странно, смерть всегда рядом. Когда едете на машине по обычной двухполосной дороге, вы не отдаете себе отчета о том, что в каждой встречной машине проносится Смерть. Она или заглядывает вам в глаза или, совсем не смотря в вашу сторону, проносится в полуметре, но каждый раз это Смерть. Знайте, если вы до сих пор живы, то только потому, что у нее нет на ваш счет пока никаких распоряжений. Торопитесь жить. Живите так, чтобы Господу было интересно за вами наблюдать, ведь только так у вас будет время и возможности, которые Он вам предоставит.
До этого я думал, что Бог в какой-то момент умер, как утверждал Ницше. Возможно, это произошло гораздо раньше моего рождения, хотя комсорг школьной дружины говорил, что Он никогда и не существовал, и поэтому я всецело предоставлен в распоряжение Партии и Правительства, которые, правда, исчезли вместе с комсоргом так стремительно, что я даже не успел об этом пожалеть. Тогда меня мало интересовало, как так случилось, что Бог умер, но ведь все когда-нибудь умирают, решил я. У меня была еще масса невыполненных дел, недодуманных мыслей, несовершенных поступков, меня захлестывала энергия молодости, которая может быть избыта только временем или тяжелой болезнью, и никак иначе, считал я. Посмотрите весной на березу, а затем сделайте в ней отверстие, и вы увидите, какая энергия таится в этой белой красавице, вот то же самое происходит в молодости, когда внутренняя энергия и желания переполняют вас. Да! И скажите, при чем здесь Бог?
Я хотел жить, и любые препятствия в осуществлении этого желания устранялись мной с юношеской бескомпромиссной незамедлительностью сразу по возникновению. Только в этот раз все было иначе, изменить я ничего не мог. Я сделал выбор, войдя в лифт и нажав кнопку своего этажа, а дальше все пошло помимо моей воли. Огонь и лифт не подчинялись мне, поэтому я за каких-нибудь двадцать секунд пережил изумление, надежду, отчаяние. Как мне наглядно показали, секунда может быть невероятно длинным сроком, если ею измеряется смерть. Нет, конечно, случаются гораздо более жуткие и продолжительные трагедии, когда обреченные моряки в подводной лодке медленно погибают в течение нескольких часов от удушья или когда больные раком без тени надежды ждут смерти в хосписе. Говорят, что Бог посылает человеку только те испытания, которые тот в силах выдержать. Если это так, то почему Он непременно хочет проверить людей таким страшным способом, перед тем, как лишить жизни, если исход не зависит от их поведения перед смертью? Бог настолько любопытен, или каждый делает выбор в свое время, и возможно задолго до…?
Лежа на холодном бетонном полу лестничной площадки, жадно ловя ртом спасительный воздух, я понял, что Ницше и комсорг ошибались. Наступило чувство неимоверного облегчения, словно я сдал какой-то неведомый, но сложнейший экзамен и прошел в следующий тур, правда, непонятно какой. Я понял, это было предупреждение. Предупреждение о том, что от нашего выбора зависит судьба. Это было первое, но не единственное послание.
Дверь квартиры открыла мать. Отец давно спал, а она вместе с нашим котом Степкой ждала меня. Наверное, все матери ждут своих детей, сколько бы времени не прошло, даже засыпая, и во сне они не перестают нас, своих детей, ждать.
– Есть хочешь? – шепотом спросила мама, поправляя шерстяной платок, наброшенный на плечи.
– Хочу, – я вошел и стал разуваться.
– Что так от тебя дымом пахнет?
– Горел.
– Как горел? – глаза матери округлились. – Что случилось, Юрочка? – Мать обеими руками нервно сжимала на груди концы платка.
– Как Лазо, – ответил я с усмешкой, но поняв, что пошутил неудачно, решил быстро переменить тему. – Мам, да все нормально. Я дома, ты тоже. Отец спит?
– А что отец? – начала еще больше волноваться мама. Я понял, что повело совсем в непонятную сторону, и, решив закончить этот, в общем-то, дурацкий разговор, произнес, – Дай быстрее чего-нибудь поесть, мам, а потом я спать… Спать сильно хочется, – при этом я снял с себя всю мокрую грязную одежду и бросил ее в стиралку.
Мать, говоря себе что-то под нос, пошла на кухню, а я в душ. Наша десятиметровая кухня, кроме гарнитура, изготовленного совсем недавно где-то в Петербурге, вмещала в себя, старый, моего возраста полированный стол, накрытый застиранной скатертью в красно-белую клетку, того же возраста двухкамерный холодильник «Мир», пять обитых красной дерюжной тканью стульев, лет которым было чуть меньше, чем столу и небольшую тумбочку, на которой гордо чернел новый телевизор «Сони» «Хайблэктринитрон», пульт от которого всегда лежал на столе. Неубранные в холодильник, обязательные на большинстве русских кухонь 90-х, жареные «ножки Буша» с картошкой, уютно лежа в исцарапанной вилками и ножами тефлоновой сковородке, ждали, когда мать придет и разогреет их для припозднившегося дорогого сына.
– Ужас, какая погода, – мать включила электрическую конфорку, когда я сел за стол и уставился в телевизор. – Где ты был Юрочка?
– К Алеку на стоянку ходил.
– И чего ты его Алеком называешь?
– Он сам так просит.
– Когда ты ушел, Валерка заходил и спрашивал, не пойдешь ли ты к Лешке, хотел что-то с тобой передать, – мать сняла с крючка над плитой старую ажурную чугунную подставку и аккуратно опустила на нее сковородку со скворчащими ножками.
– Вилку-то дай, – недовольно пробурчал я. – Вечно ты все забываешь. Одно сделаешь, другое забудешь. Вот всегда ты так, суетишься, суетишься, вместо того, чтобы взять все сразу и поставить на стол. Кетчуп вот не достала.
– А я финский купила, – произнесла, заискивающе улыбаясь, мать и достала из холодильника большую красную пластмассовую бутылку с белой этикеткой, на которой алел помидор слова «Tomaatti ketsuppi» и еще какие-то надписи по-фински.
– Это ты хорошо подгадала,– я смягчился. Перевернув бутылку и обильно полив кетчупом картошку, я переключил на четвертый канал, на котором у нас было настроено «НТВ». – О, уже началась «Полиция Майами», что совсем хорошо. А жизнь-то налаживается, – повеселев, сказал я, и добавил, – иди спать, мам, я уже здесь сам как-нибудь.
Мать встала, еще раз внимательно посмотрев на меня, как бы прикидывая в уме, точно все ли со мной в порядке, и пошла спать. Комок в горле от пережитого страха понемногу рассасывался. Мне стало гораздо легче, уже почти совсем отпустило. Дон Джонсон в непременной жилетке опять гонял какого-то криминального кубинца по Майами, а я ел жареную помощь братской Америки с Новгородской картошкой.
За окном бушевала стихия, а в подъезде поджидал очередную жертву горящий лифт. Подумав об этом, я поставил грязную тарелку в мойку и пошел в коридор. Да, с этим говенным лифтом надо что-то сделать сейчас, пока в нем еще кто-нибудь не проехал и не сгорел заживо или не задохнулся насмерть. Намочив в ванной половую тряпку, я тихонько открыл входную дверь. На цыпочках, пройдя к двери на лифтовую площадку, я приоткрыл ее, но сквозняк моментально с шумом захлопнул за мной дверь в квартиру. “Блин, всех перебудил, наверное”, – подумал я, досадуя на себя за глупую непредусмотрительность. Замерев с мокрой тряпкой в дверях, я прислушивался к завываниям ветра. На площадке по-прежнему воняло жженым пластиком. Оставив дверь открытой, я нажал кнопку вызова лифта. Моментально, как мне показалось с жадностью, двери разъехались в стороны, и передо мной открылась темная кабина. Нервный мерцающий свет горящих краев дыры в потолке лифта начал постепенно разгораться от сквозняка. Восходящим потоком воздуха дым уносило в шахту, как в трубу. Стоя на площадке, я нажал кнопку блокировки дверей, затем вошел в лифт. Горящий расплавленный пластик, который уже обильно накапал на пол, я затоптал своими мокрыми ботинками и начал сбивать пламя с краев дыры.
– Юра, что ты делаешь? – в дверях стояла испуганная мать.
– Да, вот… какие-то козлы подожгли, а люди могут пострадать. Сейчас погашу и домой зайду. Ты иди, а то простудишься. – Двери стали закрываться, и я быстро нажал кнопку блокировки. Двери сначала послушно остановились, а затем разъехались.
– Новую тряпку испортил…, – мать с сожалением посмотрела на половую тряпку.
– Хрен с ней. Мало у нас тряпок что ли?
Я затушил последний горящий участок, скомкал тряпку, и, выйдя из лифта, пошел в тамбур, где проходил мусоропровод. Двери лифта закрылись. Мать стояла и ждала. Затолкав в мусороприемник ставшую вонючей тряпку, я закурил. Я не любил курить при матери, поэтому стоял в тамбуре и, стряхивая пепел на цементный пол, заново переживал свою последнюю поездку на лифте. Потом, вернувшись на площадку, еще раз нажал на кнопку вызова. Теперь кабина оказалась совершенно темной, нигде ничего не горело. Мать, кутаясь в платок, тоже заглянула в лифт. Насыщенный влагой ветер все также завывал и через все щели рвался внутрь дома. Мы закрыли за собой дверь с лифтовой площадки. Голос ветра стал писклявым, менее уверенным, но был еще злым и настырным. Когда мы зашли в квартиру, и я закрыл входную дверь, ветер, протискиваясь между дверью и порогом, сменил тон на тоненький, просящий. Он уже не пугал и даже не раздражал.
– Как ты в этом лифте ехал, ведь там так воняет дымом? – мать испуганно смотрела на меня.
Она все время боялась за меня, отца, деревенский дом в Новгородской губернии, оставленный на зиму без присмотра, за квартиру летом, когда они с отцом жили в деревне, за меня в этой квартире. Рано состарившаяся из-за всех этих страхов, мать уже давно совершенно перестала за собой следить, превратившись в маленькую седенькую бабульку с тревожными глазами и неуверенными движениями. Полностью зависимая от отца, она, тем не менее, проявляла чудеса настойчивости в вопросах, которые были для нее жизненно важными. Отцовское решительное желание переселиться насовсем в деревню увязало в неявном, но непробиваемом сопротивлении матери. Очередной разговор о переезде, который начинал отец, заматывался, она меняла повестку так искусно, что я иногда даже удивлялся, почему мать в свое время не занялась профсоюзной работой, а убила жизнь в бухгалтерии. То, как она вела разговор, напоминало мне мастер-класс какого-нибудь сэнсэя по айкидо, играючи обращающего силу нападающего против него самого, при этом, почти не затрачивая собственной энергии. Время уходило, отец бесился, но, несмотря на все разговоры, которые он упорно заводил, переезда так и не следовало. Весной они уезжали в деревню, а осенью, когда включали отопление в квартире, возвращались обратно. Какого-то рационального объяснения своему упорному нежеланию переезжать мать никогда не давала. Также мать никогда не объясняла чего и почему она все время боится. Наверное, она и не могла этого сделать на понятном для нас с отцом языке, а адекватного переводчика с ее женской логики на нашу не было. Так мы и жили: мать, внешне полностью подчиненная воле отца и не возражающая явно против моих взглядов на жизнь, отец, подавляющий мать, но не способный переломить ее в принципиальных вопросах, и я, бунтующий, вышедший совершенно из под его контроля, но связанный неразрывной нитью взаимной эмоциональной необходимости с матерью.
V
Неделя катилась к концу. Мы с Алеком, доживая четверг, стояли на автобусной остановке возле дома, и пили пиво.
– Хорошее пиво, у нас в Павлодаре такого нет.
Мы купили по три бутылки “четверки” “Балтики” “на нос” и, наслаждаясь теплым вечером, тянули пивко из горла. Алек причмокивал, смакуя “четверочку”. Потом он достал из кармана сигареты и протянул мне раскрытую пачку безальтернативной “Магны”. Мы закурили, с удовольствием затягиваясь после больших глотков.
Алек всего полгода как приехал из Павлодара к Валерке, своему дяде, который жил в соседней с нами трехкомнатной квартире. При рождении Алеку было дано простое русское имя Алексей, но он просил звать его АлЕк, скорее всего потому, что оно созвучно имени Олег, которое ему нравилось больше. Алек скрывался в России от призыва в армию и за возможность не уродоваться в казарме, затерянной в заснеженных степях Казахстана, а пить хорошее пиво в Питере, помогал Валерке с детьми и по хозяйству. Ему совершенно не хотелось служить своей странной новой стране, и он сбежал.
На всем пространстве бывшего СССР от Калининграда до Камчатки было безвременье. Казахстанские русские вдруг поняли, что живут в другой стране. Они никуда не переехали, ни в каких революциях не участвовали, но то государство, в котором они были, пусть не любимыми, но старшими братьями, исчезло, и они в одночасье оказались меньшинством в совсем другой стране. Все их сознание восставало против того факта, что теперь им будут диктовать по каким правилам жить, на каком языке разговаривать те самые казахи, которые еще каких-нибудь тридцать лет назад жили в юртах и пасли скот в своих диких бескрайних степях, в то время как их отцы и матери, засучив рукава, строили шахты, заводы, запускали ракеты в космос, учили в школах и институтах своих детей и, между прочим, этих самых казахов, почему-то вставших теперь над ними по праву тех, чьи предки когда-то кочевали по этим степям. По прихоти одного, часто не трезвого человека, земля, не просто считавшаяся своей, а земля, в которой лежало уже не одно поколение русских, стала вдруг для них чужой, сами они непрошеными гостями, а казахи полновластными хозяевами всего, что теперь находилось в границах Казахской ССР по состоянию на декабрь 1991 года. Разговоры про единый казахстанский народ вызывали в лучшем случае улыбку, причем как у казахов, так и у русских. Все это напоминало дележку квартиры родственниками после смерти единовластного деспотичного отца. Вынужденно живший до того вместе со сводным старшим братом под одной крышей, безмолвно проглатывающий многочисленные обиды, младший брат теперь по праву наследования получил квартиру, которая когда-то принадлежала его матери. Младший брат тут же дал понять старшему, что он здесь теперь жилец, которого станут терпеть до тех пор, пока он будет жить по правилам собственника жилплощади. Казахские националисты подняли вопрос о запрете “неказахам” занимать какие-либо значимые должности не только в госструктурах, но и в бизнесе вообще. Радикалов, правда, сразу одернули их более умные старшие товарищи, которые видели, в какое ничтожество ввергли свои страны их южные соседи, чуть ранее устроившие натуральный геноцид русскоязычного населения в своих республиках. Отменив тотальную дерусификацию, тем не менее, цивилизующую роль русских в истории Казахстана последние сто пятьдесят лет было решено подретушировать. Не сразу, постепенно. Видя это, многие, кто не хотел жить в качестве не то побежденного оккупанта, не то просто потерпевшего, бросив все, уезжали в Россию. Родители Алека, как многие другие русскоязычные, не имели средств на переезд. Они никак не могли продать свою единственную двушку в центре Павлодара. Казахи просто говорили им: “Зачем платить деньги за то, что позднее можно взять бесплатно, когда вы сами уедете? Валите в свою Россию, вы нам здесь не нужны”. Многие, еще не старые люди уезжали семьями, бросив все. Одни в Россию, другие в Германию или Израиль. Одно отличало русских репатриантов от немцев и евреев – на родине предков их никто не ждал. В новой России никто никому не был нужен. Нет, были исключения как, например, Валерка, принявший Алека на постой, но большего, чем дать племяннику временную крышу над головой, он сделать не мог. Россия в это время, как и последующие двадцать пять лет, занималась сугубо утилитарными вопросами типа дележки нефти, газа и прочего доходного сырья, не отвлекаясь на всякие глупости типа самоидентификации и построения новой социальной общности.
Воочию Валерка не увидел краха русского экспансионистского проекта, уехав за несколько лет до того из родного Павлодара. В середине восьмидесятых, отслужив положенные два года в стройбате под Ленинградом, Валерка не стал возвращаться домой, где остались его мать и старший, рано женившийся на стервозной продавщице брат, а устроился на домостроительный комбинат в нашем городе-спутнике. Невысокого роста, с усиками, подвижный, компанейский и в тоже время в меру пьющий, он быстро женился. Наташа, его избранница, симпатичная, стройная и трудолюбивая, такая же провинциалка, приехавшая за счастьем из Пскова, через год родила ему сначала дочку, а еще через год сына. Не без помощи своих детей-погодок Валерка уже через год после рождения сына получил на комбинате шикарную трешку в новостройке на окраине города. В этом же доме семь лет спустя, мои родители купили двухкомнатную квартиру по соседству с Валеркиным семейством. И все поначалу складывалось у Валерки хорошо: его повысили, двинули по профсоюзной линии. Он встал в очередь на Жигули, купил югославскую стенку. Наташа устроилась нянечкой в ясли во дворе нашего дома. Детсадик был переполнен, поэтому пристроить детей получилось только после того, как Наташа по блату устроилась туда нянечкой, что было удачей. В свое время, проучившись первый курс в “Герцена”, Наташа бросила институт. Из-за катастрофической нехватки денег она пошла работать на ДСК нормировщицей. И все бы ничего, но тут усугубилась до того больше вербальная, но затем все более реальная Перестройка. С неизменным ускорением она, а вместе с ней и вся страна, катилась к своему логическому концу. Стройки замерли, ДСК встал, зарплату перестали платить, отложенные деньги на машину, превратившись в ничто, практически мгновенно закончились. Детсад в срочном порядке передали на баланс города, обеспечение стало совсем плохим, хотя на детских учреждениях экономили в последнюю очередь, поэтому дети и Наташа питались в саду, да и Валерке кое-что перепадало от детсадовских щедрот, которые по справедливости делили между собой и детьми работницы садика. В общем, голодная смерть им пока не грозила, что давало возможность, спокойно обдумав, найти новые источники дохода. И такой источник нашелся. Бывший комбинатовский профсоюзный вожак, за год до этого уже начавший заниматься челночным бизнесом, предложил съездить с ним в Турцию за партией кожаных курток. К этому времени он накопил некоторую сумму денег и хотел расширить свой бизнес. Ехать с большой суммой одному было страшновато, да и товара вдвоем можно было привезти гораздо больше, поэтому ему понадобился надежный компаньон, а они с Валеркой в свое время немало водки выпили на так называемых профсоюзных совещаниях и конференциях. Несколько раз съездив в Стамбул, Валерка узнал где и почем покупать товар, как провозить через границу и кому сдавать здесь. Уже через год он стал ездить самостоятельно, а еще через полгода вместе с Наташей. Миллионов они не нажили, нет. В это время многие от безнадеги ломанулись в челноки, и конкуренция стала сумасшедшей, а прибыль, соответственно, мизерной. Пробовали пару раз ездить в Китай, но, во-первых, далеко, а, во-вторых, везти оттуда дешевый ширпотреб было невыгодно, кожанки и спортивные костюмы были хуже, чем турецкие, а электронику и дорогие вещи в Поднебесной тогда еще делать не научились. Челночный бизнес на небольшое время дал им некоторый достаток, они даже смогли купить подержанную “восьмерку”, Валеркину мечту, но раскрутиться, как следует, им все не удавалось.
Накануне нового 1994 года мутным оттепельным вечером к ним в гости совершенно неожиданно заехал бывший однокурсник Наташи Арзу. На улице сырой теплый западный ветер рябил поверхность безбрежных луж на раскисших глиняных пустырях вокруг дома. Арзу прикатил в Питер на купленной в Хельсинки Вольво 740 белого цвета, за которой специально приехал из уже три года как независимого Азербайджана. Недавняя, еще яркая, не истершаяся о проходящие годы память о чудесных днях и ночах заставила его разыскать Наташу. Арзу жил в Баку со своей женой и тремя детьми, и дела его, похоже, шли весьма неплохо.
Открыв дверь на весело трезвонящий звонок, Наташа увидела обвешанного всякими финскими пакетами, возмужавшего, но по-прежнему молодо выглядящего Арзу.
Привет, Наташа, – он посмотрел на нее с нескрываемым интересом, – пустишь в гости?
Как ты здесь?… – с изумлением ответила Наташа. Потом опомнившись, стала приглашающе махать руками и одновременно кричать вглубь квартиры, – Валера, к нам гости, выходи!
Уверенно шагнув в квартиру, Арзу по-дружески, но достаточно нежно обнял хозяйку, затем, слабо ответив на крепкое рукопожатие, познакомился с подошедшим главой семейства. Вручил ему пакеты со словами: “Здесь на стол”. В разноцветных полиэтиленовых пакетах оказалось полно вкусной финской еды, хорошая выпивка из Duty free и другие редкие пока еще европейские штучки. Тут же присев на корточки, Арзу, с интересом разглядывая подошедших детей, начал с ними знакомиться.
– Они на тебя похожи, – сказал Арзу, глядя на Наташу снизу вверх. – Держите, – он вынул из большого пакета по огромной плюшевой игрушке и протянул детям.
– Что надо сказать дяде? – автоматически задала обыкновенно-наставительный вопрос Наташа.
– Спасибо, – хором ответили дети и тут же побежали в зал играть.
Наташа смотрела на Арзу и не могла поверить глазам. Ее руки дрожали, голос вдруг сел: “Ты зачем здесь?” – выдавила она из себя.
– На тебя приехал посмотреть, на детей твоих. Всегда хотел увидеть, какие у тебя дети получились.
– Посмотрел? – Наташа вытянулась в струнку.
– Посмотрел. Я же сказал, красивые дети, на тебя походят. Я тут проездом. Машину покупал, устал сильно, можно я у вас вечер отдохну? – без перехода спросил он.
Арзу встал, и, взяв за руку, заглянул в ее глаза. Поколебавшись долю секунды, она ответила на его взгляд. Послышались шаги, возвращающегося к дверям Валерки. Наташа, отвернулась и выдернула свою руку.
– Арзу, проходи на кухню. Наташа, ты чего гостя в дверях держишь? – предчувствуя хорошее застолье, весело спросил Валерка.
Уже на кухне, куда его провели, Арзу, чуть небрежно вынув из пакета, протянул Наташе шикарное красное платье из Хельсинкского магазина Стокманн.
Заехав на вечер, он остался на две недели. Все это время его белый седан частицей прекрасной, практически потусторонней жизни, соблазняюще блестел чуть зеленоватыми окнами возле нашего подъезда. Казалось, припорошенный снегом, он с интересом следит своими прямоугольными шведскими фарами-глазами за мельтешащими мимо людьми. Щедрость Арзу не знала границ, он покупал продукты, дорогое вино и сигареты. Наташа днями стояла у плиты готовя какие-то блюда, которые она, как оказалось, умела делать, но из-за отсутствия продуктов раньше не готовила. Арзу почти все время находился рядом с ней и колдовал над сковородками и кастрюлями. Валерка пил, ел и радовался внезапному богатому знакомому жены. В его голове зрел план, как завлечь этого азербайджанца в компаньоны, чтобы хорошо раскрутиться и, наконец, зажить, не думая о проблемах провоза через таможню нескольких лишних килограммов дешевого турецкого ширпотреба. В общей эйфории новогоднего праздника, вдруг свалившегося на них в виде сказочного Арзу, у Валерки по простоте душевной, даже не возникло вопроса, почему чужой мужчина подарил его жене платье, а она приняла дорогой подарок и теперь с удовольствием носит. Валерку только приятно удивляли вдруг обнаружившиеся у Наташи познания в восточной кухне. Иногда Арзу разговаривал по сотовому телефону “Нокиа” со своими людьми, которые сопровождали его. Сняв где-то неподалеку квартиру, они ждали, периодически завозя пакеты то с продуктами, то с какими-то вещами, которые заказал Арзу. Когда надо было что-то купить, он брал со стола свой телефон, нажимал кнопки и резким командным голосом по-азербайджански отдавал распоряжения в угловатую чёрную трубку с большой антенной. Выглядело это круто. Валерка не раз с восхищением наблюдал за этим небольшим триумфом воли восточного гостя. Сопровождающие Арзу люди ни разу не зашли в квартиру, всегда почтительно передавая пакеты на площадке перед лифтом. Так прошла Новогодняя неделя. Затем Валерка уехал за товаром, надо было пополнить распроданные запасы шмоток, которые за небольшие комиссионные брали на реализацию знакомые базарные и ларечные торговки.
Вечером перед отъездом Валерка проставился бутылкой польского “Амаретто” и бутылкой бананового ликера “Берлинер”. Пил в основном он, Арзу и Наташа только слегка прикладывались к ликеру, разлитому в грубые толстостенные хрустальные стаканчики, и ели фисинджан. Валерка один выпил бутылку “Амаретто” и приступил к ликеру.
– Арзу, – Валерка решился перед отъездом переговорить о предложении совместного бизнеса. – Как ты смотришь на то, чтобы войти в наш бизнес?
Он долго раздумывал и прикидывал, прежде чем сделать это деловое предложение, и в итоге пришел к выводу, что Арзу станет хорошим компаньоном, состоятельным и далеким. Таким идеальным партнёром, который не сможет из своего Баку плотно опекать и контролировать бизнес в Санкт-Петербурге, но в случае финансовых затруднений совместного предприятия всегда поможет, а уж он, Валерка, здесь на его деньги развернётся на всю “железку”.