Рожденная ползать. Код крови.

Глава 3

Мы влетели в аудиторию. Остановившись в дверях, я смотрела на нашего преподавателя. Он не был против корсетов, но по каким-то своим причинам предпочитал коляску. Его взлохмаченная причёска, кажется, отражала его характер. Он не отходил от стиля своей молодости, а это лет сорок назад. Всё те же ярко-фиолетовые волосы с чёрными концами. Мы привыкли видеть людей на улице за пятьдесят, с таким же видом. Строгий костюм тёмно-фиолетового, почти чёрного цвета всегда казался немного несуразным на человеке его возраста. Но всё выглядело довольно по-учительски. Очки прямоугольной формы без рам и дужек подчёркивали его и без того немаленький нос. Коляска была последней разработанной версией, с воздушной подушкой, как у транспорта на улице; ей не нужны были колёса, хотя для безопасности они там были, но чаще сложены, как шасси из сказок про мистические летательные аппараты. Этот красивый матово-чёрный аппарат, управлялся полностью мыслями его владельца.

— Так-с, — посмотрев на нас из-под бровей, — кто у нас тут?

Мы со Сферой стояли, прижимаясь к двери.

— Четыре тысячи… — начала говорить я свой номер.

— Не нужно мне ваших номеров, я вас и по именам прекрасно знаю: Эйра и Сфера. Какие прекрасные имена у таких непостоянных девушек.

— Можно войти? — протяжно спросила Сфера.

— Да, но только у тебя в шесть часов сегодня другая лекция, и она уже как полчаса идёт. Разве ты не смотришь своё расписание?

— Что? — её зелёные глаза стали ещё больше. Она посмотрела на браслет, нажав на него сбоку, — голографический экран показался синим свечением. Она, быстро перебирая пальцами по нему, нашла расписание:

— Вот же семь верховных! — выругалась она.

— Сфера, поаккуратнее с выражениями в стенах знаний, — не злобно, но осуждающе посмотрел на неё преподаватель.

— Простите, сегодня в пять утра мне поменяли пары, я не была в курсе, простите, — её глаза забегали в панике.

— Так что же вы еще здесь? Бегите уже, а то вас могут не пустить.

Всё это время, я переживала за подругу: опоздание, а тем более пропуск — это серьёзное нарушение.

— Ага, убегаю, извините, — посмотрев на меня. — Я буду на втором, встретимся потом, у меня, оказывается, безопасность сейчас.

— Хорошо, лети, — я махнула рукой ей вслед, но она меня уже не видела, так как убегала со всех ног.

Элисар, перевёл взгляд на меня:

— Ну-с, а у вас какое оправдание? — улыбнувшись лишь краем уголка губ, но взгляд оставался очень серьёзным.

— Нет оправданий, можно войти? — зачем оправдываться, когда это всё равно не поможет.

— Хорошо.

Аудитория гудела, как улей, собранный из двух разных цивилизаций. Справа, у широких, лишённых ступеней проходов, мерцали индикаторы самоходных кресел. Их владельцы — «маневренные», как они сами себя с гордостью называли, — легко лавировали между рядами, тихо жужжа и переговариваясь, соединяясь в импровизированные круги. На спинках кресел мелькали голограммные наклейки: комиксы, лозунги, портреты виртуальных идолов. Слева царила стоячая зона. Те, кто был в корсетах нового поколения или просто «каркасники», занимали пространство у высоких консолей-пюпитров. Здесь можно было и стоять без малейшей усталости, и в любой момент мягко опуститься на встроенное в консоль сиденье.

Я быстро прошла вглубь, к своему привычному месту у центрального окна. Первые ряды, отданные под самоходы или коляски, были заняты — там было удобнее выезжать, не мешая другим.

Я встала у своей консоли, положив ладони на прохладную поверхность. Стоять было естественно, почти как дышать: корсет брал на себя всё, оставляя лишь ощущение лёгкой, едва уловимой поддержки, словно невидимая рука страхует тебя каждую секунду.

Я бросила сумку из переплетённых светящихся волокон на свободное место рядом. Никто не трогал чужие вещи — неписаное правило. Я достала одной рукой компактную клавиатуру. Нажатие кнопки — и из её торца вырвался конус ярко-синего света. В воздухе, на уровне моих глаз, материализовался основной экран, слегка мерцая, как мыльный пузырь, наполненный данными. Я бросила взгляд на преподавателя в дальнем конце зала, щурясь. Лёгкое движение пальцем по парящему экрану, нажатие на плюс. Сверху, точно так же из ничего, возник второй экран — прицельный. Двойной щелчок в воздухе, и изображение на нём прыгнуло вперёд. Учитель теперь был как будто в шаге от меня, так что я могла видеть даже морщинки у его глаз.

Последний штрих: лёгкое касание иконки с символом глаза. Система ИИ «Фокус» тихо пискнула в моём импланте, подтверждая активацию. Теперь увеличение будет следовать за преподавателем автоматически, а при необходимости — молниеносно переключаться на рабочую доску, фокусируясь на новых символах. Преподавателя было прекрасно слышно благодаря моему импланту, а он всегда очень тихо разговаривал, так что это спасает.

— Так-с, — раздался размеренный голос педагога, и тишина в аудитории стала ощутимой, почти материальной. — Половина лекции в архив, но основы знать необходимо. Вам, будущим управленцам системы, это не роскошь, а инструмент. — Он обвёл взглядом ряды, где многие избегали прямого контакта. — Вопрос на понимание сути: с какого конкретного рубежа начался отсчёт современного мирового порядка? Не история вообще, а именно наш уклад.

Он скользнул взглядом по интегрированной в стол панели управления. Перед каждым студентом на встроенных экранах горел индикатор готовности, система считывала биометрию: пульс, микромимику, фокус взгляда. Зелёный — уверен, жёлтый — сомневается, красный — знает ответ и готов его отстаивать. Красных огоньков было мало.

— Красный — это цвет компетенции и решимости. Его, как вижу, дефицит, — констатировал он без эмоций, но в голосе прозвучала знакомая всем сухая ирония. — Что ж, в честь заключительного дня сделаем исключение из правил. Право выбора — за мной, а не за системой. Его методичный и тяжёлый взгляд начал движение по рядам. Я бессознательно замерла, стараясь сделать лицо нейтральным, но система уже всё зафиксировала. Траектория была предопределена.

— Наша уважаемая опоздавшая, — его голос приобрёл отчётливую, направленную ко мне мягкую жёсткость. — Предлагаю реабилитироваться. Осветите нам отправную точку.

Я внутренне вздохнула. Так и знала. Мельком окинула взглядом соседей. В ответ — только отстранённое любопытство или погружённость в свои экраны. Спасения не будет. Я расправила плечи, почувствовав, как корсет мягко поддерживает спину. Глубоко вдохнула и чётким движением нажала на парящем передо мной интерфейсе иконку подключённого микрофона. Лёгкий системный щелчок отозвался в ухе через ТЭК. Теперь мой голос, очищенный от посторонних шумов и усиленный, будет слышен в каждом уголке аудитории, превращая личный ответ в публичное выступление.

— Вы приступите или нам ждать окончания занятий? — его взгляд стал серьёзным, почти давящим. — Всё-таки последний день. Страха уже быть не должно. Или вы, Эйра, решили, что уже можно расслабиться?

По аудитории пробежал неодобрительный, едва слышный гул. Для меня он был пустым звуком.

— Конечно, — я сделала ещё один вдох, быстро выстраивая в голове хронологию. — Всё началось в сентябре 2040 года. Тогда люди ещё ходили на двух ногах сами… — я на секунду запнулась, осознавая, как дико это звучит сейчас, — …то есть без помощи корсетов. В инвалидных колясках тогда был лишь небольшой процент населения.

Я видела, как несколько студентов переглянулись. Для них это была уже древняя, почти мифическая история.

— Прогресс шёл. Первые прототипы наших корсетов уже существовали, но их называли экзокорсетами или экзоскелетами. Они были громоздкими, — я жестом показала размер, — и по технологии в них можно было только стоять или идти. Чтобы сесть, устройство приходилось снимать. Должно быть, это было жутко неудобно.

Я невольно улыбнулась, представив на мгновение этих неуклюжих «кибер-пешеходов» прошлого, похожих на космонавтов, застрявших на Земле.

— В мире тогда было много конфликтов. Целые страны, — я сделала паузу, давая осознать это слово, ведь сейчас у нас только колонии, — стирали друг друга с лица земли. Из-за этого, кстати, у нас до сих пор дефицит чистой воды и экопродуктов. А в том самом 2040-м одна из сторон, стремясь к лёгкой победе, разработала вирус. Мы до сих пор не знаем имени его создателя. Идея была в том, чтобы временно парализовать противника. Но что-то пошло не так…

Я замолчала, глядя на свои руки, лежащие на столе. Следующий шаг в повествовании был всем хорошо известен, но произносить его вслух всё равно казалось чем-то личным, почти болезненным.

— У людей массово начали отказывать ноги. Сначала все думали, что это мутация более ранних вирусов — Армагеддона 2030-го, который бил по нервной системе, или того самого Ковида из 2020-х, атаковавшего лёгкие. Но это было что-то новое. Что-то… навсегда.

— Не отходите от темы в лирику. Продолжайте, — преподаватель мягко, но настойчиво вернул меня к сути.

— Хорошо, — я наконец сделала глоток того странного напитка, что мне передала подруга. Вкус был… интересный, но абсолютно не мой. Я слегка скривилась. — К 2043 году людей, способных ходить самостоятельно, осталось меньше пяти процентов. Прогрессия была катастрофической. Государства не понимали, как выживать. Ведь ни инфраструктура, ни экономика не были приспособлены под новую реальность. Все ещё надеялись, что эффект временный, что всё «пройдёт само». Но когда в 2044 году не родилось ни одного ребёнка со способностью ходить… вот тогда и начали действовать, точнее паниковать.

— Ваше мнение о причинах катастрофы? — уточнил он.

— Я думаю, все правительства того времени были слишком заняты сиюминутной выгодой и конкуренцией. Они старались не замечать проблему, пока это было возможно. Даже в новостях тогда писали: «Не бойтесь, всё пройдёт». Эти лозунги были на всех континентах. «Вирус скоро отступит», и так далее. — Я замолчала на секунду, собирая свои мысли. — Но моё мнение… паники и тех страшных жертв можно было избежать. Ещё задолго до 2040-го. Пусть такого вируса и не было, но ведь и до него ничего не делалось для… для тех, кого тогда называли… — я взглянула на преподавателя. Он слушал, не отрываясь. — Вспомнила. Для инвалидов. Для людей с ограниченными возможностями. Не было ни доступной среды, ни специального транспорта, ни элементарных удобств в общественных местах. Именно это долгое игнорирование небольших проблем в итоге привело к тотальной беспомощности и панике, когда проблема стала всеобщей.

Я сделала паузу, чувствуя, как тяжело даются эти слова.

— И ещё… о детях задумались только в 2044-м. О целом поколении, которое уже никогда не сможет ходить. А до этого четыре года просто делали вид, что ничего не происходит. Конечно, это вылилось в ужас 2045-го — когда культ Безногих захватил умы. Люди были морально сломлены, раздавлены нищетой, выживанием и беспомощностью… И случилось то самое массовое самоубийство. Более миллиона человек за один день… В мире, где к 45-му году население уже сократилось до восьмидесяти миллионов… это была национальная, нет, общечеловеческая травма.

В аудитории стояла гулкая тишь.

— Культы сохраняли власть ещё долго. Пока все эти старые «страны» не рухнули окончательно. Пока население Земли почти полностью не исчезло. И только тогда… люди начали учиться жить заново. Благодаря нашей колонии — тем немногим лидерам, которые не побоялись взять на себя ответственность. Без колебаний они начали строить новый мир. И сейчас, сто лет спустя, мы можем стоять, учиться, строить будущее. Они дали людям не просто работу, а смысл. Заменили деньги системой баллов… — Я на мгновение замолчала, подбирая последние, самые важные слова. — Они дали людям причину жить. И показали, что это возможно. Не словами, а своим примером.

— Очень хорошо, — преподаватель медленно кивнул, и в его голосе прозвучала редкая, скупая похвала. — Вижу, вы не просто простаиваете мои лекции. Но тогда возникает вопрос: почему же случился Бунт 2123-го? Он тоже немало изменил. Длился почти четыре года. Большинство из вас тогда только родились.

Он сделал паузу, скользнув взглядом по экрану с номерами студентов.

— Так-с… Номер 4501. А, мой любимый протестант, — его тон стал нарочито лёгким, но в нём зазвучал холодок. — До сих пор не понимаю, как тебя не отчислили. — Он пристально посмотрел вперёд, на первый ряд.

Мой взгляд автоматически последовал за его. Я видела только широкую спину парня в старом, потёртом самоходном кресле в первом ряду. Его плечи были неправдоподобно массивными, казалось, они не помещались в коляске, отчего та тихо жужжала, будто жалуясь на нагрузку. Аппарат явно был не новым, возможно, собранным из старых деталей — редкий даже древний в мире бесшумных, элегантных корсетов.

— Ну что, просветишь нас? — спросил преподаватель.

Спина передо мной слегка напряглась. Парень заговорил, не оборачиваясь. Голос его был спокойным, размеренным, но в ровном тембре слышалось глухое, внутреннее напряжение.

— Вы правы, бунт затронул многих. Но люди просто устали быть рабами идеологии.

— Можно подробнее? И, желательно, опираясь на факты, а не на эмоции.

— Хорошо. Система образования, как справедливо отметила моя однокурсница, — он слегка повёл плечом в мою сторону, даже не оглядываясь, — для пятидесятых и шестидесятых была идеальным выходом. Когда мир потерял смысл. Но к 2110-му она превратилась в машину по производству винтиков. Рабочий день длился более шестнадцати часов. Дети шли в школу с четырёх лет. Да, ранний выпуск, быстрое распределение… но с одиннадцати лет учебный день длился пятнадцать часов. Бунт пошёл от бессилия. Многие до сих пор ждали обещанных корсетов, живя в боли. Они решили, что правительство пора сдвинуть. Попробовать новый подход.

— И к чему привёл этот… поступок? — преподаватель произнёс последнее слово с мягкой, опасной ясностью.

Мускулистая спина впереди распрямилась ещё больше.

— Были жертвы. Но были и изменения. Первым нападением был театр, где было слишком много верхушки власти. С этого момента и считается начало бунта. Они просто хотели изменений.

— Захват власти, подвергать людей опасности ради амбиций — это не изменения. Это преступление против системы.

— Система выросла с трёх Верховных до семи. Голосов стало больше. Рабочий день сократили. Медицина стала уделять внимание не только выживанию, но и качеству жизни. — Говорил он методично, словно зачитывал сводку. С каждым его словом я видела, как преподаватель, стоящий сбоку, сжимает планшет, и вена на его виске начинает отчётливо пульсировать. — Больше нет ползающих в грязи. Только корсетчики и колясочники. Так что да, последствия есть. Пусть переворота и не случилось. Но ведь никто не знает, что будет дальше.

Последнюю фразу он произнёс тише, и его плечи слегка опустились, будто сбросив невидимый груз.

В этот момент у каждого в ухе, включая преподавателя, прозвучал ровный, безличный голос системы:

— Урок завершён. До следующего занятия — пятиминутный перерыв для восстановления когнитивных функций.

Преподаватель замер, сжав губы. Спор был прерван на самом интересном месте, автоматически, по расписанию. Он больше не стал комментировать. Только обвёл взглядом аудиторию, и его лицо снова стало профессионально-нейтральным.

— Многие из вас сегодня сдают выпускной экзамен. Желаю удачи и… успешного трудоустройства. Остальным, до встречи через месяц.

На этих словах преподаватель развернулся и направился к своему столу. Я осталась стоять, чувствуя, как напряжение последнего спора медленно рассеивается в тишине аудитории.

Мысленно я вернулась к тому парню. Что двигало им, когда он так открыто, почти вызывающе высказывался? В нашем мире не принято так громко говорить о 2123-м. Эта дата — как шрам, который все видят, но стараются не трогать. Он всё сдвинул. Возможно, даже… мама была бы жива, если бы не те события.

Но времени на раздумья не было. Нужно было перемещаться на следующий урок — «Внешняя безопасность». Занятие прошло на удивление монотонно, даже скучно, но образ того парня с его старой коляской и спокойным, упрямым голосом так и не выходил из головы. Что-то в его тоне, в самой дерзости такого открытого высказывания, вызывало глухую, необъяснимую тревогу.

Потом были «Кибербезопасность» и «Контроль ИИ», где нас снова учили, где грань между помощью и надзором. Затем «Политика и основы системной стабильности». Всё как всегда, но сегодня информация словно проскальзывала мимо сознания, не задерживаясь.

И наконец, настал долгожданный перерыв на обед. Я не позавтракала как следует, и ТЭК каждые полчаса настойчиво напоминал о низком уровне глюкозы, белка и общем энергетическом спаде. Эти тихие, но навязчивые уведомления в ухе действовали на нервы. Интересно, почему сегодняшний день кажется таким… расслабленным? Может, потому что он действительно последний в этой бесконечной череде учёбы?

Мы договорились встретиться со Сферой в столовой. По её последнему сообщению чувствовалось, что она чем-то расстроена. Я быстро собрала вещи и выскользнула из аудитории.

Дальше начался привычный маршрут-квест: спуститься на первый этаж, пройти весь центральный холл, свернуть к боковой лестнице, подняться на второй, пересечь весь длинный коридор налево, найти предпоследнюю дверь, за ней — снова спуск на первый. Бег по этим безликим, знакомым до тошноты переходам.

И вот, последний поворот. Я толкнула тяжёлую дверь.

И попала в другой мир.

Столовая встретила меня тихим, почти медитативным гулом. Пространство, залитое мягким светом из панорамных окон, казалось, замерло в ожидании предобеденного затишья. Круглые столы, похожие на гигантские карамельные пуговицы, стояли в живописном беспорядке: одни уютно прижались к стенам, другие бесстрашно царапали блестящий пол в центре зала, словно утверждая своё право на одиночество. Стены… они были как белый холст, на который какой-то гигантский, слегка безумный ребёнок вылил целые вёдра чистого цвета: малиновый, солнечно-жёлтый, лазурный. Краски не сливались, а жили своей жизнью: яркими, дерзкими пятнами, не признающими ни линий, ни границ. Это был взрыв оптимизма, застывший в прошлом веке.

Над главным проходом парило, медленно вращаясь, гигантское голографическое меню. Буквы, составленные из сияющих частиц, предлагали: «Суп-конструктор на основе водорослей», «Синтезированные котлеты с 18 вкусами» и «Десерт “Ностальгия” — вкус, который вы не помните». Пульсирующие иконки мигали с ленивой периодичностью метронома.

Людей было мало. Горстка корсетчиков стояла у высоких стоек у окна. За одним из столов тихо беседовала пара в колясках. Тишину нарушало лишь нежное жужжание и мягкие щелчки. По залу, подобно послушным, но несколько инопланетным жукам, двигались роботы-раздатчики на низких, бесшумных колёсах. Их манипуляторы с поразительной нежностью переносили тарелки с едой, аккуратно ставя их перед посетителями. Один такой робот, похожий на серебристого муравья с подносом вместо головы, вежливо посторонился, пропуская меня, и мягко пискнул, предлагая помощь.

Я взяла стакан воды с конвейера и почувствовала странный диссонанс. Обстановка, круглые столы, уют, даже эти дурацкие яркие стены — словно сошли со старых цифровых снимков начала века. Таким, наверное, представляли себе будущее люди из двухтысячных: яркое, чистое, технологичное, но непременно человечное, с местом для беседы и случайной улыбки. Они угадали с эстетикой, но не могли представить, что главным технологическим прорывом здесь станет не еда, которую разносят роботы, а корсет, позволяющий мне просто стоять и не думать о том, как я это делаю.

Я поймала себя на мысли, что смотрю на эту почти пустую, залитую солнцем столовую как на музейную диораму. Жизнь, как в старом фильме, — подумала я. Фильме, где будущее уже наступило, оказавшись одновременно и знакомым, и бесконечно чужим. Где главным сюжетом стала не война с машинами, а тихая, повседневная победа над гравитацией собственного тела. И в этой победе было что-то невероятно грустное и прекрасное, как эти одинокие, яркие пятна на белых стенах.

От моих раздумий меня перебил звонкий и такой уже родной голос.

— Эйри, я тут, давай присядем и всех обсудим! — На последнем слове она сделала акцент, чтобы все, кто услышал, обратили внимание.

Я подошла к небольшому круглому столику и с улыбкой посмотрела на подругу:

— Любишь шокировать людей?

— Конечно, это же самое веселье, и без злого умысла, — её громкий смех отразился от стен.

Фраза «без злого умысла» на наших парах встречалась всё чаще, чем можно подумать. Она как палочка которая выручает от неуместных и незаконных фраз: говоришь её — и все тебе прощают.

— Так-с, выкладывай, — копируя нашего утреннего преподавателя, я даже поправила носом воображаемые очки, — кто обидел?

— Да… не думай об этом, пройдёт, придумаю, как всегда, что-нибудь. — Вроде бы она улыбалась, но в глазах была тоска.

— А теперь серьёзно, баллы сняли? — я задумалась.

Балльная система была во всём. Оплата шла баллами, выделенными на траты и покупки — это один вид баллов сокращённо ББ. Их я никогда не считала, потому что не нуждалась, но ими можно было не опуститься в рейтинге других баллов. Баллы за учёбу, помогали закончить учебное заведение и поступить в него. Баллы помогали при устройстве на работу и на заработок других баллов — ББ. Медицина, управление транспортом, ну и биоинженерия — всё зависит от баллов. Даже очередь на новый корсет и та зависит от баллов в учёбе. В учебных заведениях можно набрать максимум двадцать два балла за учёбу. Потом переходишь на десятибалльную систему рейтинга и всю жизнь живёшь по ней.

— Да сняли, представляешь целый балл, будто я прогуляла умышленно. — Она помрачнела, ковыряясь в тарелке.

Робот подъехал к нашему столику, и я, не глядя, взяла поднос с едой, даже не выбирая.

— Вот блин, а если пойти и объяснить? Всё же последний день, может, поймут? — Поднося ко рту ложку с искусственно выведенным и модифицированным, но безупречным овощным рагу. — Давай смотреть позитивно, для выпуска нужно 15 баллов, у тебя теперь как раз столько.

— Ты думаешь, я сразу не постаралась объяснить? Я рассказала, что расписание поменяли и что это они не правы в том, что я опоздала. — Её голос звучал очень мягко и еле слышно.