- -
- 100%
- +
– Ты имеешь в виду ваши челночные поездки? – Арзу с легким недоумением посмотрел на Наташу. Она в ответ чуть заметно пожала плечами.
Валерка, естественно, за пару дней до этого рассказал ей о своём плане и спрашивал совета. Наташа не была уверена в том, что это хорошая идея. Она сейчас вообще ни в чем не была уверена, её мысли витали гораздо дальше, чем их семейный бизнес. Приехав, Арзу перевернул Наташину худо-бедно налаженную жизнь с ног на голову. По отношению к Валерке все получилось до некоторой степени нечестно. “До некоторой степени”, потому что, с одной стороны, Наташа его в общем-то не любила, а с другой, добросовестно исполняла во всех смыслах супружеский долг живя с ним, связанная детьми и каким-то своим представлением о их совместном будущем. Появившись на пороге дома, Арзу разбудил в ней первую и единственную любовь, казалось навсегда уснувшую мертвым сном десять лет назад. Любовь, которая случилась с ними на первом курсе института. Вспыхнув в начале, после разлуки она быстро угасла будто упавшая за горизонт далекая звезда. Наташа влюбилась в своего одногруппника, худенького черноволосого кавказского паренька, а он в нее, тоненькую блондинку с длинной косой и стройными ножками. Счастье длилось весь первый курс, пока она не бросила институт. Мать не могла ей помогать, а стипендии на жизнь и учебу катастрофически не хватало, и Наташа нашла работу на ДСК, где платили неплохую зарплату, а перспективы получения квартиры в рабочем городе-спутнике Ленинграда рисовались обозримыми. После ее ухода они почти сразу перестали видеться. Наташа переехала в наш город в двухместную комнатку общежития ДСК, а он остался в институте, дотягивая до пятого курса в студенческой общаге. Когда Арзу узнал о ее решении, то предложения пожениться, на которое в тайне так надеялась Наташа, и которое могло все повернуть в другую сторону, от него не последовало. Арзу оказался не готов на такой серьезный поступок. После тяжелого разговора, прибывая в какой-то лихорадке, Наташа через силу собрала нехитрые пожитки, как в тумане доехала до Московского вокзала и села в вечернюю электричку, следующую на юг со всеми остановками. Давясь слезами обиды, она непонимающе смотрела на пробегающие за окном уже чуть желтоватые тополя. Только одна незаконченная мысль крутилась у нее в голове: “Как же мне теперь без него…”. На остановках электричка со скрежетом останавливалась, свистя пневматикой, раскрывались двери, впуская и выпуская угрюмых по случаю позднего времени людей, а она сидела возле окна без билета, без представления как будет жить дальше, и только отчаяние крутилось в ее голове, как бобина невыключенного магнитофона, которая проиграла все песни и теперь только бьет концом пленки все снова и снова о панель лентопротяжного механизма, возвещая о том, что ее 525 метров пленки закончились.
Планируя свою поездку в Финляндию за машиной, Арзу совершенно намеренно предусмотрел трёхдневное пребывание в Санкт-Петербурге, якобы для отправки машины почтовым ж/д вагоном в Баку. Он мог просто доехать до Пулково и улететь, а его люди отправили бы машину без него, но Арзу обязательно хотел заехать и повидать Наташу. Его возможности позволяли найти нужного человека на всем пространстве не только Азербайджана, но и России. В последние года два Арзу настойчиво преследовала мысль, как сложилась бы его судьба, если бы они с Наташей не расстались. Завоевав место под солнцем, Арзу вдруг осознал, что не хочет проживать свои дни с нелюбимой женщиной. Жена никогда не была ему настолько близка и желанна, как Наташа. Возможно, ему только так казалось, но это чувство с каждым прожитым днем все усиливалось, отнимая время у бизнеса, семьи. В последнее время эта мысль стала настолько навязчивой, что Арзу хотел просто слетать в Питер и повидаться с Наташей, и тут подвернулось предложение с покупкой машины в Финляндии, и Арзу сразу загорелся этой идей.
– Да, – Валерка налил в свой стакан бананового ликера, разболтал, рассматривая, как вязкая желтая жидкость нехотя сползает по стенкам вниз, а затем, выпив залпом, вопросительно посмотрел на Арзу. – Мы бы с Наташей раскрутились, тебе только польза, деньги лишними не бывают, да и остановиться всегда есть где. Я честный, я не обману, – в подтверждение своих слов он осторожно посмотрел в глаза Арзу, потом, как бы ища поддержки, на жену.
Наташа почему-то слегка покраснела, встала и подошла к плите, что-то при этом рассеянно включая и гремя посудой. Арзу, не ответив, задумчиво взял свой чудо-телефон и, выйдя в коридор, стал куда-то звонить. Валерка в недоумении остался сидеть за столом один. Не понимая, куда все разошлись, ведь он только начал делать хорошее деловое предложение, чтобы как-то заполнить неловкую паузу, Валерка налил себе полный стакан и двумя большими глотками осушил его. Наташа обернулась и со словами “хватит уже пить” убрала его стакан со стола. Ее румянец поблек, она вполне владела собой, только глаза цвета морской волны были влажными.
– Спать иди, а то уже много выпил, завтра не встанешь.
В Наташиных словах прозвучала не то чтобы жесткость, но некоторая, незнакомая раньше Валерке, твердость. Даже, несмотря на сильное опьянение, внезапно накрывшее его волной, Валерку неприятно кольнула эта, не слышимая ранее у Наташи, интонация. С ощущением какой-то потери, пока не сформулированной и непонятной, Валерка побрел спать. По дороге в спальню мысли его стали разлетаться, как перья от дуновения ветерка, и в постель он уже ложился с чистой от любых мыслей головой, забыв обо всех проблемах и подозрениях, посетивших его этим вечером. Кое-как раздевшись, Валерка рухнул спиной на разложенный диван. Немного полежав и безуспешно пытаясь вспомнить события вечера, он повернулся на бок и быстро заснул.
Арзу вернулся и, сев за стол, пригубил ликер.
– Какая дрянь, – он поморщился и отодвинул от себя стакан. – Вылей, я не буду это пить.
Наташа взяла оба оставшихся стакана и поставила в раковину.
– И бутылку убери пожалуйста, чтобы не воняла, – брезгливо поморщившись, сказал Арзу и похлопал по дивану рядом с собой, приглашая Наташу присесть.
На утро голова у Валерки разламывалась, но надо было ехать за товаром. Проклиная все на свете, он встал, кое-как привел себя в порядок и, сложив огромные полосатые челночные баулы в один, вышел в ранее темное утро. Перед тем, как уйти, он постоял немного перед дверью, прислушиваясь. Все спали, глухая, изрисованная детьми, стена со старыми зеленоватыми, кое-где оторванными обоями слева от него длинно уходила в темноту, там она, делая поворот на 90 градусов влево, окончательно скрывалась в их с Наташей спальне. Справа, наоборот, одна за другой шли двери: сначала в зал, затем в кухню и дальше в детскую, выдавая всякие ночные звуки, которые живут с полуночи и до раннего утра в любой квартире, в каждой свои. Журчание протекающего сливного бачка из-за двери туалета в противоположном конце коридора, еле слышное тарахтение холодильника, причмокивание старшего, смешное сопение дочки, слабый храп гостя в гостиной, и только из спальни ни звука. Какое-то тяжелое чувство перекатывалось у него на дне души. Вечерние впечатления, задавленные ликером, были прозрачны и неосязаемы. Чувство странно тяготило, не выдавая ни своего происхождения, ни того, зачем оно пришло. Поддавшись чувству, Валерка тяжело вздохнул и шагнул за дверь.
Он отсутствовал четыре дня. Все произошло как в старом анекдоте, когда муж не вовремя возвращается из командировки. Валерка вернулся на день раньше, чем планировал. Открыв дверь ключом, он услышал несущийся ему навстречу веселый женский смех, шумную возню детей, вкусный запах застолья, сильно смешанный с запахом сигаретного дыма. Зайдя на кухню, Валерка увидел Наташу, сидящую на коленях Арзу, а напротив них еще одного гостя с Кавказа, видимо тоже азербайджанца, который с руки кормил виноградом блядоватую Наташину подругу, несколько раз до того безуспешно пытавшуюся соблазнить Валерку на площадке, когда они выходили курить во время совместных гулянок. Было дымно, все смеялись. Сын с дочерью в сторонке, возле двери, ели апельсины и увлеченно, забыв обо всем на свете, играли с красной радиоуправляемой машинкой, громко взвизгивая и смеясь, когда она наезжала одному из них на ногу.
Три месяца спустя суд своим решением оставил детей отцу. Валерка не позволял Наташе встречаться с дочерью и сыном. Она стала жить недалеко в квартире, которую для нее снимал Арзу. Смысл ее жизни с этих самых пор заключался в поиске встречи с детьми и возможности поговорить, обнять, поцеловать их. Работала она одновременно директором и продавцом в маленьком магазине кожаной одежды. Наташа сама же ездила и за товаром, благо дорожка в Турцию была давно протоптана. Арзу на этот раз не бросил ее на произвол судьбы. Он арендовал помещение недалеко от рынка и дал ей денег на закупку товара. Первые полгода Арзу раз в месяц приезжал к Наташе на день-два, потом стал приезжать все реже, а через некоторое время, переведя отношения в чисто деловые, он перестал бывать у нее вовсе, присылая за своей долей еще плохо говорящего по-русски молодого и напористого племянника, который во всем, в общем-то, заменил его.
VI
В апреле из Павлодара приехал Алек со своим отцом, старшим братом Валерки, который зашивался один, и ему нужна была помощь по хозяйству. После того, как он выгнал Наташу, забота о детях и доме полностью легла на его плечи. Протянув немного на старых запасах, Валерка понял, что ему чтобы как-то жить, в ближайшее время надо ехать за товаром, но детей оставлять одних нельзя, поэтому нужен кто-то, кто будет присматривать за детьми и помогать по хозяйству. Денег на няню у него, конечно, не было. Он позвонил матери, которая подсказала, что Алешка уже полгода бегает от призыва в их казахскую армию, и ему было бы очень кстати уехать в Россию к дяде. Вариант показался очень хорошим, так все складывалось весьма неплохо и для Валерки, и для Алека.
Поскольку до конца 70-х годов домашний телефон являлся страшным дефицитом и ставился либо заслуженным людям, либо партийным и прочим профсоюзным функционерам, то обладание этим чудом техники начала двадцатого века, в придачу к служебной машине и даче, служило признаком принадлежности, как минимум, к номенклатуре среднего уровня. Но технический прогресс не стоял на месте, и к середине 80-х годов, с увеличением количества АТС и их емкости, значимость этого атрибута советской успешности стала постепенно девальвироваться, спускаясь с высших и средних ступенек власти на нижние и дальше в народ. Будучи профсоюзным деятелем местного значения, Валерка единственный у нас на площадке такую роскошь заимел практически сразу после получения квартиры. Все прочее народонаселение этажа являлось страждущим, долготерпящим рядовым контингентом общегородской очереди на жилье без права на установку телефона. Предполагалось, и так это и было на самом деле, что облагодетельствованные отдельной жилплощадью и личным теплым туалетом, граждане ни о чем дополнительном помышлять не должны, поскольку специально строить сложную инфраструктуру для их частных разговоров государство не намерено, поэтому наша семья, тоже лишенная данного средства связи, на правах ближайших соседей частенько пользовалась Валеркиным телефоном, благо ни он, ни Наташа никогда не отказывали нам. Взамен моя мать иногда следила за детьми, когда Валерка с Наташей уезжали за товаром, а присмотреть за ними было некому. Обычно Наташа отводила детей к своей подруге-разведенке, у которой дочка была одного возраста с их сыном. Так они выкручивались из ситуации. Теперь все изменилось, ведь именно эта Наташина подруга была тем злополучным вечером со знакомым Арзу. Потому других вариантов с няней, кроме моей матери в этом качестве у Валерки не осталось вообще.
Зайдя вечером к нему позвонить, я попал на застолье. Три мужика, к которым присоединился и я, пили пиво и закусывали вкуснейшей соленой, как оказалось, иртышской рыбой. Вареная картошка, рыба, хлеб да соленые грибы – вот все, что стояло на накрытом старой клеенкой столе. Нарядная скатерть толстого сукна, вся в крупных красных маках, была выброшена в мусоропровод, как немая свидетельница супружеской измены. Если бы не дети, то Валерка надолго бы ушел в запой. Все время после разрыва было видно, как он титаническими усилиями сдерживает себя, но после приезда старшего брата и племянника, а это они привезли с собой рыбу, и сейчас пили вместе с ним пиво, закрутившись в работу, поездки, Валерка поостыл и к произошедшему, и к водке. Так за кружкой пива мы и познакомились с Алеком. Через неделю его отец уехал, а Алек остался на хозяйстве.
Лихое время проносилось за окном, сметая все на своем пути, и только те, кто жил какой-то мечтой оставались на этом свете еще некоторое время, укореняемые волей в повсеместно истонченном слое смысла. И чем могучее была эта воля, тем сильнее их держала жизнь. Но у многих молодых людей тогда появилась одна цель – красиво пожить. Пусть недолго, зато красиво. Пример несчастных обманутых родителей научил этих многочисленных представителей последнего советского бэби-бума жить одним днем, вырывая у жизни все понравившееся и не испытывая при этом ни к кому жалости и сострадания. “Криминальное чтиво” и “Прирожденные убийцы” стали ярким и понятным, как комиксы, катехизисом нового культа. Жизнь без удовольствия не имеет смысла, удовольствие надо испытывать пока молод, пока можешь, потом все бессмысленно: болезни, старость, от них только страдания. Скучное, будничное зарабатывание хлеба насущного тяжелым ежедневным трудом осталось уделом старшего поколения и неудачников. Как комары они летели на тепленькое, живое, пританцовывая и подпевая, готовые к смерти и зовущие ее. Совершенно не пригодные к жизни, они, изменяя сознание до приемлемого симбиоза с корявой действительностью дешевым алкоголем и тяжелыми наркотиками, умирали в подъездах от передоза или на лезвии ножа, или от пули, так и не успев даже толком освоить блатную феню и отлюбить. Они хотели гореть ярко, они знали, что чем ярче горишь, тем быстрее сгораешь, они видели это каждый день на примере своих друзей и знакомых, они желали сгореть быстро. Когда, вкатывая дозу, человек меняет себя и окружающий мир, то уже никто не в силах переубедить его, что этот мир не иллюзия, пребывание здесь не случайно, а смерть необратима. В начале 00-х, после массового исхода “комаров”, выжившие вдруг сообразили, что если конец неизбежен, то наверное не стоит его торопить, ведь в жизни есть еще удовольствия. Парадигма декаданса, как смертельно опасный вирус, убив своих носителей, уступила место парадигме бесконечного потребления. Вырвавшиеся из девяностых, повзрослев и утратив изрядный объем гормонов, приобрели хорошие деньги и научились их тратить. Пройдя мясорубку 90-х благодаря чуть большему уму или врожденной осторожности, или лучшей приспособляемости, этот новый подвид представителей российского общества наконец обуржуазился, внезапно поняв, что реальность можно успешно корректировать с помощью денег и для этого не обязательно менять свое сознание, и что это на самом деле имеет свои приятные стороны и практически безопасно. Былой драйв они заменили кокаином и шопингом. Но все это будет потом, а пока…
– Пошли в клуб сходим, что ли, баб цепанем, – я перегнулся через перила своего балкона и щелчком отправил тлеющий бычок в полет с десятого этажа. Смятая красная пачка “Магны” полетела вслед за ним.
– В какой? – Алек сидел на корточках, курил и в щель между плитами балкона смотрел вниз.
– В “Минотавр”, там бабцов симпотных немеряно из ближнего финансового института.
– Лавэ мало. Мне со стоянки еще не заплатили.
– У тебя же там посуточная оплата. Че, денег за двое суток не нашли?
– Ну, – утвердительно кивнул Алек, встал, тоже щелчком отбросив бычок подальше, чтобы он не залетел по дороге на нижние балконы, и опустил со лба на нос темные зазеркаленные круглые очки.
Он ухмыльнулся своей фирменной улыбочкой, которую, похоже, не раз репетировал перед зеркалом. По прогрессирующей легкости в придании лицу выражения циничности и хищности я мог точно сказать, сколько времени он тренировался. Месяц тому назад я притаранил Алеку кассету с “Прирожденными убийцами”, и он тут же начал “угорать” от фильма. Через неделю он прикупил круглые очки, которые нашел в киоске на привокзальной площади, через две купил магнитофонную кассету с саундтреком, а еще через неделю начал по поводу и без ухмыляться, нарабатывая прием, для придания крутости своему образу. Алек растягивал закрытый рот в широченной улыбке и немного приподнимал подбородок. Получалась чуть надменная ухмылка уверенного в себе хулигана. Несколько раз я говорил ему, что он слишком часто пользуется этим приемом, но после случая, когда Алек разрулил наезд пятерых гопников возле ларька с пивом, я стал спокойнее относиться к этой его слабости, в конце концов, некий практический смысл в этом был. Его святая вера во все решающую силу понтов меня поражала. Немного позже подоспело “Криминальное чтиво”, и Алек начал цитировать псалом 25/17 пророка Иезекииля.
Желание выглядеть круче, чем он есть на самом деле, одно из важнейших для подростка. Повадки, мимика, походка, стиль одежды, жаргон и интонации, все перенимается у продвинутых образчиков и применяется на практике. В итоге, чем тщательнее реципиент копирует, тем смешнее он выглядит, хотя бывают исключения, когда человек начинает верить в свой заимствованный образ настолько, что перестает жить собственной жизнью, и тогда комедия превращается в трагедию. Алек был на полпути к трагедии.
– Вот че ты лыбишься, а? Там телки привередливые, там бабки нужны, чтобы что-то получилось, – сейчас его неуместная ухмылка действовала мне на нервы.
– Все путем. Пивом разгонимся, там по водке возьмем, а сосок и так раскрутим.
– Вот не пойму я, ты дурак или прикидываешься?
– Да все ништяк будет, дружище, – он опять отработано ухмыльнулся и похлопал меня по плечу.
– Бля…, какой ты ребенок на самом деле. Ладно, поехали. На семичасовую электричку как раз успеваем, к девяти на месте будем.
Из-за экономии фонари на платформе горели через один. Зеленая электричка, громыхая, вползла в желтеющую тополями долину станции. Редкие вечерние пассажиры в сторону города, зябко прохаживаясь, курили, выдыхая в прохладный сырой воздух клубы табачного дыма. Мы тоже курили. Кончики сигарет при каждой затяжке ярко вспыхивали и искрили. “Мальборо” в наших палестинах продавалось по двадцать-двадцать пять тысяч, и его много подделывали, поэтому мы курили дешевую честную “Магну” за восемь тысяч.
– Ты знаешь, что в американские сигареты добавляют селитру, чтобы они быстро тлели? – спросил я, рассматривая потрескивающий и рассыпающийся искрами кончик своей сигареты.
– Зачем американцам добавлять селитру? – Алек с интересом взглянул на свою сигарету.
– Бля, я же сказал: “Чтобы они быстро тлели”.
– И что?
– А то, что быстро тлеют – больше расход, больше расход – больше прибыль. Прикинь?
Электричка остановилась и с шипением распахнула свои неисправные пневматические двери.
– В натуре хитрые, – Алек затянулся так, что его сигарета мгновенно истлела до фильтра. – Да, наши так не горят, а этими я с одной только-только накуриваюсь, – Алек сплюнул за перила платформы и выбросил туда же бычок.
– Все, погнали, – я тоже бросил под ноги бычок и шагнул в тамбур.
В вагоне почти никого не было.
По утрам, когда весь работный народ ломился в Питер, электрички лопались по швам, а по вечерам они шли туда почти пустые. Единственное исключение – это воскресный вечер в период май-август, когда замурыженные дачники, набившись на дальних полустанках, возвращались со своих дачных шести соток, которые иезуитское советское государство давало исключительно на каких-то непроходимых болотах подальше от города. Эти несчастные люди годами возделывали свои клочки болота, делая из них плодородные оазисы с цветущими садами и ухоженными огородами. Каждую пятницу, собрав огромные, бесформенные, темно-зеленого цвета рюкзаки, напихав туда досочек, подобранных на помойке, каких-то железяк, вынесенных с работы, положив пару буханок черного хлеба, пару банок дефицитной тушёнки или “завтрака туриста” и пачку вермишели, бесчисленные толпы советских трудящихся стекались к железнодорожным вокзалам и станциям, чтобы сесть в грохочущие электрички и поехать на дачные участки, где через три-четыре часа изматывающего пути по-настоящему поработать на себя, а не на мифическое советское отечество, за которое их отцы отдали свои жизни сорок лет назад, и у которого они все теперь вынуждены были понемногу подворовывать, чтобы хоть как-то обеспечить себя на зиму картошкой, капустой и малиновым вареньем. Многие, лишенные отцов и дедов, рано потерявшие своих бабушек и мам, надорвавшихся от непосильной работы и недоедания во время войны, русские люди эпохи “развитого социализма” свели свои взаимоотношения с государством к минимуму. К концу 70-х идеология выдохлась, как дешевые духи, выродившись в нечто бесформенное и бессмысленное. Она уже не могла прикрывать трупный запах разлагающегося государственного тела. Обнажившееся потребительское отношение государства к своему населению стало настолько явным, что народ, наконец, со всей очевидностью осознал то, что интуитивно чувствовал все годы, когда его во имя светлого будущего загоняли в колхозы, на стройки века или гнали с трехлинейкой на фашистские танки и амбразуры вражеских дотов. Советское народонаселение начало выводить государство “за скобки” своей жизни, давая как можно меньше поводов Молоху вспоминать о себе. Но рождение и смерть, скорее по инерции, все еще тщательно фиксировались государственной машиной для учета прихода и расхода человеческого материала, хотя идей и воли для его применения уже не оставалось. Люди по-тихому выстраивали жизнь параллельную с государством. Русскому народу первый раз за семьдесят лет представилась возможность заняться собой, и он с энтузиазмом принялся обустраивать свой нехитрый быт. В процессе люди выскочили за выцветшие флажки и почувствовали свободу. И именно под напором этого народа, почуявшего воздух свободы, окончательно оформилось смысловое банкротство коммунистической идеи, приведшее к развалу первого в мире государства рабочих и крестьян. Тогда, в 91-ом году, люди лишь на какое-то мгновение увидели сокровенное: власть на самом деле – это часть воли человека, переданная кому-то в доверительное управление, что народ – источник власти, и это даже успели записать в Конституцию. Родители по факту рождения своего ребенка получают абсолютную власть над ним. Они используют власть на благо ребенка, пока он не повзрослеет и, постепенно забирая от них всю полноту воли, не начнет самостоятельно принимать решения. Также, в надежде на добросовестность правителей люди, словно малые дети, отдают им часть своей воли, соглашаясь подчиняться чужим решениям. Урок 91-ого заключался еще и в том, что когда значительная часть общества разрывает договор с властью, отказываясь подчиняться, и забирает свою волю обратно, то носители власти, эти пользователи чужой воли, мгновенно превращаются из сакральных персон, вершителей судеб в обыкновенных смертных. Именно поэтому путч по восстановлению старой власти сокрушительно провалился. В телевизоре сидели серые бессильные люди, когда-то наделенные правом подписи, за которыми уже ничего не стояло кроме, может быть, одного телефона, соединяющего с несколькими воинскими частями, где ждали своего часа танки, пушки и самолеты. И кто-то из этих людей позвонил, и несколько танков даже выехало на улицы, но они безвольно встали, обнаружив, что народ забрал власть у серых и передал другим, которые обещали новое, но опять светлое будущее, энергично тыча в картинки из жизни процветающего Запада. Люди с надеждой отдали свою волю в пользование вуайеристам. Отжившая конструкция рухнула, но на ее месте не возникло ничего, кроме копировального аппарата для размножения изображений образцов свободы. Глубинная суть свободы осталась для русских тогда недосягаема. Это как с закоренелым зэком, который, сидя за решеткой, мечтает, рвется на свободу, а, получив ее, не может долго находиться вне стен тюрьмы. Свобода, где все порядки и ритмы противны тюремной привычке, давит его, поэтому, немного помыкавшись, он начинает стремиться как можно скорее опять попасть за решетку, в знакомую и естественную для него среду обитания. Только длительная серьезная работа по реабилитации способна вернуть такого человека в общество. Народ, неожиданно получивший свободу, в большинстве своем совершенно не знал, что с ней делать. Привычка каждого отдельного человека, составлявшего этот народ, выживать под прессом госмашины отбила способность думать самостоятельно. Мыслей куда пойти и что делать, у большинства людей не было вовсе, многие продолжали ходить на работу, на которой ничего не платили, ездить на свои участки и чего-то все время ждать, разглядывая копии красивой жизни по телевизору, которые в изобилии транслировала новая власть. Доверенные пользователи народной воли не смогли структурировать жаждущее идеологической определенности общество. В это время мы жили.