Рожденная ползать. Код крови.

Глава 5

Я открыла глаза. Солнце ярко светило в палату, и после той странной, тёмной ночи этот простой свет казался лучшим, что могло сейчас быть. Тёплые лучи из большого круглого окна легли прямо на лицо.

При дневном свете палата изменилась. Она оставалась всё той же серо-белой капсулой, но теперь краски не пугали. Белый выглядел свежим и чистым, а серый — просто спокойным фоном. Всё дышало тишиной и порядком.

Мне захотелось снова закрыть глаза, удержать это чувство покоя. Но едва я это сделала, как в темноте всплыло размытое лицо ночного гостя. Нечёткое, безэмоциональное. Только очертание и глаза, очень красивые светлые глаза. И обрывок его фразы крутился в голове.

«Он назвал имя мамы».

Неконтролируемый страх, остро пронзил солнечное спокойствие этого утра.

Я резко открыла глаза. От этого в горле запершило.

«Кто-то был здесь? Рядом? Почему он назвал имя мамы?»

Мысль, не сформированная до конца, ужалила сильнее любой физической боли. Я попыталась схватить её, собрать разрозненные осколки ночи воедино, но в этот момент дверь бесшумно отъехала в сторону.

— Папа? — я посмотрела на строгое, такое знакомое лицо, в мелких морщинках, как на карте его переживаний. — Папа, — повторила я, и губы сами растянулись в улыбке.

— Эйри! — его строгое лицо тоже смягчилось, тонкие губы чуть дрогнули. — Как ты? — в его голосе прозвучала несвойственная ему настороженная ласковость.

— Пап, я в порядке, — потрогала место за ухом, где должен был быть ТЭК. — Всё хорошо. Я цела.

— Я очень рад, — он осмотрел палату быстрым, привычно оценивающим взглядом. — Врач уже приходил?

— Да, вроде… ночью был, — я нахмурилась, пытаясь пробиться сквозь туман в памяти. — Долго я здесь?

— Три дня. Тебе провели несколько лазерных коррекций, но последствий, говорят, не будет, — он сделал шаг ближе.

— Три дня?! — я не смогла скрыть шок. Голос сорвался. — Как ты позволил, чтобы я так долго была без сознания? У меня же были дела! Планы!

— Какая ты деловая, — в его голосе мелькнула тень былой, сухой иронии. — Тебя нельзя было выводить из сна, организм должен был восстановиться. — Он нажал на панель в стене, и из неё бесшумно выдвинулась небольшая сидушка. Отец сел, оказавшись на уровне моего лица. — Так удобнее.

Он был одним из тех, кого высокий рост не украшал, а лишь подчёркивал угловатость. Его худые руки с выступающими суставами лежали на коленях неподвижно, будто вырезанные из старого дерева. Но глаза… Живые, ярко-голубые, точь-в-точь мои. Сейчас они были полны не тревоги, а того самого, хорошо знакомого, накопленного упрёка. Этот взгляд заставил меня внутренне сжаться.

— Ну вот, — промелькнуло у меня с горькой иронией. — Сейчас начнётся.

— Дорогая, — начал он, поправляя свои тёмно-седые волосы рукой, и его голос снова стал ровным, сдержанным, почти холодным. — Эти три дня были… тяжёлыми. Я вижу, ты отдохнула, и я не собираюсь тебя упрекать, не переживай.

Он сделал небольшую, но ощутимую паузу, собираясь с мыслями.

— Я хотел поговорить о том, что ты помнишь. И… — он слегка сжал губы, — о том, что ты будешь рассказывать о произошедшем.

Я удивилась.

— Пап, я всё помню. Докс подорвал…

— Не произноси имя этого бунтовщика, — резко пристав с места, но без повышения голоса остановил он меня. Глубокая морщина на лбу сжалась. — Сейчас к тебе придут из Службы Безопасности. Им ты расскажешь всё как было. Но журналистам, которые будут сегодня при твоей выписке, ты не скажешь ничего. Понятно?

Я приподнялась на локте.

— Допрос? Журналисты? — я пыталась сопоставить эти понятия в своей ещё затуманенной голове. Но те и другие… они же всё должны были видеть? Разве не так? Политика нашей Колонии — полная открытость. Пап, я не могу врать. Ты же сам хотел, чтобы я пошла в политику! Я не могу обманывать людей. Это… против наших законов. — Я тараторила, стараясь собрать бегущие слова в своей голове.

— Успокойся, пожалуйста. Именно такой реакции я и не хотел, — он пододвинулся чуть ближе, и его голос стал тише, убедительнее. — Пойми, ты уже взрослая. В нашей политике есть открытость, но…

— Но что, «но»? — перебила я, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. — Это наша Колония, наш главный шаг, мы не можем молчать о теракте против системы! Мы не можем молчать об этом!

— Я, кажется, слишком много тебе разрешал мыслить самостоятельно, — он взял меня за руку. Его пальцы были холодными. — Для всех… для всех в столовой, из-за износа несущих конструкций произошло обрушение. Старое здание. Никто ничего не взрывал. Понимаешь? Может начаться паника. Наша система безопасности во всём разберётся. Но люди не готовы снова слушать о терактах. Тем более о смертях. У нас есть опыт 2123 года. Ты тогда только родилась и не помнишь, но страх… страх и непонимание людей могут повлечь за собой настоящую беду. Понимаешь?

Я смотрела, как он тщательно подбирает слова. Как его обычно неподвижное лицо выдает легкий тик у глаза. Как бегает его взгляд, будто он проверяет, нет ли где скрытых микрофонов.

— Пап, а как же открытость информации? Твой же принцип…

— Хватит, — его голос снова стал жестким, как сталь. — Ты не ребёнок. Ты должна понимать, что… все иногда немного врут. Ради высшей цели. Ради стабильности. Ради людей, это необходимо, в политике не всё всегда гладко. Этим мы и отличаемся от большинства людей вокруг. Наше правило — правильно доносить информацию.

— Немного? — я не отступала, чувствуя, как во мне поднимается что-то чужое для меня и упрямое. — А ты не думаешь, что родственники погибших захотят знать правду? Увидеть, как погибли их близкие?

— Нет, не думаю, — он отрезал, и в его тоне не осталось ни капли сомнения. — Записей с камер не будет. Скажем, что система наблюдения в том секторе была неисправна. Вот и всё.

Он встал с сиденья, и его высокая, угловатая фигура вдруг показалась мне не могущественной, а… напряженной. Словно он держал на плечах невидимую, неподъёмную тяжесть. И в этот момент я увидела в нём то, чего никогда раньше не замечала.

— Ты… боишься? — слова сорвались с моих губ сами, тихо и отчётливо. — Пап. Чего ты боишься?

Двери снова растворились, впустив врача и двух человек в униформе.

Матовая чёрная форма облегала их фигуры, подчёркивая не сильно широкие плечи и скрытую силу. Чёрный — цвет безопасности, оттенок, который в обычной жизни давно уже никто не носит, предпочитая нейтральные или яркие тона. Тонкие очки без дужек и обтягивающие перчатки завершали образ безличной функциональности.

Первый из вошедших был как его напарник в миниатюре, такой же собранный, но его лицо не цепляло взгляд.

Но второй… Его образ в моей памяти сохранится.

Он был выше, и в его позе читалась не служебная скованность, а сдержанная, хищная грация. Его кожа, особенно на висках и вокруг глаз, была в узоре — сеткой едва заметных, тонких шрамов, не грубых, а словно от множества микроразрезов.

И его взгляд… Он был настолько холодным и сосредоточенным, что казалось, он просвечивает меня насквозь, а не просто сканирует помещение. Он не моргнул, когда наши взгляды встретились. Просто на долю секунды его зрачки чуть сузились, будто что-то фиксируя.

Почему-то мне стало неспокойно. Не от присутствия стражей порядка, а от присутствия этого конкретного человека. В его молчаливой сосредоточенности было больше вопроса, и больше потенциальной угрозы, чем в любых словах.

Врач подошел вплотную. Папа молча отступил на шаг, его отстраненность была понятнее любых слов.

— Как самочувствие? — Врач, не дожидаясь ответа, провёл рукой в биокорсете. В воздухе замерцали голограммы с цифрами. — Стабильное. Идёте на поправку.

— Да, нормально, — начала я, но он уже говорил дальше:

— Это и видно. Организм восстанавливается.

— Но почему я спала трое суток? — не выдержала я.

— Искусственная кома. Стандартный протокол при таких повреждениях, — он не отрывал глаз от графиков. — Сознание мешало бы регенерации. Перелом двух рёбер требовал полного покоя.

— Перелом? — я непроизвольно коснулась боков, но чувствовала лишь легкое онемение. — Это опасно?

Врач на миг перевёл на меня взгляд. Его губы натянулись в быстром, дежурном подобии улыбки.

— Абсолютно нет. Костная ткань усилена нановолокном. Теперь этот участок прочнее первоначального.

— Обнадеживающий медицинский юмор, — попыталась я поймать его глаза.

— Констатация факта, — безразлично ответил он и повернулся к двум молчаливым фигурам в форме. — С медицинской точки зрения препятствий нет. Пациентка готова.

Он отошёл к стене.

Высокий офицер шагнул вперёд. Его лицо не выражало ровно ничего.

— Посторонних прошу выйти, — произнёс он механическим, лишённым тембра голосом. — Для проведения беседы с пострадавшей.

Он стоял слишком прямо, его движения были лишены природной плавности. Не человек, а функциональный инструмент в униформе.

Врач, бросив последний оценивающий взгляд на показатели приборов, едва заметно кивнул и бесшумно скрылся за дверью. Внезапно стало ясно, что в палате с самого начала был ещё один человек. Отец не двигался, стоя в некотором отдалении у стены, сливаясь с белизной стен, будто призрачный хранитель. Его присутствие было настолько спокойным и незыблемым, что все до этого момента подсознательно игнорировали его, как игнорируют колонну или часть пейзажа.

Допросчик пониже, уже повернувшись ко мне, открыл рот, чтобы начать. И застыл. Словно наткнулся на невидимую, но непробиваемую стену.

Папа неспешно развернулся к ним всем телом. Медленный, плавный поворот, полный непререкаемого авторитета.

— Я, пожалуй, останусь, — произнес он. Его голос был ровным, тихим, но в нём не было и тени просьбы. Он даже не удостоил чёрные формы прямым взглядом, его глаза были где-то в пространстве над их головами.

Более рослый напарник молчал, а маленький допросчик сглотнул воздух.

— Хм… — он поперхнулся, будто крошка невидимого печенья застряла в горле. — К-конечно… Вы можете присутствовать.

— Мне ваше разрешение не требуется, — отец наконец-то опустил взгляд, но не на них, а на меня. Он показал в мою сторону рукой, жест был небрежным и в то же время безапелляционным, словно он указывал на свою собственность. — Это моя дочь.

И тогда лицо маленького допросчика преобразилось. Казалось, после этих простых слов из него выкачали всю кровь разом. Кожа на скулах и вокруг губ стала восковой, серо-пепельной. Он инстинктивно, выпрямил спину и резким, отрывистым движением поправил безупречный воротник своей матово-чёрной формы, хотя тот и так сидел идеально.

Мой отец выделялся. И дело было не только в его высоком росте, заставлявшем его слегка сутулиться. Дело было в том, что он был Верховным.

Семь Верховных ходили так всегда: в свободных, струящихся белых брюках из плотного, немнущегося полотна, которое не производили больше ни для кого. Сверху: такой же длинный, прямой пиджак свободного кроя, напоминающий древний халат или сюртук учёного-алхимика. Он не облегал, а драпировал фигуру, скрывая её линии и создавая ауру неприкосновенной, отстраненной власти. На груди, на массивной цепи из матового, почти тусклого золота, висел медальон — тяжёлый диск размером с ладонь. На нём была выгравирована лишь одна лаконичная цифра: VII.

Я с детства привыкла к этому виду. Для меня это был просто папа — строгий, далёкий, пахнущий статикой и ворчливый. Его одежда не вызывала у меня трепета, лишь лёгкое раздражение от её непрактичности. Но сейчас, наблюдая леденящий ужас на лицах людей в униформе, я увидела его их глазами.

Белое с золотом. Сочетание Верховных. Цвет небесной чистоты, которой нет места в мире, и солнечной, недоступной власти. Его одежда не была просто белой: тончайшая, почти невидимая при обычном свете вышивка золотой канителью покрывала полы пиджака, манжеты и лацканы. Узоры были замысловатыми, отчужденными: стилизованные цепи ДНК, спирали квантовых состояний, ломаные графики нейроимпульсов. Это был не декор. Это был тихий, грозный язык, говоривший о доступе к знаниям и решениям, немыслимым для тех, кто стоит в форме сейчас перед нами. Каждая золотая нить была границей, которую они не смели переступить.

Он снова перевёл взгляд на допросчиков. Тишина в палате стала плотной, давящей. Давление его статуса заполнило собой всё пространство, вытеснив даже страх. Теперь их чёрные формы выглядели не угрозой, а просто служебным инструментом, замершим перед самим воплощением Системы. Их протоколы и вопросы мгновенно обесценились, превратившись в ненужный шум.

Он подошел к изголовью моей кровати:

— Мы ждём. Делайте свою работу.

Допросчик который был повыше, кивнул, перевёл взгляд на меня. И даже в его лице я уловила дрогнувший скул:

— Мы, офицеры Службы безопасности Пятого сектора, — голос первого был лишён живой нотки, как голос синтезатора. — Номера 16732 и 17777. Наша задача — подтвердить уже собранные данные о происшествии. Вы обязаны дать показания в соответствии с Уставом Колонии и декретами Семи Верховных. — На последних словах его речь на миг замедлилась, почти незаметно. — Беседа будет записана. — Он моргнул, и оправа его очков вспыхнула тусклым зелёным светом.

Присутствие отца действовало на меня как щит. Я чувствовала себя в полной безопасности, даже если бы решила молчать. Я поправила одеяло, плотнее подтянув его к подмышкам, и слегка приподнялась на локтях.

— Конечно. Мне нечего скрывать, и я осведомлена о статье за отказ от дачи показаний, — я посмотрела на них внимательнее, отмечая одинаковую выправку. — Готова быть полезной нашей Колонии.

— Приступим. Опишите в хронологическом порядке всё, что происходило в тот день в университетской столовой.

Я начала рассказывать, стараясь быть максимально структурированной и не упустить ни одной детали. Они слушали, не перебивая. Их взгляды были прикованы ко мне, а пальцы едва заметно двигались, фиксируя информацию. На моменте взрыва голос дрогнул, в горле встал ком. Я замолчала на секунду, пытаясь справиться с нахлынувшими образами. Сердце глухо стучало в висках. Они не отреагировали на мою паузу, лишь продолжили.

— Вы назвали умершего преступника по имени. Уточните степень вашего знакомства.

— Умершего?.. Он погиб? — моя нижняя губа сама собой задрожала. Грусть и жалость накатили внезапно и не к месту.

— Вы испытываете сожаление в связи со смертью террориста? — вопрос прозвучал как удар тупым лезвием. Взгляд стал тяжёлым и оценивающим.

— Нет, это не сожаление, — я запнулась, подбирая слова, которые не могли бы быть истолкованы против меня. Внутри всё сжалось от тревоги.

— Господа, — мягко, но весомо вмешался отец. — Шок, посттравматический синдром. В её состоянии естественно испытывать диссонанс. Прошу отнестись с пониманием.

Офицеры не ответили. Они лишь в унисон, с машинной точностью, кивнули.

— Уточним: вы были с ним в близких отношениях?

— Нет. — Я выдохнула. Без отца наговорила бы лишнего. — Я знала Докса, — поправилась, — нарушителя, с детства. Но где-то два года назад наши пути разошлись.

— По какой причине?

— Без особой. Просто перестали пересекаться. Мы не ссорились, — я подняла взгляд на потолок, задумавшись на долю секунды. — Хотя… у него тогда появился новый друг, постарше. Тот жил где-то в пригороде. После этого Докс отдалился от общения со мной.

— Имя. Номер. Адрес.

— Не знаю. Честно. Я тогда была поглощена учёбой на двух факультетах. Не вникала.

— Допустим. Но вы утверждаете, что не узнали его. Как можно забыть человека за два года?

— Я не забыла. Он изменился.

— Конкретизируйте.

— Для начала, он снял корсет. Это странно, его баллы позволяли содержать хорошую модель. Плюс мы почти не пересекались в университете. Я проводила там по шестнадцать часов и даже думала, что он отчислился. И ещё… — вспомнилась его спина, широкая, будто чужая. — У него была… неестественная мускулатура. Гипертрофированная. Как у штангистов из старых спортивных архивов, но, возможно, даже больше. Это бросалось в глаза, ведь все следят за весом для корсетов. А он… он выглядел так, будто наращивал массу годами. И одевался очень просто для его статуса, в бесформенную ткань, которая только подчеркивала эту… неправильность. Вроде всё.

— Есть что добавить?

— Нет.

— Фиксация завершена. Вас могут вызвать повторно, но вероятность этого мала. — Офицер сделал шаг вперёд. — Предупреждаю: информация о подрыве не подлежит распространению. Её разглашение приравнивается к подстрекательству. Для всех это — обрушение из-за износа конструкций. Вам понятно?

— Понятно, — в голосе прозвучала язвительная нотка. — Вы правда думаете, что люди поверят в эту версию? Столько несостыковок.

Он проигнорировал мой тон.

— Люди поверят тому, что скажут в новостях. И тому, что скажем мы. Вам стоит поступить так же.

По спине пробежали мурашки. Неприятное, новое чувство. Будто меня всегда обманывали, а я лишь сейчас это осознала.

— Выздоравливайте.

Они развернулись. И я увидела их шеи. Корсеты отличались от обычных: массивнее, с усиленными пластинами, доходящими до середины затылка.

— Постойте! — Я чуть приподнялась. Их спины, угловатые и широкие, вызвали ночное страшное воспоминание. — Я кое-что ещё вспомнила.

Они повернулись синхронно, как механизмы. Слишком идеально, чтобы быть просто людьми.

— У вас есть дополнения?

— Вроде да… — На секунду мне захотелось скрыть ночного гостя. А вдруг я это придумала? — Я не уверена. Я провела во сне трое суток под лекарствами.

— Говорите. Пока не будем фиксировать.

— Мне показалось… что ночью здесь кто-то был. После осмотра врача.

— Сегодня? — Их внимание стало острым, почти физически ощутимым. — Во сколько?

— Я не уверена, точно ли это было сегодня. Поймите, я спала, препараты вводили через нанокатетер… — Я непроизвольно коснулась точки на сгибе локтя, где под кожей чувствовалась крошечная, чужая твердость.

— То есть возможно, это была галлюцинация на фоне медикаментов?

— Возможно.

— Хорошо. Проверим. — Старший повернулся к стене напротив кровати. — Открыть архив видеонаблюдения. Последние сорок восемь часов.

На стене всплыл голографический экран, показав вид сверху. Было неловко, увидеть себя со стороны, такую бледную, беспомощную, со спутанными волосами на подушке. Да ещё в таком состоянии, было странно и немного стыдно. Я на секунду отвела глаза к потолку, туда, где, наверное, была скрыта камера, но быстро вернулась к экрану.

Запись ускорили. Часы сжались в секунды, в мелькание теней от двери. Вот в кадре — врач. Его движения на записи казались такими же четкими и безличными, как и в памяти. Я невольно задержала на этом моменте дыхание, будто ожидая, что вот сейчас, сразу после него, в кадре что-то дрогнет, появится тот самый смутный силуэт, тот непонятный парень с широкими плечами. Но нет, только врач, а потом снова ускорение, пустая палата, пару раз появляется медсестра, лишь мельком заглядывая, не подходя близко к моей кровати.

Напряжение внутри меня нарастало, словно туго закрученная пружина. Каждая секунда пустого экрана лишь усиливала тревогу. Сердце начало отстукивать нервный ритм где-то в горле.

«Где же?» — настойчиво стучала мысль. Я почти физически чувствовала приближение того момента на записи. Момента, который должен был подтвердить, что я не выдумала, не спутала бред с явью.

Изображение на стене замедлилось, застыв на кадрах моего беспокойного, но одинокого пробуждения. Внутри всё оборвалось и похолодело.

Оба допросчика развернулись ко мне с пугающей синхронностью.

— Кого вы утверждаете, что видели? — его вопрос впился в сознание, как лезвие. Неужели я всё придумала?