Детский психоанализ

Глава 2. Методика психоанализа детей ранних возрастов[31]

В главе 1 этой книги я попыталась показать, с одной стороны, какие специфические психологические механизмы, отличающиеся от тех, что характерны для взрослых людей, по нашему мнению, присутствуют у маленьких детей, работают в их головах, а с другой стороны, какие параллели существуют между этими двумя случаями. Указанные различия и сходства, которые делают необходимым применение специальных подходов, и привели меня к разработке моего метода игрового анализа.

На маленьком столике в моем кабинете для психоаналитических сессий находится целый ряд простейших игрушек – небольшие деревянные фигурки мужчин и женщин, игрушечные коляски, повозки, вагончики, машинки, паровозики, звери, кубики и домики, а также бумага, ножницы и карандаши. Даже тот ребенок, у которого сильно развилось чувство торможения к играм, обычно обязательно хотя бы бросит взгляд на эти игрушки или потрогает их и тем самым позволит мне очень скоро получить первое впечатление об имеющихся у него комплексах – через наблюдения за тем, как он начинает играть с игрушками или даже просто отставляет их в сторону или как выражает свое общее отношение к ним.

Я продемонстрирую принципы игровой методики на конкретных примерах психоанализа маленьких детей. С Петером, которому было три года и девять месяцев, было очень трудно справляться во всех отношениях. Он был сильно зациклен на своей матери и очень амбивалентен[32]. Был неспособен переносить разочарования/фрустрации, демонстрировал полную заторможенность в играх, создавал о себе впечатление как о робком, постоянно опечаленном ребенке, в котором нет ничего мальчишеского. Временами его поведение могло становиться агрессивным и оскорбительно насмешливым, он очень плохо вел себя с другими детьми, особенно со своим младшим братом. Аналитическая работа с ним имела своей целью по большей мере профилактику, так как в его семье уже было несколько случаев серьезных неврозов. Но в процессе психоанализа стало очевидно, что он сам уже страдает от столь серьезного невроза и ему присуща такая степень заторможенности, что почти наверняка он окажется не способен справиться с тем, что от него потребует школа, и что рано или поздно его ожидают серьезнейшие жизненные неудачи, чреватые полной ломкой личности[33].

В самом начале нашей с ним первой сессии Петер брал игрушечные вагончики и машинки, сразу расставлял их одни за другими, а затем – рядом друг с другом. Потом он несколько раз менял их расположение. В процессе он взял два игрушечных конных экипажа и стукнул их между собой так, что лошадиные ноги ударились друг о друга, и сказал: «У меня новый младший брат Фриц». Я спросила его, какое отношение к этому имеют конные экипажи. Он ответил: «Это нехорошо», – и на мгновение прекратил сталкивать их между собой, но скоро продолжил это занятие. Затем он столкнул две игрушечные лошадки таким же способом, как и раньше, – чтобы копыта ударились друг о друга. После чего я сказала: «Смотри, эти лошади – это два сталкивающихся человека». Его первая реакция на это была: «Нет, это нехорошо», а затем он сказал: «Да, это два человека сталкиваются друг с другом», а затем добавил: «Эти лошади тоже столкнулись друг с другом, но теперь они пойдут спать». Потом он завалил их кубиками и сказал: «Ну, теперь они совсем мертвы; я их похоронил». Во время второй сессии он поначалу также выстраивал машинки и повозки двумя способами – в длинную колонну и в шеренгу; при этом он опять стукнул два игрушечных вагончика между собой, а затем и два паровозика – как и в прошлый раз. Потом он поставил двое игрушечных качелей рядом друг с другом и, указав мне на их внутренние подвижные элементы, которые висели и раскачивались, сказал: «Смотри, они теперь свисают и ударяются». С этого момента я перешла к попыткам интерпретации. Указав ему на «свисающие» части качелей, паровозики, вагончики и лошадки, я сказала, что в каждом случае эти игрушки – это два человека, его папа и мама, ударяющиеся друг о друга своими «штуковинами»[34] (это словечко он использовал для обозначения гениталий). Он возразил: «Нет, это нехорошо», но затем, снова столкнув повозки друг с другом, сказал: «Вот так вот они сталкиваются своими штуковинами». Сразу после этого он заговорил о своем маленьком братишке. Как мы уже видели во время нашей первой сессии, за его ударами двух вагончиков или лошадок друг о друга следовали его упоминания того, что у него появился новый маленький братик. Поэтому я, продолжая свои интерпретации, сказала ему: «Ты подумал про себя, что папа и мама ударились своими штуковинами, в результате чего появился твой маленький братик Фриц». Тогда он взял еще один небольшой игрушечный экипаж и столкнул все три игрушки друг с другом. Я предположила: «Это твоя собственная штуковина. Ты тоже хочешь стукнуться своей штуковиной со штуковинами твоих папы и мамы». После этого он добавил в игру четвертый экипаж и сказал: «Это Фриц». Затем он взял две маленькие тележки и «прицепил» каждую на свой «локомотивчик»[35]. Он указал на лошадку и повозку и сказал: «Это папа», поместил рядом такую же игрушку – «Это мама». Указав еще раз на «отцовский» экипаж, сказал: «Это я». А далее, ткнув в сторону «материнского» экипажа: «Это тоже я», продемонстрировав тем самым свою идентификацию с обоими родителями в коитусе. После этого он несколько раз столкнул между собой две маленькие повозки и рассказал мне, как он и его маленький брат пустили двух цыплят в свою спальню, чтобы они сами смогли угомониться, но те столкнулись и плюнули «туда». Но он сам и Фриц, добавил Петер, «не были озорными уличными мальчишками и не плевались». Когда я сказала ему, что эти цыплята были его и Фрица «штуковинами», сталкивающимися друг с другом и плюющимися – мастурбирующими таким образом, он, после преодоления небольшого внутреннего сопротивления, согласился.

Здесь возможно только указать на то, что детские фантазии, проявляющиеся в процессе игры, становятся все более и более свободными в ответ на их постоянную интерпретацию в том смысле, что фантазирование становится более раскрепощенным процессом. Что заторможенность в игре уменьшается, а рамки игры постепенно расширяются; что некоторые детали игры повторяются снова и снова до той поры, пока не становятся полностью прояснены путем их интерпретации, после чего они уступают место новым деталям. Точно так же, как ассоциации, связанные с элементами сновидения, ведут к объяснению скрытого смысла этого сна, элементы детской игры, соответствующие этим ассоциациям, позволяют рассмотреть ее скрытое и подспудное содержание. Анализ детской игры в не меньшей степени, чем психоанализ взрослого человека, своим систематическим рассмотрением реальной ситуации как ситуации переноса и установлением связи (игровых элементов. – Примеч. пер.) с чем-то, уже реально пережитым или нафантазированным, предоставляет ребенку возможность в новой фантазии «прожить» до конца и «проработать» это пережитое или выдуманное «что-то». Таким путем, а также раскрывая смысл младенческих переживаний и первоначальные причины (особенностей. – Примеч. пер.) сексуального развития ребенка, психоанализ способствует снятию привязанностей и пристрастий, а также корректировке ошибок процесса его развития.

Описание следующего эпизода из случая с Петером имеет целью показать, что интерпретации, сделанные во время первых сессий, подтвердились при последующих стадиях аналитического исследования. Однажды, через несколько недель, когда один из игрушечных человечков случайно упал, Петер впал в ярость. После этого он задал мне вопрос о том, как был сделан игрушечный автомобиль и «почему он может стоять и не падать». Далее он показал мне, как падает крошечный игрушечный олень, а потом заявил, что хочет писать[36]. В туалете он сказал мне: «Я делаю пис-с-с – у меня есть штуковина». Затем он вернулся в комнату и взял игрушечного человечка, которого назвал мальчиком, поместил его в игрушечный домик, который назвал туалетом, и поставил этого мальчика таким образом, что помещенная рядом с ним собачка «не могла бы его видеть и укусить». Но при этом он разместил куклу-женщину так, чтобы она могла видеть мальчика, и сказал: «Только папа не должен видеть его». Из этого стало очевидно, что он ассоциировал собаку, бывшую для него обобщенным объектом, которого следует очень бояться, со своим отцом, а испражняющегося мальчика – с самим собой. После этого он продолжил играть с машинкой, устройство которой уже вызывало у него восхищение, катая ее взад-вперед снова и снова. Внезапно он сердито спросил: «Когда машина наконец остановится?» и добавил, что некоторые из ранее расставленных кукол не должны на ней ездить, опрокинул их всех и затем снова расставил, но уже спиной к машинке, рядом с которой снова выстроил целый ряд остальных машинок и вагончиков – на этот раз в шеренгу. Потом он внезапно сказал, что очень хочет по-большому, но удовольствовался только вопросом, заданным какающему игрушечному человечку (мальчику), сделал ли тот уже все свои дела. Далее он вернулся к машинке, поласкал ее и стал беспрестанно переходить от восторгов к гневу по поводу постоянных метаний этой машинки взад-вперед, по поводу своего желания сходить по-большому и от своих вопросов «мальчику» о том, закончил ли он.

Во время только что описанной аналитической сессии Петер указывал на следующие вещи: на игрушечного человечка, на оленя и т. п., которые постоянно падали и которые таким образом символизировали его собственный пенис вместе с неполноценностью последнего по сравнению с эрегированным членом его отца. Его стремление пописать сразу же после этих указаний предназначалось для того, чтобы доказать обратное и самому себе, и мне. Игрушечная машинка, которая безостановочно ездила взад-вперед и которая вызывала у ребенка и восхищение, и злость, ассоциировалась с пенисом его отца, который непрерывно осуществлял половой акт. После приливов восхищенных чувств он злился и хотел испражняться. Это было повторением его желаний покакать, возникавших у него, когда он ранее становился свидетелем первичной сцены. Такая его реакция объясняется желанием отвлечь родителей от их полового акта и, в фантазиях, нанести им вред своими экскрементами. Кроме того, какашка представлялась мальчику как нечто заменяющее его недоразвитый (по сравнению со взрослым. – Примеч. пер.) пенис.

Мы теперь должны попытаться связать весь этот материал с эпизодами первой психоаналитической сессии с Петером. Расставляя игрушечные машинки друг за другом в самом ее начале, он тем самым ссылался на мощный пенис своего отца; когда же он ставил их рядом друг с другом, он символически выражал частое повторение коитуса – а именно высокую потенцию отца, и он выражал это в дальнейшем, заставляя машинку безостановочно двигаться. Гнев и злость, которые он ощущал, когда становился свидетелем половых актов между родителями, во время первой же сессии нашли свои образы в желании того, чтобы две лошадки, которые пошли спать, оказались «мертвыми и похороненными», а также в тех внешних проявлениях, которые сопровождало это желание. То, что формирование у него таких впечатлений от первичных сцен, с которых (впечатлений. – Примеч. пер.) он начал наши аналитические сессии, имело отношение к реальным подавленным переживаниям его самого раннего детства, было подтверждено тем, что мне рассказывали его родители. В соответствии с этими рассказами, ребенок жил с ними в одной спальне в течение только одного периода, когда ему было полтора года и они все уехали в летний отпуск. Именно в это время с ним стало особенно трудно справляться, он плохо спал, постоянно обделывался, несмотря на то что несколькими месяцами ранее уже почти полностью усвоил «правильные» туалетные привычки. Оказалось, что решетка его кроватки не закрывала ему полностью вид на родителей во время их половых актов, но все-таки этот вид затрудняла, что нашло символическое отражение в падениях игрушечных человечков, которые ребенок затем ставил спиной к выстроенным в ряд машинкам. Падения игрушек отражали также его чувства собственной импотенции. До этого времени мой маленький пациент совершенно нормально и даже чрезвычайно хорошо играл со своими игрушками, а после того он оказался неспособен делать с ними ничего, кроме как ломать их. Начиная прямо с первой аналитической сессии, он демонстрировал связь между стремлением сломать свои игрушки и увиденными им половыми актами. Однажды, когда он выстроил машинки, которые символизировали пенис его отца, в ряд бок о бок, а потом сделал так, чтобы они все покатились, он вышел из себя, разбросал их по всей комнате и сказал: «Мы всегда немедленно ломаем наши рождественские подарки; нам ничего из этого не нужно». Разбивая игрушки, он тем самым в своем бессознательном крушил гениталии своего отца. Такое удовольствие от разрушения и заторможенность в играх, которые он сразу же продемонстрировал на психоаналитическом сеансе, были в процессе терапии постепенно преодолены, а потом и вовсе исчезли вместе с другими его проблемами.

Раскрывая шаг за шагом влияние, оказанное первичной сценой, мне удалось добраться до прятавшихся в глубине, но очень сильных пассивных гомосексуальных наклонностей Петера. После того как он изобразил (вышеописанными способами. – Примеч. пер.) половой акт своих родителей, он выразил свои фантазии о коитусе с участием трех человек. Они вызвали у него сильнейшее ощущение тревоги и уже другие фантазии, в которых он пассивным образом совокуплялся со своим отцом; это выражалось в его играх с тем, что игрушечные собачка, машинка или паровозик – все, что должно было символизировать его отца, – взбирались на тележку или игрушечного человечка, которые означали его самого. В процессе таких игр тележка каким-то образом повреждалась, а у кукольного человечка оказывалась откушена какая-то часть; после этого Петер выражал большой испуг (или активную агрессию) по отношению к той игрушке, которая символизировала его отца.

Теперь мне хочется обсудить некоторые более важные моменты моей методики в свете только что описанных фрагментов реально проведенных аналитических сессий. Как только маленький пациент дает мне какое-то понимание своих комплексов – происходит это в результате наблюдения за его играми, за тем, как и что он рисует, какие свои фантазии описывает или просто выражает своим общим поведением, – я могу (более того, должна) начинать все это интерпретировать. Это не противоречит надежно проверенному правилу, гласящему, что аналитику следует воздерживаться от интерпретаций до того, пока не установится феномен переноса, потому что у детей перенос проявляется немедленно, а аналитик часто немедленно видит доказательства его позитивного характера. Но если ребенок выказывает робость, тревожность или даже просто недостаточное доверие, то такое его поведение должно рассматриваться как признак негативного переноса, что только подчеркивает абсолютную необходимость начать интерпретации как можно скорее, так как они уменьшают негативный перенос у пациента, вскрывая и отслеживая изначальные объекты и ситуации, приведшие к негативным эффектам. Например, когда Рита[37], которая была очень амбивалентным ребенком, выказывала сопротивление, она тут же хотела убежать из комнаты, поэтому мне нужно было сделать интерпретацию немедленно, чтобы погасить это сопротивление. Как только мне удавалось объяснить ей причину ее сопротивления – все время ссылаясь на первоначально вызвавшие его объект или ситуацию, негативный порыв оказывался купированным, а она снова становилась дружелюбной и доверчивой девочкой, продолжала свои игры, многочисленные детали которых только подтверждали ту интерпретацию, которую я только что ей высказала.

Мне удалось с особой ясностью увидеть настоятельную необходимость немедленных интерпретаций и на другом примере. Это был случай с Труде, которую – следует это запомнить – привели ко мне, когда ей было три года и девять месяцев[38], на аналитическую сессию, оказавшуюся единственной, так как из-за внешних обстоятельств ее дальнейшую терапию пришлось отложить. Этот ребенок был крайне невротичным и необычно сильно зацикленным на своей матери. Она зашла в мой кабинет с очевидной неохотой и охваченная сильной тревогой, поэтому мне пришлось начать свое аналитическое общение с ней очень тихим голосом при открытой двери. Но скоро она подсказала мне, в чем скрыта природа ее комплексов. Она настояла на том, чтобы цветы, находившиеся в вазе, были убраны; выкинула маленького игрушечного человечка из коляски, в которую сама же ранее его посадила, и очень сильно его отругала; потом она захотела вытащить из книжки, принесенной ею, некоего человека в высокой шляпе, нарисованного там; наконец, она заявила, что подушки были беспорядочно разбросаны по комнате собакой. Немедленно высказанная мной интерпретация всех этих высказываний в том смысле, что она желает разделаться с пенисом своего отца,[39] потому что он приносит вред и причиняет беспокойство ее матери, атакует ее (именно на это указывало ее поведение по отношению к вазе, коляске, книжке и подушкам), сразу же привела к тому, что девочка в значительной мере успокоилась и прониклась ко мне существенно бо́льшим доверием, чем поначалу; а потом дома она сказала, что хотела бы еще раз прийти ко мне. Когда спустя шесть месяцев я возобновила свои психоаналитические сеансы с этой маленькой девочкой, оказалось, что она хорошо запомнила детали того единственного часа, проведенного тогда со мной, и что мои интерпретации привели к возникновению у нее в некоторой степени позитивного переноса, или, говоря иными словами, уменьшению негативного переноса, который был присущ ей.

Другой фундаментальный принцип игровой методики заключается в том, что интерпретации должны быть адекватными тому слою сознания, который в процессе анализа активируется – в той мере, в какой речь идет о их глубине. Например, во время своей второй сессии Петер после того, как привел в движение машинки, положил игрушечного человечка на скамеечку, которую назвал кроваткой, а затем скинул его вниз и сказал, что тот теперь сломан и мертв. Затем он проделал то же самое еще с двумя маленькими человечками, для чего взял две уже сломанные игрушки. В этот момент, в соответствии с уже имевшимся у меня материалом, моя интерпретация приобрела следующий вид: первый игрушечный человечек был его отцом, которого он хотел выкинуть из постели своей матери и убить, а второй – им самим, по отношению к которому его отец сделает то же самое[40]. В связи с выяснением влияния первичной сцены, завершенного к этому моменту во всех деталях, Петер в самых различных видах вернулся к теме двух сломанных человечков. Теперь уже начало казаться, что эта тема определялась страхом перед матерью как фигурой, обладающей способностью кастрировать, который преследовал его с момента первичной сцены. В его фантазиях она вставила пенис отца внутрь себя и не отдала его; таким образом, она стала объектом, вызывающим у мальчика тревогу и страх, потому что теперь она носит пенис отца, который ужасен сам по себе, то есть самого отца внутри себя[41].

А вот еще один пример из того же случая. Во время второй сессии с Петером моя интерпретация материала, который он мне предоставил, заключалась в том, что он со своим братом практикует взаимную мастурбацию. Через несколько месяцев, когда ему уже было четыре года и четыре месяца, он высказал очень пространную мечту, наполненную ассоциативным материалом, из которой можно сделать следующую выжимку. «Две свинки находились в свинарнике и в моей кроватке. Они вместе в свинарнике ели. Также в моей кроватке были двое мальчишек в лодке; но они были уже достаточно большими парнями, как дядя Г (взрослый брат его матери) и Е (его старшая подружка, которую он представлял себе как почти взрослую)». Большинство ассоциаций, связанных с этой мечтой, которые мне удалось выудить из него, были вербальными. Они указывали на то, что свинки символизировали его самого и его брата, а то, что они вместе ели, означало взаимную фелляцию. Но они также символизировали и его совокупляющихся родителей. Оказалось, что его сексуальные отношения с братом основывались на идентификациях со своими отцом и матерью, в которых Петер по очереди играл роль обоих родителей. После такой моей интерпретации этого материала Петер начал следующий сеанс игрой вокруг умывальника. Он положил два карандаша на губку и сказал: «Это – лодка, в которую забрались Фриц (его младший брат) и я». Затем он басовитым голосом – как это часто случалось, когда в дело вступало его супер-эго, – закричал на эти два карандаша: «Вам нельзя все время быть друг с другом и делать эти свинячьи штучки!» Этот нагоняй со стороны его супер-эго в адрес его брата и его самого был также направлен на его родителей (в той мере, в какой они представлялись ему дядей Г и взрослой подружкой Е)[42] и заново вызвал те эмоции, которые он испытал, оказавшись свидетелем первичной сцены с участием своих родителей. Это были эмоции, которым, наряду с другими вещами, он дал выход уже во время второй нашей сессии, когда захотел, чтобы лошади, которых он сталкивал тогда друг с другом, оказались мертвыми и похороненными. Но даже через семь месяцев анализ именно этих материалов оказался незаконченным. Однако ясно, что мои далеко идущие интерпретации, сделанные на достаточно ранних стадиях психоанализа, никоим образом не препятствовали выяснению связей между переживаниями ребенка и его общим сексуальным развитием (и, в частности, выявлению того, каким образом он выстраивает отношения с собственным братом) и не затрудняли проработку соответствующего материала.

Я упомянула вышеприведенные примеры для того, чтобы обосновать мою позицию, основанную на эмпирических наблюдениях, заключающуюся в том, что психоаналитику не следует опасаться делать далеко идущие интерпретации даже на самых ранних фазах анализа, так как материал, имеющий отношение к глубоким слоям сознания, будет выявляться и далее, а поэтому сможет и в дальнейшем прорабатываться еще и еще. Как я уже говорила, предназначение глубоких интерпретаций – открыть дверь в бессознательное, ослабить дополнительную тревожность и таким образом подготовить основу для дальнейшей аналитической работы.