Зеркальное отражение

Глава 46

Вторник, 14.06, Санкт-Петербург

За несколько часов до высадки на российское побережье Пегги Джеймс и Дэвид Джордж получили двадцать семь минут, чтобы насладиться чистым утренним воздухом Финского залива. Затем они снова спустились в чрево карликовой подводной лодки, чтобы проделать второй отрезок пути. Пегги хотелось бы большего, однако и эта небольшая передышка придала ей силы.

Когда до подхода к берегу остался один час, капитан Ридман спустился со своего высокого насеста в рубке и, втиснувшись в узкое свободное пространство отсека, присел на корточки перед пассажирами. К этому времени Пегги и Джордж уже проверили снаряжение, уложенное в водонепроницаемые вещмешки, и облачались в форму Российского военно-морского флота. Пегги стала натягивать синюю юбку, и Джордж отвернулся. Ридман – нет.

Когда она полностью оделась, Ридман открыл черную металлическую коробку размером двенадцать на четырнадцать на шесть дюймов, закрепленную на переборке слева от ее головы, и прошептал:

– После того как мы всплывем, у вас будет шестьдесят секунд, чтобы спустить плот на воду. Делается это выдергиванием вот этой затычки. – Демонстрируя свои слова, капитан просунул палец в кольцо, закрепленное на конце нейлонового шнурка, затем указал на маленькие весла в верхней и нижней частях спущенного надувного плота. – Плот раскроется наружу. На нем нанесена российская маркировка, которая соответствует имеющимся у вас документам, – продолжал он. – Согласно им, вы приписаны к бригаде подводных лодок класса "Аргус", размещенной на базе в Копорской губе. Насколько я понимаю, вас уже обо всем проинструктировали.

– Вкратце, – подтвердил Джордж.

– А как ты скажешь это по-русски? – спросила Пегги.

Джордж задумался, сосредоточенно наморщив лоб.

– Myedlyenna, – наконец торжествующе заявил он.

– Это значит "медленно", – поправила его Пегги, – но все равно достаточно близко. Капитан, – повернулась она к Ридману, – а почему всего шестьдесят секунд? Разве вам не нужно будет проветрить отсек и зарядить аккумуляторные батареи?

– На них лодка сможет двигаться еще около часа... достаточно, чтобы покинуть российские территориальные воды. А теперь я предлагаю вам еще раз взглянуть на карты. Запомните местность в районе точки высадки.

– Мимо парка проходит Петергофское шоссе, – по памяти сказала Пегги. – Нам предстоит двигаться по нему на восток до проспекта Стачек, затем повернуть на север, выйти к реке, и Эрмитаж окажется на востоке.

– Отлично, – одобрительно произнес Ридман. – А насчет рабочих, разумеется, вам известно.

Пегги вопросительно посмотрела на него.

– Нет. Каких рабочих?

– Во имя всего святого, это же было во всех газетах. Несколько тысяч рабочих должны сегодня вечером собраться на Дворцовой площади, ознаменовав тем самым начало двадцатичетырехчасовой общенациональной забастовки. Об этом было объявлено еще вчера. Забастовку устраивает Федерация независимых профсоюзов с целью добиться повышения заработной платы и пенсий для своих членов. Начинается забастовка вечером, чтобы не распугать туристов.

– Нет, мы ничего об этом не знаем, – сказала Пегги. – Нашим близоруким ведомствам известно, что читает у себя в сортире президент Жанин, но за новостями они не следят.

– Конечно, если Жанин не читает в сортире газету, – заметил Джордж.

– Благодарю вас, капитан, – сказала Пегги. – Я очень признательна вам за все, что вы для нас сделали.

Кивнув, Ридман вскарабкался обратно в рубку, чтобы вести подводную лодку оставшуюся часть пути.

Пегги и Джордж снова умолкли. Едва слышно жужжа электромоторами, субмарина рассекала толщу воды. Английская разведчица пыталась определить, облегчит или, наоборот, затруднит их проникновение в Эрмитаж скопище нескольких тысяч митингующих и милиции в непосредственной близости от него. Скорее, облегчит, в конце концов пришла к выводу она. Милиция будет слишком занята поддержанием порядка недовольных рабочих и не обратит внимания на двух военных моряков.

Выход из подводной лодки был осуществлен быстро. Как только капитан с помощью перископа убедился, что поблизости нет никаких судов и лодок, субмарина поднялась на поверхность. Ридман быстро повернул маховик, открывая люк, и Пегги первая вылезла наружу. Лодка находилась в полумиле от берега, и в воздухе висела грязная пелена смога. Никто не смог бы разглядеть субмарину, даже если бы специально высматривал ее в море. Джордж протянул Пегги резиновую упаковку, которая оказалась на удивление тяжелой. Стоя в рубке, английская разведчица просунула палец в кольцо и, дернув за шнурок, бросила плот за борт. Коснувшись воды, тот быстро раскрылся, наполняясь воздухом. Крепко держась за края рубки, Пегги подобрала колени к груди, высвободила ноги, мгновение постояла на покатой поверхности подводной лодки и шагнула на плот. Через секунду из рубки появился Джордж, держа две пары весел. Передав весла и вещмешки Пегги, он тоже перебрался на плот.

– Желаю удачи, – высунув на мгновение голову из рубки, произнес Ридман.

Он тотчас же нырнул внутрь и задраил за собой люк.

Меньше чем через две минуты после всплытия карликовая подводная лодка снова скрылась под водой, оставив Пегги и Джорджа одних на плоту, качающемся на нежных волнах.

Они молча стали грести к берегу. Пегги искала взглядом характерный узкий и длинный мыс, обозначающий северную границу большой бухты, за которой начинался парк.

Течение оказалось попутным, но они усиленно работали веслами, чтобы согреться. Ледяной ветер проникал под белые форменки с большим треугольным вырезом на груди и тонкие полосатые тельняшки. Даже с туго завязанными ленточками бескозырки с трудом держались на головах.

Двое разведчиков добрались до берега чуть больше чем за сорок пять минут. Народу в парке было мало. Рядовой Джордж стал привязывать плот к одному из кнехтов на причале. Пегги, забирая свой вещмешок, громко жаловалась по-русски на то, что им в такой холод пришлось проверять бакены. При этом она украдкой озиралась по сторонам. Ближайший к ним человек находился ярдах в двухстах – художник, который, устроившись под деревом на складном стульчике, рисовал углем портрет черноволосой туристки, а ее приятель одобрительно наблюдал за этим. Женщина смотрела в сторону моря. Но если она и обратила внимание на прибывших со стороны моря двух моряков, то никак это не показала. По тенистой аллее прогуливался милиционер, на скамейке дремал бородатый мужчина с портативным магнитофоном на шее и наушниками на голове, а рядом на траве лежал сенбернар. Мимо художника пробежала трусцой женщина спортивного вида. Пегги никогда не приходило в голову, что в России люди занимаются оздоровительным бегом и вообще отдыхают. Ей это показалось очень странным.

Меньше чем в двух милях к югу от парка на посадку в аэропорт "Пулково" то и дело заходили самолеты. Рев двигателей нарушал безмятежную идиллию парка. Но в этом и заключался один из главных парадоксов современной России: резкая грубость повседневности повсеместно вторгалась в красоты старины. Пегги перевела взгляд на север, в сторону города. Сквозь голубую дымку вдалеке виднелись синие, золотые и белые купола, готические шпили, бронзовые статуи, извилистые реки и каналы, и бесчисленные плоские коричневые крыши. Санкт-Петербург напоминал скорее Венецию или Флоренцию, чем Лондон или Париж. Должно быть, Кейту очень нравилось бывать здесь.

Привязав плот, рядовой Джордж надел вещмешок и подошел к Пегги.

– Все готово, – шепотом доложил он.

Пегги посмотрела в сторону широкого Петергофского шоссе, до которого было меньше полумили. Если верить карте, то, двигаясь по шоссе на восток, они скоро дойдут до станции метро "Проспект ветеранов" и, сделав пересадку на станции "Технологический институт", доедут прямо до Эрмитажа.

По пути Пегги болтала по-русски о состоянии буйков, жалуясь на то, что карта течений устарела и нуждается в обновлении.

Бородатый мужчина, сидящий на скамейке, проводил их взглядом. Не разжимая рук, сплетенных на груди, он заговорил в крошечный микрофон, спрятанный в спутанной бороде.

– Говорит Ронаш, – сказал он. – Два моряка только что причалили к берегу и, оставив надувной плот, пешком направились через парк. Оба с вещмешками за спиной, идут в сторону Петергофского шоссе.

Шумно вздохнув, оперативник полковника Росского перевел взгляд на красивую финку и подумал, что в следующий раз играть роль художника будет он.

Глава 47

Вторник, 06.09, Вашингтон

Ночь для Поля Худа прошла без происшествий.

Вчера вечером ему удалось отыскать Шарон и детей в ресторане "Блуперс"; выслушав рассказ про гамбургеры с орехами и индейку под сладким соусом, он вытянулся на кушетке в своем кабинете, доверив Опцентр ночному дежурному Курту Хардэуэю. Бывший исполнительный директор корпорации "Шон", занимающейся разработкой программного обеспечения навигационного оборудования для военного ведомства, Хардэуэй, опытный руководитель, динамичный лидер, знал в правительстве все входы и выходы. В возрасте шестидесяти пяти лет он оставил свой пост миллионером. Хардэуэй шутил, что он стал бы миллиардером, если бы продал свои знания и опыт не государственному ведомству, а частной компании. Он как-то сказал Худу: "Я никогда не экономлю на качестве, как бы мало средств ни выделяло правительство. Мне бы не хотелось, чтобы какой-нибудь парень, сидя в кабине истребителя "Томкэт", ворчал: "Весь этот мусор закупал для армии какой-то жмот!"

Формально в шесть часов вечера рабочий день Поля Худа и Майка Роджерса заканчивался. Однако на самом деле ни тот, ни другой не снимали с себя выполнение своих служебных обязанностей до тех пор, пока не уходили с работы. И пока они оставались в центре, ни Курт Хардэуэй, ни его сменщик Билл Абрам даже не пытались "отобрать кость у этих двух псов", как метко выразился Хардэуэй.

Лежа на кушетке, разувшись и положив ноги на мягкую боковую спинку, Худ думал о своей семье – о самых дорогих людях на свете, которых он тем не менее, похоже, разочаровывал каждым своим поступком. Быть может, от этого просто никуда не деться. Человек подводит своих близких, в глубине души сознавая, что они все равно его простят. И все же совести приходится очень тяжко. Как это ни странно, больше всего он вчера порадовал тех, с кем, казалось, у него нет ничего общего: Лиз Гордон и Чарли Скуайрса. Первую – признав результат ее работы, использовав его при планировании операции; второго – разрешив ему отправиться на выполнение такой авантюры, которая выпадает только раз в жизни.

В промежутках между краткими отрывками сна Худ также смотрел на часы, которые вели обратный отсчет времени, оставшегося до начала операции "Бомбардира" в тайге.

"Двадцать пять часов и пятьдесят минут, и время идет", – подумал Худ, глядя на часы. Когда Хардэуэй устанавливал таймер, на нем было тридцать семь с лишним часов. Что будет, когда показания полностью обнулятся? Что произойдет с миром?

Директор Опцентра испытывал одновременно подавленность и, как это ни странно, необычный душевный подъем. В любом случае, глядеть на часы было лучше, чем смотреть выпуски новостей Си-эн-эн по телевизору. Эфир был полон сообщениями о взрыве в тоннеле в Нью-Йорке; высказывались предположения о возможной связи этого террористического акта со взрывом редакции газеты в Польше. Еще был Эйваль Экдол, который распространялся о своих связях с Украинской повстанческой армией, выступившей против ввода российских войск. Худ вынужден был признать, что это очень умный ход. Негодяй настраивал общественное мнение Америки в пользу российско-украинского союза, выступая категорически против него.

Худа разбудило сообщение с борта карликовой подводной лодки, переправленное через Хельсинки, о том, что рядовой Джордж и Пегги Джеймс благополучно высадились на берег в окрестностях Санкт-Петербурга. Пять минут спустя Майк Роджерс, который, похоже, в эту ночь вообще не сомкнул глаз, доложил, что "Ил-76Т" вошел в воздушное пространство России и на полной скорости следует к месту высадки. Как ожидалось, самолет будет там через двадцать минут. Роджерс также добавил, что радиолокационные отражатели, которые "Ил" сбросил, подходя к берегу, ввели в заблуждение станцию наблюдения в Находке, позволив самолету незамеченным влиться в поток российской авиации. Пока что никто не обратил на него никакого внимания.

– Неужели система ПВО никак не отреагировала на постановку помех? – недоверчиво спросил Худ.

– Мы сделали это только для того, чтобы скрыть, с какой стороны появились, – ответил Роджерс. – Оказавшись в воздушном пространстве России, наш "Ил" стал вести себя совершенно естественно. Экипаж хранит полное радиомолчание, а на обратном пути в Находку сообщит, что самолет направляется на Хоккайдо за запасными частями для радиопередатчиков.

– И все равно я не могу поверить, что все прошло так гладко, – сказал Худ.

– За последние два года, – возразил Роджерс, – российская армия сдала еще больше. Солдатам, которые обслуживают радиолокационные станции, приходится находиться на дежурстве дольше, чем прежде. Естественно, они устают. Если не произойдет ничего из ряда вон выходящего, все будет в порядке.

– Ты так в этом уверен? – не сдавался Худ. – А что, если это ловушка, в которую мышка заходит, но не может выбраться обратно?

– Планируя операцию, мы рассматривали и такую возможность, – сказал Роджерс. – Русским нет смысла рисковать, позволяя "Бомбардиру" беспрепятственно высадиться. Все дело в том, Поль, что та Россия, с которой нам приходится иметь дело сейчас, имеет мало общего с той Россией, которая в прошлом доставляла нам столько беспокойства.

– И все же у этой России достаточно сил и средств, чтобы заставить нас кусать ногти, – возразил Худ.

– Тут ты попал в точку, – согласился Роджерс.

Встав с кушетки, Худ позвонил Беннету и попросил его собрать начальников отдела в "баке", затем сходил в отдельную туалетную комнату, чтобы соскоблить с глаз сон. Вытираясь, он никак не мог избавиться от мыслей о России. Неужели Майк прав, или же все они заблуждаются, опьяненные ложной эйфорией, вызванной крахом коммунизма и распадом Советского Союза?

И был ли этот крах? А может быть, все это лишь иллюзия, созданная с помощью дыма и зеркал, небольшая передышка, подобная временным затишьям Ледникового периода? Что, если силы зла просто ушли на время в тень, чтобы перестроиться и вернуться, неумолимыми как никогда?

Русские не привыкли к свободе и независимости. Еще со времен Ивана Грозного ими правят диктаторы.

"Иван Грозный... ячейка "Грозная", – с ужасом подумал Худ.

Направляясь в "бак", директор Опцентра размышлял о том, что, как бы ни развивались события завтрашнего дня, Империя зла вовсе не мертва.

Глава 48

Вторник, 14.29, Санкт-Петербург

Во время своего первого полета в космос генерал Орлов не имел возможности поговорить с Машей, и, возвратившись на землю, он застал жену очень обиженной. Маша напомнила ему, что за все время знакомства еще не было ни дня – не говоря уж о трех днях, – чтобы они не разговаривали друг с другом.

Тогда Орлов решил, что это лишь глупые женские переживания, которых ему не понять. Но затем, когда родился Никита, и Маша, потерявшая при родах много крови, какое-то время не могла говорить, Орлов осознал, каким же утешением может быть голос любимого человека. Если бы Маша смогла сказать хотя бы: "Я тебя люблю", долгие дни, проведенные у изголовья ее кровати, дались бы ему значительно легче.

С тех пор больше не проходило ни дня без того, чтобы Орлов не поговорил с женой, и каждый раз он не переставал удивляться, как даже несколько простых фраз вселяли в них с Машей дополнительные силы. Хотя Маша не должна была знать о характере работы мужа в Эрмитаже, Орлов открыл ей правду – разумеется, не вдаваясь в подробности и не посвящая в детали о тех, с кем ему приходилось работать. Исключение было сделано для одного только Росского: Орлову нужно было хоть кому-то жаловаться на полковника.

Позвонив Маше в половине одиннадцатого утра, Орлов огорошил ее словами о том, что "дела идут хорошо, но мне нужно немного задержаться на работе", и направился в командный центр. Он хотел быть вместе со своими людьми, когда завершится первый день работы Операционного центра.

За несколько минут до одиннадцати появился Росский, и они с Орловым заняли свои неофициальные места. Орлов медленно прохаживался за спинами операторов компьютеров, Росский остановился рядом с прапорщиком Ивашиным, который поддерживал связь с Догиным и другими министрами. Полковник Росский держался еще более замкнуто и сосредоточенно, чем обычно. Он следил за развитием ситуации в политической и военной сферах. Орлов сомневался, что в такое настроение полковника привело известие о прибытии двух вражеских разведчиков из Финляндии, однако решил ни о чем его не спрашивать. Похоже, от вопросов, заданных полковнику Росскому, все равно никакой практической пользы не бывает.

В 13.30 было перехвачено сообщение станции наблюдения ПВО под Находкой, переданное в разведывательное управление главного командования военно-воздушными силами о том, что в работе радиолокатора произошел сбой, длившийся почти четыре минуты, но теперь все системы работают исправно. Система ПВО проверила сигналы маячков всех самолетов, находящихся в регионе, убеждаясь, что среди них нет нарушителей, но Орлов сразу же понял, что сбой в работе локатора произошел по вине "Ил-76Т" из Берлина. Теперь самолет находился в воздушном пространстве России и направлялся на запад. До встречи с составом, если такова была цель незваного гостя, ему оставалось лететь меньше часа.

Орлов тотчас же позвонил Григорию Стенину, сменившему Титова в центре связи, и попросил связать его с главкомом войск ПВО. Ему ответили, что генерал-полковник Петров на совещании.

– Это срочно, – настаивал Орлов.

Росский попросил у Ивашина наушники.

– Разрешите попробовать мне, – предложил он.

Орлов ждал, держа трубку у уха. Росского тотчас же связали с генералом Петровым. От Орлова не укрылся торжествующий блеск в глазах полковника.

– Товарищ генерал, – сказал Росский, – с вами хочет переговорить генерал Сергей Орлов, начальник Операционного центра в Санкт-Петербурге.

– Благодарю вас, полковник, – ответил Петров.

Орлов на мгновение лишился дара речи. Он, глава разведывательного ведомства, внезапно почувствовал себя совершенно беззащитным...

Орлов рассказал маршалу про "Ил-76Т", и Петров ответил, что в воздух уже подняты два "МиГа", которым приказано заставить нарушителя сесть, а если он откажется – сбить. Положив трубку, Орлов, не отрывая взгляда от лица полковника Росского, подошел к нему.

– Благодарю вас, – сказал генерал.

Росский расправил плечи.

– Всегда рад вам помочь, товарищ генерал.

– Мы с генералом Петровым – близкие друзья, полковник.

– Рад это слышать, товарищ генерал.

– А вы с ним знакомы? – продолжал Орлов.

– Никак нет, товарищ генерал, – ответил Росский.

– В таком случае, объясните.

Хотя голос Орлова оставался тихим, это была не просьба, а приказ.

– Я вас не понимаю, товарищ генерал.

И тут Орлов со всей определенностью понял, что разговор Росского с Петровым, а теперь с ним является игрой. Но он не собирался прилюдно выяснять с полковником, кто из них главный, тем более что в этом противоборстве он мог потерпеть поражение.

– Понятно, – сказал Орлов. – Выполняйте свои обязанности, полковник.

– Слушаюсь, товарищ генерал, – ответил Росский.

Орлов вернулся на свое место. У него крепло подозрение, что даже его назначение на эту должность было частью какой-то большой игры. Ловя на себе брошенные украдкой взгляды Делева, Спанского и других сотрудников, генерал гадал, кто из них остается предан ему, кто в игре с самого начала, а кто, подобно Петрову, подключился к ней в течение последних нескольких часов. Масштабы обмана поразили его, однако гораздо более сильную боль причинила мысль о том, что друзья отвернулись от него, заботясь лишь о собственной карьере.

Орлов вернулся на свое место позади ряда компьютеров. Однако за последние несколько минут многое изменилось. Центр силы ощутимо сместился в сторону Росского. Орлов чувствовал, что ему нужно вернуть в свои руки ускользающую власть. Он никогда в жизни ни перед чем не отступал и сейчас также не собирался сдаваться без борьбы. Но Орлов понимал, что в первую очередь необходимо обезвредить Росского, и в самое ближайшее время, причем сделать это нужно в открытую. Он не может сражаться с полковником его же собственными методами.